Главная » Книги

Анненская Александра Никитична - Жорж Санд. Ее жизнь и литературная деятельность, Страница 4

Анненская Александра Никитична - Жорж Санд. Ее жизнь и литературная деятельность


1 2 3 4

уссо своим дедом, активным либералом, ораторствующим о всеобщем братстве и равноправии людей, мечтает выйти замуж за крестьянина, чтобы слиться с народом, так как в одном народе - правда и настоящая, безыскусная жизнь. Она влюбляется в Пьера Гюгенена и, заметя с его стороны взаимность, прямо и открыто признается ему в своих чувствах. Признание любимой девушки приводит Гюгенена в восторг, но этот восторг быстро исчезает. Вместе с рукой Изелы он должен получить ее богатство, а это богатство пугает его: пользоваться им для эгоистических наслаждений значило бы изменить всем своим принципам, всем своим идеалам; употреблять его на благо другим как средство для отыскания великой истины, которой он решил посвятить всю свою жизнь,- он чувствовал, что для этого ему не хватает необходимых знаний и способностей. И вот он отказывается от личного счастья, от любви и с растерзанным сердцем возвращается к своим столярным работам, к жизни простого рабочего.
   Это отречение от богатства как от источника нравственной порчи является главным мотивом и другого романа Жорж Санд - "Le meunier d'Angibault". Там герой рассказа, сын кулака, нажившего себе состояние всякими неправдами, после смерти отца раздает богатство тем лицам, которые наиболее пострадали от скаредности старика, и решает жить, зарабатывая собственным трудом. Он случайно встречается с молодой женщиной из высшего круга, они влюбляются друг в друга, но он отказывается жениться на ней, считая ее богатой. Они расстаются с болью в сердце и соединяются только после того, когда оказывается, что Марселла разорена, что она так же бедна, как и ее возлюбленный. Подчеркивая в своих героях такое презрение к земным благам, Жорж Санд, очевидно, не вполне уверена, что их образ действий должен считаться наилучшим. По крайней мере, Генрих и Марселла находят строгого критика в лице бесхитростного, честного крестьянина, мельника Анжибо. Выслушав длинную тираду Генриха в защиту бедности, он с иронией замечает: "Что это за люди, которые говорят: если бы я был богат, я стал бы дрянью, и потому я очень рад, что беден. Да разве нельзя быть богатым и в то же время хорошим человеком? Если бы вы хоть просто раздавали хлеб голодным, это все-таки было бы хорошо, и богатство в ваших руках принесло бы больше пользы, чем в руках какого-нибудь хищника". Затем он, со своей стороны, высказывает твердое желание разбогатеть и уверенность, что богатство его не испортит, что он найдет в своем уме то, чего нет в книгах: секрет своим влиянием творить правду и с помощью своего богатства делать людей счастливыми. Апостолы были такими же простыми людьми, как он, а между тем с Божией помощью оказались умнее всех мудрецов и жрецов своего времени. "О народ! Ты пророчествуешь! - восклицает Генрих, сжимая мельника в объятиях.- Для тебя Бог в самом деле сотворит чудо, и Дух Божий снизойдет на тебя! Ты не знаешь отчаяния, не знаешь сомнения! Ты сознаешь, что сердце сильнее знания, ты чувствуешь свою силу, свою любовь, ты рассчитываешь на вдохновение! Вот почему я иду среди бедных и простых искать веры и энергии, которые потерял, воспитавшись среди богатых!"
   В романе "Le peche de M. Antoine" ("Грех господина Антуана") перед нами алчный, корыстный промышленник, наживший миллионы, стремящийся к еще большей наживе и встречающий противодействие в лице своего единственного сына Эмиля. В борьбе против отца Эмиль опирается, с одной стороны, на разорившегося дворянина Антуана, который в молодости свершил тяжелый проступок, затем раскаялся, изменил образ жизни, занялся простым земледельческим трудом и стал вполне своим в крестьянской среде; с другой - на плотника Жана, лесного бродягу, браконьера, порубщика чужих лесов, завсегдатая тюрьмы, открыто восстающего против всяких эксплуататоров. Роман заканчивается попыткой Эмиля устроить вместе со своими друзьями жизнь на кооперативных началах.
   Роман "Consuelo" ("Консуэло"), вместе с продолжением его "La comtesse de Rudolstadt" ("Графиня Рудольштадтская"), можно назвать самым романтичным из романов Жорж Санд. В нем есть подземные ходы и полуразрушенные замки, и мрачные тени, бродящие по коридорам дворцов, и каталептики, обладающие даром предвиденья, и заживо погребенные. Автор переносит действие в самые разнообразные сферы жизни; он вводит читателя во дворцы и в тюрьмы, в мрачный замок богемского графа и на оживленные площади Венеции, за кулисы театра и на таинственные заседания розенкрейцеров. Действующие лица принадлежат к различным слоям общества, начиная с Фридриха II и Марии Терезии до бедной цыганки, добывающей себе пропитание пением на улице. Но среди всех разнообразных картин перипетий романа красной нитью проходит демократическая тенденция автора. Героиня романа, дочь цыганки, уличная певица, остается идеально чистой жрицей искусства и гордой плебейкой, несмотря на все искушения чувственности, корысти и тщеславия, которые ее подстерегают. Верная своим убеждениям, она отвергает любовь и титул графа Альберта, но бросается в его объятия, когда он, воскресший из своего летаргического сна, является лишенным титула и богатства, но в то же время энергичным политическим деятелем, членом таинственного братства розенкрейцеров.
   Из этого краткого очерка главных социалистических романов Жорж Санд видно, что она не имела определенного плана будущего строя общества. Перед нею носился туманный идеал общей любви, общего братства и равенства, уничтожения всех привилегий, общего, совместного труда всех на благо всего человечества; но пути для достижения этого идеала оставались для нее неясными. Потому-то герои ее ограничиваются или отречением от земных благ, или темными надеждами на лучшее будущее. Тем не менее тенденция, явно проглядывающая в этих произведениях, была встречена многими крайне недружелюбно. "На меня,- пишет она,- посыпались проклятия двух каст - дворянства и буржуазии, не говоря о духовенстве, которое в своих журналах уверяло, что я для изучения нравов рабочих хожу каждое воскресенье в предместье Парижа и возвращаюсь оттуда пьяная вместе с Пьером Перу".
   После Пьера Гюгенена "Revue des Deux Mondes", в котором она сотрудничала с самого начала своей литературной деятельности, закрыл для нее свои столбцы. Тогда она в компании с Пьером Перу, Виардо, Ламенне и Мицкевичем основала новый журнал, "Revue Independante", в котором и помещала свои последующие романы.
  
  
  

ГЛАВА X

  

Революция 1848 года.- Редактирование официозной газеты.- Реакция в провинции и в Париже.- Июньские дни.- Разочарование и уныние

   Революция 1848 года застала Жорж Санд в Париже. Принадлежа к кругу вожаков республиканской партии, она переживала вместе с ними все волнения, ознаменовавшие последние месяцы Июльской монархии, и вместе с ними торжествовала победу февральских дней. Упоение этой победы охватило ее так же, как всю республиканскую партию Франции, всю массу парижского населения. Временное правительство составилось из всем известных защитников свободы, в своих речах и своих сочинениях громивших произвол; слова "свобода, равенство, братство" появились на всех официальных бумагах, на фронтонах всех общественных зданий.
   Ледрю Роллен, получивший во Временном правительстве портфель министра внутренних дел, поручил Жорж Санд редактирование официозной газеты "Bulletin de la Republique". Она с жаром взялась за это дело и с полной искренностью поддерживала в своих статьях совершившийся переворот и республиканскую форму правления. В ее понятиях эта форма неизбежно соединялась с проведением в жизнь различных мер по улучшению нравственного и материального положения рабочего класса, по урегулированию отношений между трудом и капиталом, по облегчению условий труда. Она смело возвещала, что, покончив с прежним режимом, провозгласив себя республикой, Франция пойдет твердым шагом по пути соответствующих реформ. И правительство, органом которого служила ее газета, не опровергало ее; напротив, оно само декретировало "право на труд", т. е. признало, что государство обязано предоставлять работу всякому нуждающемуся в ней. В Люксембурге открыта была под председательством Луи Блана "правительственная комиссия для рабочих", и члены ее, избранные по жребию из рабочих разных специальностей, должны были вырабатывать и обсуждать законы для внесения их в будущее Национальное собрание.
   Вследствие промышленного кризиса, обыкновенно сопровождающего всякий государственный переворот, множество рабочих осталось без заработка, и, чтобы дать им средства к жизни, правительство организовало в огромных размерах общественные работы, так называемые Ateliers Nationnaux (общественные мастерские), где работало более 100 тысяч человек. Вся эта видимость легко могла ослеплять недальновидных идеалистов и внушать им радужные надежды на будущее. Но подобное ослепление не могло быть продолжительным. Партии, соединившиеся для борьбы с общим врагом, одержав победу, разделились, обособились, стали враждовать.
   Умеренные республиканцы, опиравшиеся на народ для уничтожения прежнего режима, по своему общественному положению и своим симпатиям не чувствовали склонности к экономическим реформам. Мечты и желания более радикальных партий и фракций пугали их, были им в высшей степени антипатичны. Став во главе правления, они первое время считали необходимым льстить победителям февральских дней, успокаивать их ложными надеждами и обещаниями. Но в этих обещаниях не было ни малейшей искренности, ни одно мероприятие Временного правительства не обнаруживало серьезного намерения улучшить положение рабочего класса. Парижские рабочие замечали это и волновались...
   Разногласие Жорж Санд с большинством членов Временного правительства ясно выразилось в тех редакционных статьях, которые она помещала в "Bulletin de la Republique" перед выборами в Национальное собрание. В этих статьях она самым резким образом настаивала на необходимости экономических реформ и убеждала избирателей подавать голоса только за тех депутатов, которые искренно и энергично пойдут по пути этих реформ. "Семнадцать лет лжи,- говорила она,- поставили торжеству истины такие препятствия, которые невозможно уничтожить одним дуновением. Если выборы не будут выражением общественной истины, а послужат только упрочению победы одной касты, тогда они приведут не к спасению, а к гибели республики. В таком случае для народа останется одно только средство спасения: новое заявление его воли, которое остановит действия фальшивого народного представительства".
   В этих словах усмотрен был призыв к новому восстанию народных масс, весьма неудобный на страницах официозного органа, и Ледрю Роллен поспешил снять с себя всякую ответственность за статью.
   Выборы в Национальное собрание дали перевес партии умеренных республиканцев, и в исполнительной комиссии, заменившей Временное правительство, уже не было места для социалистов. Редактирование официозной газеты было отнято у Жорж Санд, ходили даже слухи, что ее намерены арестовать; но она смеялась над опасениями друзей и, собираясь ехать летом в Ноган, нарочно прожила несколько лишних дней в Париже, чтобы не иметь вида человека, спасающегося от несуществующих преследований.
   В Берри она нашла реакцию в полном разгаре, и вот какими яркими красками описывает она ее в письме к одному из своих друзей: "Покидая великий очаг политических волнений, я надеялась найти нравственный покой в глухой деревне, но я ошиблась в расчете и сама бросилась в пасть льву. Здесь, в этом Берри, таком романтичном, кротком, добром и спокойном, в этой стране, которую я так люблю и где я достаточно доказала беднякам, что понимаю свои обязанности относительно их, здесь на меня смотрят как на врага рода человеческого и считают меня виновной в том, что республика не сдержала своих обещаний. Я долго не могла понять, как это я умудрилась, сама того не подозревая, играть такую важную роль, но мне все объяснили и доказали как дважды два - четыре.
   Во-первых, я принимаю участие в заговорах отвратительного старика, которого в Париже называют "Отец Коммунизм" и который мешает буржуазии продолжать осыпать народ ласками и благодеяниями. Этот негодяй, узнав, что народ страдает от голода, придумал для уменьшения общественных бедствий убить всех детей моложе трех лет и всех стариков старше 60 лет; кроме того, он хочет, чтобы люди не заключали браков, а жили по-скотски. Затем, так как я ученица "Отца Коммунизма", то я выпросила себе у герцога Роллена все виноградники, все земли своего кантона и могу вступить во владение ими когда захочу. Я поселюсь в них с гражданином "Коммунизмом", мы убьем всех детей и стариков, установим во всех семьях скотский образ жизни, будем выдавать на пропитание земледельцам по 6 су в день, а сами станем кутить за их счет.
   Не думайте, что я преувеличиваю или что я шучу, все это буквально говорится. Вот как рассуждают наши добрые и кроткие крестьяне Черной долины! Не зная их, можно подумать, что все эти нелепости зарождаются сами собой в их суеверных мозгах. Но я отлично знаю их ум и здравый смысл. Они только легковерны, как все люди, которые живут вдали от фактов. В 1789 году фантастический страх распространился, как электрический ток, по всей Франции: всюду говорили, что идут разбойники. В 1848 году место разбойников заняли коммунисты-людоеды; о них не только говорили, их показывали. Всякий кандидат, неприятный реакционерам, к какой бы республиканской фракции он ни принадлежал, превращался в коммуниста в глазах напуганного населения. История отметит в свое время эту интересную фазу нашей эпохи. Потомство с трудом поверит ей".
   Жорж Санд сильно возмущалась этой системой запугивания всегда робкого большинства, этим возбуждением одной части населения против другой, этим злоупотреблением именем учения, приверженцы которого не пытались насилием проводить в жизнь свои утопии. "Мы надеемся,- пишет она вскоре по открытии собрания,- что народное собрание с самого начала своего существования откажется от этого преследования призрака коммунизма, который является для одних недобросовестным предлогом, чтобы в зародыше погубить лучшее будущее народа, для многих других - невежественным предрассудком, избавляющим от труда понимать истинное положение вещей. Если бы у нас спросили, коммунисты ли мы, мы бы ответили: если под словом коммунизм вы подразумеваете принадлежность к той или другой секте, мы - не коммунисты. Если вы называете коммунизмом слепое стремление бороться против всякой формы прогресса, которая не является непосредственным применением коммунистических теорий; если вы называете коммунизмом заговор для захвата диктатуры, мы - не коммунисты, так как мы убеждены, что идея о лучшем строе общества может войти в жизнь только путем убеждения. Но если под коммунизмом вы подразумеваете твердое желание, чтобы путем всех законных средств, признанных общественной совестью, установить человеческие отношения на началах справедливости и внести в них этический порядок,- тогда да, мы - коммунисты и смело заявляем это в ответ на ваш честно поставленный вопрос. Если под словом "коммунизм" вы подразумеваете, что для удержания непомерного роста эксплуатации мы признаем одно только средство: государственное покровительство нуждающимся классам,- тогда да, мы - коммунисты, и вы сами станете коммунистами, как только потрудитесь изучить вопрос, грозящий существованию общества. Если под словом "коммунизм" вы подразумеваете со стороны государства просвещенную, добросовестную, искреннюю и энергичную поддержку всякого полезного коллективного труда как формы, наиболее широко и целесообразно охраняющей индивидуальную свободу и все законные интересы,- да, мы - коммунисты, и вы с каждым днем будете убеждаться, что должны также стать коммунистами!"
   Национальное собрание, избранное при условиях, так картинно изображенных Жорж Санд, естественно, видело главных врагов своих не в присмиревших реакционерах, а в тех самых массах, благодаря которым оно само явилось на свет. Первой заботой собрания и его исполнительной комиссии было стянуть в Париж и его окрестности как можно больше войск. Люксембургские совещания были признаны бесполезными, национальные мастерские закрыты, 150 тысяч рабочих остались без куска хлеба. Эти меры вызвали сильнейшее волнение. В течение четырех дней город был театром ожесточенной междоусобной борьбы. Восстание было подавлено, 14 тысяч инсургентов взято в плен и до суда отправлено на понтоны, все вожаки засажены в тюрьму или преданы суду.
   Глубокое уныние овладело Жорж Санд из-за такого неожиданного удара ее мечтам и надеждам. Как идеалистка и художница она с ужасом отступила перед суровой действительностью и навсегда отказалась от участия в политике, хотя еще года два сотрудничала в социалистическом журнале Барбье "La commune de Paris". Вот как сама она описывает свое тогдашнее настроение в предисловии к роману "La petite Fadette" ("Маленькая Фадетта"): "После печальных июньских дней, потрясенная и возмущенная до глубины души, я искала в уединении если не спокойствия, то хоть веры. Если бы я была философом, я надеялась бы, что вера в идею может успокоить ум среди ужасов современной истории, но - увы! - я не философ! Я смиренно сознаюсь, что уверенность в неизбежности лучшего будущего не смягчает в душе художника скорби, вызываемой страшными междоусобиями настоящего. Людей действия, принимающих участие в политике, охватывает при всяком положении и обороте дела лихорадка надежды или отчаяния, гнева или радости, торжества победы или горя поражения. Но для бедного поэта, для праздной женщины, которые только созерцают события, не принимая в них личного участия, при всяком конечном результате борьбы одинаково остается лишь глубокий ужас при виде пролитой крови, глубокое отчаяние при виде всей ненависти, всех оскорблений, угроз и клевет, которые поднимаются к небу, как грязный смрад от этих судорожных движений общества. В подобные минуты бурный, могучий гений, вроде Данте, пишет слезами, желчью, нервами - мрачную поэму, драму, полную мук и стонов. Нужно быть закаленному водою и огнем, подобно этому уму, чтобы останавливать свое воображение на ужасах символического ада, имея перед глазами мрачное чистилище земных страстей. В наше время художник, более слабый и более чувствительный,- отражение и эхо подобного ему поколения,- чувствует неодолимую потребность отвратить свои взоры в другую сторону и рассеять свое воображение, перенесясь к идеалу тишины, невинности, мечтательности. Он делает это, правда, по слабости, но не должен краснеть за свою слабость, так как она налагает на него известные обязанности. В те времена, когда главное зло состоит во взаимной ненависти, во взаимном недоверии людей, художник обязан воспевать кротость, доверчивость, дружбу и этим путем напоминать ожесточенным или отчаявшимся людям, что нравственная чистота, нежные чувства и первобытная справедливость еще встречаются в этом мире".
  
  
  

ГЛАВА XI

  

Романы из сельской жизни.- Жизнь в Ногане.- Марионетки.-Драмы.- Отношение к натуралистической школе,- Флобер.- Переписка.- Последние годы жизни.- 1871 год.- Смерть

  
   После декабрьского переворота (1852 г.) Жорж Санд окончательно поселилась в деревне и только изредка наезжала в Париж. Следуя своей идее о том, что в периоды общественных смут и взаимного ожесточения художник должен воспевать любовь и невинность, она от пламенных политических статей перешла непосредственно к тихим и спокойным романам из сельского быта. Романы эти отчасти грешат тем же, чем и предыдущие. В них точно так же рядом с личностями, выхваченными прямо из жизни, появляются сильно идеализованные крестьяне с благородными чувствами, возвышенными идеями, литературно приглаженным языком. Передать слог и правдивую манеру выражений крестьянина представляло для Жорж Санд непреодолимую трудность. "Если,- замечает она,- я заставлю деревенского жителя говорить таким языком, каким он обыкновенно говорит, необходимо будет переводить его речи для цивилизованного читателя, а если я заставлю его говорить так, как мы говорим, я создам несообразное существо, в котором придется предположить ряд идей, чуждых ему". К сожалению, автору не удалось избежать этой последней ошибки, и ее босоногие героини и герои в деревянных башмаках нередко рассуждают, как вполне развитые, образованные люди. Положительные типы в своих сельских романах Жорж Санд обыкновенно берет из среды деревенских пролетариев, из числа униженных, обездоленных. Такова Мария в "La mare au diable", маленькая Фадетта, Франсуа-Найденыш ("Le Champi") и пр. Ее отрицательные типы, напротив, принадлежат к деревенской аристократии: это разные кулаки и мироеды, разжившиеся, растолстевшие мужики, скряги и скопидомы, с презрением смотрящие на своих односельчан и мечтающие купить соседний замок какого-нибудь разорившегося дворянчика. Кроме этих двух крайних представителей крестьянского мира, мы встречаем в этих романах несколько очень живых портретов "хозяйственных мужиков". Это рассудительные, честные крестьяне, ставящие на первый план земледельческий труд, хранители старых обычаев и суеверий, консерваторы до мозга костей и деспоты в семье. Столкновения между этими тремя типами деревенского мира составляют канву историй, простых по завязке, дышащих неподдельной любовью к природе, к сельской жизни, к страждущему человеку.
   В Ногане Жорж Санд жила со своими детьми мирной семейной жизнью. Она всегда была нежной, любящей матерью: можно сказать, что материнская любовь была ее преобладающим чувством. Замечательно, что те мужчины, с которыми она сходилась, были почти всегда моложе ее, и в ее отношениях к ним примешивалась значительная доля материнства. Теперь это материнское чувство без всяких уклонений в сторону сосредоточилось на ее детях и на молодых родственниках и родственницах, воспитываемых в ее доме. Особенно нежная привязанность соединяла ее с сыном Морисом. Она относилась к нему, скорее, как старшая сестра и подруга, чем как мать и наставница; искренно и несколько преувеличенно восхищалась она его талантом в живописи, разделяла его страсть к минералогии и ботанике и проводила с ним целые дни в собирании и составлении разных коллекций; а когда он вздумал устроить в Ногане театр марионеток, она увлеклась этой выдумкой едва ли не больше него самого. Она писала пьесы для этих представлений, шила костюмы для кукол, придумывала декорации. Все члены семьи и друзья, гостившие в Ногане, принимали участие в представлениях, и Жорж Санд "угощала" ими приезжавших гостей, считая, что это должно доставлять им величайшее удовольствие. Крестьяне и соседи-помещики удивлялись, как могут образованные люди увлекаться такой ребяческой забавой, но Жорж Санд находила, что эта забава переносит ее в какой-то сказочный мир, дает ей возможность жить как бы двойной жизнью: с одной стороны, реальной, действительной, с другой - фантастической.
   Маленькие пьески, которые она составляла для своих марионеток, навели ее на мысль писать для большого театра. Она начала с переделки своего собственного романа "Franсois le Champi", и пьеса эта имела успех в театре. После того она написала еще несколько пьес, частью вполне оригинальных, частью заимствованных из ее собственных романов. Драматические произведения ее, в общем, гораздо слабее романов. Ее пьесам недостает сценичности, живости действия; ее действующие лица слишком много рассуждают, слишком умно разговаривают, и это надоедает зрителю.
   Лучшей из ее пьес считается "Le marquis de Villemer" ("Маркиз Вильмер"), переделка из ее романа того же названия; но при написании ее она пользовалась помощью опытного драматурга - Александра Дюма. Для постановки своих пьес в театре Жорж Санд надобно было бывать в Париже, и она приезжала туда обыкновенно на месяц, на два. Этим временем она пользовалась, чтобы поддерживать и расширять свои знакомства в литературном и артистическом мире. В салоне ее собирались писатели различных направлений, художники, актеры, музыканты. И теперь так же, как в молодые годы, она не умела быть царицей гостиной, не умела держать нити светской беседы. Ее гости обыкновенно свободно разбивались на группы, а сама она присоединялась к той из групп, которая казалась ей интереснее. Несмотря на отсутствие блеска и остроумия в ее разговоре, все внимательно прислушивались к ее суждениям, высказываемым обыкновенно с полной искренностью и правдивостью. На литературных обедах Парижа она была по-прежнему желанной гостьей, хотя и не принимала активного участия в тех искрящихся остроумием беседах, которые там велись. Этот избыток остроумия, эта способность литературной молодежи вечно и надо всем шутить и насмехаться часто утомляли ее, и она с нетерпением ждала минуты, когда разговор примет более серьезное направление. Молодая натуралистическая школа, возникшая во Франции к началу 60-х годов, не могла сочувственно относиться к идеалистическому направлению Жорж Санд. Золя говорит, что ее романы представляют не что иное, как прекрасную ложь, что, читая их, он чувствует, точно стоит вверх ногами.
   Жорж Санд признавала достоинства нового направления, к родоначальнику которого, Бальзаку, она всегда относилась с уважением, почти с восторгом; но она не соглашалась с мнением некоторых критиков, утверждающих, что писатель может не иметь собственных убеждений, что он должен только как зеркало отражать факты и образы. "Нет, это неправда,- говорила она,- читатель привязывается к писателю как личности, любит его или возмущается им, он чувствует, что перед ним живое лицо, а не мертвое орудие". Ее удивляло, почему молодые писатели "видят и изображают жизнь так, что все честное в сердце болезненно возмущается". "Я согласна, что Фелье и я - мы, каждый со своей точки зрения, пишем скорее легенды, чем романы нравов,- говорит она в одном письме к Эдмону Абу,- но мне хотелось бы, чтобы вы делали то, чего мы не умеем; вы хорошо знаете все раны и язвы общества; вдохните же чувство силы в ту среду, которую вы изображаете так правдиво!"
   Со многими из представителей новой школы она была лично знакома и дружна. Особенную симпатию выказывала она Флоберу, может быть, потому, что он был несчастлив и ей приходилось ободрять и утешать его. В ее "Переписке" помещено несколько писем, в которых она выясняет противоположность между своим способом творчества и его и уговаривает Флобера обращать больше внимания на идею, чем на форму. "Я все удивляюсь, почему вы работаете с таким трудом,- говорит она,- неужели это кокетство с вашей стороны? Не думаю... Что касается слога, я обращаю на него гораздо меньше внимания, чем вы. Ветер играет моей старой арфой по своему произволу. Она издает то высокие, то низкие ноты, то полные, то слабые звуки; мне это, в сущности, все равно, только бы явилось вдохновение. В себе самой я ничего не нахожу, это оно поет по своей воле, худо ли, хорошо ли - не знаю. Одна мысль может утешать нас: если даже мы сами не что иное, как музыкальные инструменты, это все-таки недурное положение, и чувствовать, как нечто звучит в нас,- это ощущение ни с чем не сравнимое... Пусть же ветер свободнее играет вашими струнами. Вы слишком много работаете, вам нужно почаще давать волю этому нечто". Некоторое время спустя она журит его за то же с дружеской бесцеремонностью: "Ты читаешь, обдумываешь, трудишься больше, чем я и многие другие. Ты во сто раз богаче нас всех. Ты богач, а жалуешься, как бедняк. Подайте Христа ради нищему, у которого тюфяк набит золотом, но который хочет питаться одними выточенными фразами и отборными словами... Но, глупый человек, поройся в своем тюфяке и живи на свое золото. Питайся идеями и чувствами, накопленными у тебя в голове и в сердце; слова и фразы, форма, которой ты так дорожишь, явится следствием этого питанья. Ты смотришь на нее как на цель, а она сама есть результат". "Сохрани свое поклонение форме, но занимайся больше сущностью. Не считай, что истинная добродетель - избитая фраза в литературе. Создай ей представителя, пусть честный и сильный человек явится среди безумцев и идиотов, которых ты любишь осмеивать. Уйди из пещеры реалистов и вернись к настоящей реальности, в которой прекрасное мешается с безобразным, тусклое - с блестящим, но где стремление к добру всегда находит свое место и свое применение".
   В Ногане у Жорж Санд почти постоянно гостил то кто-нибудь из ее близких знакомых, то какой-нибудь больной артист или художник, которому надобно было поправить здоровье. Она очень любила, чтобы к ней приезжали гости из Парижа, но не всегда умела разыгрывать роль любезной хозяйки. Если мысли ее были чем-нибудь заняты, она не могла отрешиться от них и болтать с гостем о том, что его интересовало. Нередко посетитель находил вместо любезной приветливости рассеянную молчаливость, сильно смущавшую его. Рассказывают такой анекдот о приеме, оказанном ею Теофилю Готье, когда он в первый раз приехал к ней в Ноган. Она приглашала его самым настойчивым образом, и он был уверен, что своим приездом доставит ей величайшее удовольствие. Каково же было его разочарование, когда она встретила его без всяких изъявлений восторга, с вялым, утомленным видом. Разговор между ними не клеился, так как она давала на всё короткие рассеянные ответы и наконец даже совсем ушла из комнаты для каких-то хозяйственных распоряжений. Парижанин, считавший, что принес великую жертву, приехав в провинциальную глушь, рассердился, схватил свою шляпу, трость, чемодан и хотел тотчас же уехать обратно. Один из друзей Жорж Санд, бывший при этом, поспешил предупредить ее. Она сначала никак не могла понять, в чем дело, а когда поняла, пришла в ужас и отчаяние. "Да отчего же вы не сказали ему, что я - дура!" - вскричала она. Ее привели к Теофилю Готье. Начались объяснения; при виде ее неподдельного горя он понял, что вышло недоразумение, и охотно остался. Жорж Санд вела постоянно обширную переписку. Кроме друзей и близких знакомых, на письма которых она всегда отвечала очень охотно и обстоятельно, ее осаждали просьбами всякого рода. Хотя она не изменила своим республиканским убеждениям, но было известно, что Наполеон III относился к ней с уважением и доверием. Поэтому к ней постоянно обращались с просьбами походатайствовать за того или за другого политического преступника, похлопотать, чтобы одного вернули из ссылки, другому смягчили наказание, третьему разрешили жить во Франции. "Когда я ничего не могу сделать, я не отвечаю,- рассказывает она.- Но если есть хоть малейшая надежда, я делаю попытку и должна сообщить об этом просителям". Один разряд писем она никогда не оставляла без ответа: это были письма разных начинающих писателей, просивших у нее советов и указаний или присылавших ей на просмотр и на разбор свои произведения. Она добросовестно прочитывала все доставляемые ей рукописи и прямо, откровенно высказывала о них свое мнение. Советы ее молодым писателям сводились, главным образом, к одному: учитесь, изучайте природу и жизнь! Если писатель не собрал заранее запаса серьезных сведений по какой бы то ни было отрасли знания: по истории, естественным наукам, политической экономии или философии,- его перо будет работать в пустом пространстве; чтобы труд его не пропадал даром, он должен прилагать его к сопротивляющейся материи, должен, обрабатывая свой сюжет, смотреть на него не с условной, банальной точки зрения, а гораздо глубже, рисовать свои картины на прочном фоне. "У вас есть инстинкты и вкусы художника,- пишет она при разборе одного из присланных ей произведений,- но вы можете каждую минуту убедиться, что художник, исключительно художник - бессилен, то есть посредствен или безумен. Вы думаете, что можете производить, не накопив. Вы думаете, что для этого довольно собственного размышления и чужих советов. Нет, этого слишком мало. Надобно многое пережить, многое изучить, многое переварить; надобно испытать любовь, страдание, ожидание и все время учиться, учиться! Одним словом, прежде чем биться на шпагах, надобно уметь хорошо фехтовать. Искусство - вещь священная, чаша, к которой можно приступить только после поста и молитвы. Забудьте его, если не можете одновременно заниматься и серьезным изучением, и первыми опытами творчества".
   Постоянная переписка, на которую Жорж Санд смотрела как на некоторую общественную обязанность, часто утомляла ее. "Надеюсь, что после смерти я попаду на какую-нибудь планету, где не буду уметь ни читать, ни писать!" - шутя говорила она друзьям.
   И между тем до конца жизни она продолжала свою литературную деятельность. "Писать романы для меня наслаждение,- говорила она,- за ними я отдыхаю от всех других дел". Литературная работа всегда давалась ей очень легко. Фантазия ее работала неутомимо, а над отделкой формы она никогда много не трудилась. Одним из ее последних произведений были "Бабушкины сказки" ("Contes d'une grand'mere"), которые она посвятила своим внукам. Эти внуки, дети ее сына, составляли отраду ее старости. Она сама учила их читать, придумывала им игры, забавляла их своими рассказами.
   Самое лучшее понятие о последних годах жизни Жорж Санд дает ее письмо в ноябре 1869 года к Луи Ульбаху, хотевшему поместить в журнале статью о ней.
   "Моя жизнь за последние 20 лет не представляет ничего интересного,- пишет она,- это старость вполне спокойная и счастливая в кругу семьи, омрачаемая, впрочем, иногда личными скорбями, утратами и смертями да общим гнетом, от которого все мы, и вы, и я, терпим одинаково. Я потеряла двух моих любимых внуков, дочь моей дочери и сына Мориса. Но у меня осталось еще двое внучат от его счастливого брака. Я люблю свою невестку почти так же, как сына. Я поручила им управление всем нашим имением. Время мое проходит в играх с детьми, в больших прогулках и ботанических экскурсиях летом (я до сих пор неутомимый ходок) и в писании романов, когда удается посвятить этому часа два днем и часа два вечером. Я пишу легко и с удовольствием. Если вам интересно знать мое материальное положение, я легко могу определить его, мои счета не запутаны. Я заработала своим трудом около миллиона франков, но ничего не скопила. Я все раздала, за исключением 20 тысяч франков, которые отложила, чтобы в случае болезни детям не пришлось тратиться на мое лечение. Не знаю, удастся ли мне сохранить этот капитал: наверно, найдутся люди, которым он понадобится, и, если я буду чувствовать себя достаточно здоровой и сильной, чтобы восполнить его, он уйдет от меня. Не говорите об этом никому, чтобы я могла подольше сохранить его. Средством к жизни служит мне теперь, как служил и всегда, мой труд, и я смотрю на этот способ жизни как на самый счастливый: не знаешь никаких материальных хлопот, не боишься воров. Теперь, когда нашим хозяйством заведуют дети, я имею возможность делать маленькие экскурсии по Франции: у нас, во Франции, есть много неизвестных уголков, которые нисколько не хуже далеких заграничных местностей. Я нахожу в этих уголках рамки для своих романов. Я люблю видеть то, что описываю. Хотя бы мне приходилось сказать о какой-нибудь местности всего два-три слова, все-таки приятно воскрешать ее в своей памяти: таким образом имеешь меньше шансов ошибиться. Все это, друг мой, слишком заурядно; чтобы заинтересовать такого биографа, как вы, следует быть великой, как пирамида египетская. Но я не хочу возвеличиваться. Я просто добродушная женщина, которой приписывали совершенно фантастическую необузданность натуры. В прежнее время мне ставили в вину, что я не умела любить страстно. Я всю жизнь любила нежно и, кажется, можно бы этим удовлетвориться. Теперь, слава Богу, от меня не требуют большего, и те, кто меня любит, несмотря на отсутствие блеска в моей жизни и моем уме, не жалуются на меня. Я осталась веселой; у меня, правда, не хватает инициативы, чтобы возбуждать веселость, но я умею помогать веселиться. У меня, вероятно, есть большие недостатки; но я, как все люди, их не замечаю. Не знаю также, есть ли у меня хорошие качества и добродетели. Кто поступает хорошо, не может этим хвалиться, он только логичен и ничего больше; кто поступает дурно, тот сам не понимает, что делает; если бы он был умнее, он действовал бы иначе. Я не верю в зло, я верю лишь в невежество..."
   Последние годы жизни Жорж Санд были омрачены франко-прусской войной и парижскими событиями 1871 года. В своем "Journal d'un Voyageur pendant la guerre" ("Дневник путешественника во время войны") она картинно описывает все бедствия, причиненные войной даже в тех местностях, которых не коснулась нога неприятеля. По поводу парижских событий она пишет: "Я значительно переработала свой характер, я затушила бесполезные и опасные вспышки его, я засеяла свои вулканы травой и цветами, которые росли хорошо, я воображала, что весь свет может просветиться, исправиться или удержаться от зла... я проснулась от этого сна... А все-таки нехорошо отчаиваться... Надеюсь, все это пройдет. Но я болею болезнью моего народа и моей расы". "Будем плакать кровавыми слезами над нашими иллюзиями, над нашими ошибками,- говорит она в письме к госпоже Адан.- Наши принципы могут и должны оставаться неизменными, но применение их удаляется". "Постараемся не умирать! - восклицает она в другом письме.- Я говорю, точно должна прожить еще долго, и забываю, что я - уже старуха. Не все ли равно? Я буду жить в тех, кто останется после меня!"
   Жорж Санд скончалась в Ногане 8 июня 1876 года, сохранив до конца жизни энергию мысли и живость фантазии.
  
  
  
   Галерея женских образов в произведениях Жорж Санд. Составлена библиофилом Жакобом. 24 гравюры на стали, выполненные Робинсоном (H. Robinson) c рисунков первых художников-иллюстраторов
  
  
  
   Жорж Санд. George Sand
  
  
  
   Edmee
  
  
  
   Valentine
  
  
  
   Louised
  
  
  
   Mezial
  
  
  
   Juliette
  
  
  
   Pauline
  
  
  
   Genevieve
  
  
  
   Jeult
  
  
  
   La Marquise
  
  
  
   Lelia
  
  
  
   La Lavinienne
  
  
  
   Mattea
  
  
  
   Metella
  
  
  
   Jiovana
  
  
  
   Naam
  
  
  
   Lavinia
  
  
  
   La Marquise
  
  
  
   Indiana
  
  
  
   Noun
  
  
  
   Fernande
  
  
  
   Marthe
  
  
  
   Consuelo
  
  
  

Источники

  
   1. George Sand. Histoire de ma vie.
  
   2. Caro. George Sand.
  
   3. George Sand. Souvenirs de 1848.
  
   4. Paul Lindau. Alfred de Musset.
  
   5. Georg Brandes. Die Literatur des neunzehnten Jahrhunderts in ihren Hauptstromungen.
  

Другие авторы
  • Энсти Ф.
  • Репнинский Яков Николаевич
  • Петров-Водкин Кузьма Сергеевич
  • Михайлов А. Б.
  • Киплинг Джозеф Редьярд
  • Кельсиев Василий Иванович
  • Лонгинов Михаил Николаевич
  • Попов Александр Николаевич
  • Гиппиус Владимир Васильевич
  • Боткин Василий Петрович
  • Другие произведения
  • Веневитинов Дмитрий Владимирович - Разбор статьи о "Евгении Онегине", помещенной в 5-м N "Московского телеграфа"
  • Чуйко Владимир Викторович - Шекспир, его жизнь и произведения
  • Постовалова В. И. - Умное делание и умная молитва
  • Мережковский Дмитрий Сергеевич - М. Ю. Лермонтов поэт сверхчеловечества
  • Байрон Джордж Гордон - Стихотворения
  • Рони-Старший Жозеф Анри - Рони: биографическая справка
  • Ободовский Платон Григорьевич - Стихотворения
  • Д-Эрвильи Эрнст - High Life
  • Катков Михаил Никифорович - О нашем нигилизме по поводу романа Тургенева
  • Короленко Владимир Галактионович - Воззвание к американцам
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
    Просмотров: 288 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа