Главная » Книги

Басаргин Николай Васильевич - Воспоминания, Страница 9

Басаргин Николай Васильевич - Воспоминания


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

- октябрь 1856 г. Ока фиксирует начало написания "Журнала". В дальнейшем "Журнал" в какой-то степени выполнял функции дневника и мемуаров, будучи органически связанным с "Записками" и являясь их своеобразным продолжением.
   "Переехавши в Россию и поселясь в деревне, где у меня много свободного времени, а особенно зимою,- писал Басаргин,- я решился продолжать мои записки" (наст. изд., с. 260).
   К осени 1859 г. относится запись Басаргина в "Журнале": "Более четырех месяцев я не прибавлял ничего к моим записям. Летнее время и некоторые занятия по устройству моего жилища и хозяйства отвлекли меня от этого". Судя по содержанию "Журнала", Басаргин писал его до конца нояб. - начала дек. 1859 г., о чем говорят его ссылки на "последний" номер "Московских ведомостей", под которым он имел в виду газету от 22 нояб. (см. примеч. 37), и на четвертую часть статьи В. П. Безобразова, опубликованную в первой ноябрьской книге 24-го тома "Рус. вестника" за 1859 г. (см. примеч. 38).
   2 Речь идет о М. И. Муравьеве-Апостоле.
   3 Машенька - племянница Николая Васильевича, дочь его брата Александра Васильевича Басаргина.
   4 Ольга Ивановна - еще одна племянница декабриста, дочь его второго брата Ивана Васильевича Басаргина.
   5 Басаргин очень удачно и точно определил сущность взаимоотношений ялуторовских декабристов, как "какое-то братство - нравственный и душевный союз". Участники этого дружеского кружка не только часто собирались и проводили вместе досуг. Они, по свидетельству И. И. Пущина, выписывали коллективно различные периодические издания, занимались просветительской деятельностью (Пущин И. И. Записки о Пушкине. Письма, С. 243).
   Кроме названных Басаргиным декабристов в Ялуторовске жили вдовы их товарищей А. В. Ентальцева, Д., И. Кюхельбекер (жена М. К. Кюхельбекера) и до 1853 г. В. К. Тизенгаузен, с которыми ссыльные поселенцы поддерживали самые дружеские отношения.
   6 Арцимович Виктор Антонович (1820-1893), действ, статский советник. В 1854-1858 гг. был тобольским губернатором, а в 1858-1861 гг. - калужским. С 1862 г. сенатор, с 1863 г. вице-председатель Государственного совета Царства Польского.
    
   7 Менделеев Павел Иванович, младший брат Дмитрия Ивановича Менделеева (1834-1907).
   8 Пелагея (Полина), дочь умершего в 1844 г. декабриста Николая Осиповича Мозгалевского. С 1848 г. она воспитывалась в семье Басаргина. В 1858 г. вышла замуж за Павла Ивановича Менделеева.
   9 Скорее всего, Басаргин подразумевал старшего сына И. Д. Якушкина Вячеслава (1824-1861), который был человеком болезненным. В письме к Н. Д. Фонвизиной И. И. Пущин писал 16 нояб. 1856 г.: "Послезавтра снимаюсь с якоря. <...> Ты уже знаешь, что Евгений [младший сын И. Д. Якушкина.- И. П.] 11-го числа уехал. <...> И. Д. [Якушкин.- И. П.] со мной Не может ехать. Вячеслав все болен" (Пущин И. И. Записки о Пушкине. Письма. С. 316). 8 янв. 1857 г. Басаргин писал из Ялуторовска Е. П. Оболенскому о том, что "здесь они [С. П. Трубецкой и Свербеевы.-И. П.] застали одного Якушкина, который все еще не может выехать и вряд ли выедет прежде февраля. Впрочем, Вячеслав, видимо, поправляется, и теперь нужна только одна большая осторожность, чтобы ему привыкнуть на воздухе и не простудиться" (ИРЛИ. Ф. 606. No 2).
   10 Дорохова Мария Александровна (1811-1887), воспитательница дочери И. И. Пущина, двоюродная сестра декабриста Ф. Ф. Вадковского и 3. Г. Чернышева, в конце 40-х - начале 50-х гг. директриса иркутского женского института. Была невестой декабриста П. А. Муханова, который умер 12 февр. 1854 г. накануне свадьбы. В конце 50-х - начале 60-х гг. директриса нижегородского женского института.
   11 Е. И. Якушкин, у которого в то время находился отец - И. Д. Якушкин, давний товарищ Басаргина, проживал по адресу: Мещанская часть, дом Абакумова, недалеко от церкви св. Филиппа.
   12 Закревский Арсений Андреевич (1783-1865), тр., командир Отдельного Финляндского корпуса, ген.-губернатор Финляндии (1823-1830), московский ген.-губернатор (1848-1859), реакционер-крепостник.
   13 И. Д. Якушкин в силу правительственного запрета жить в столицах и не имея пристанища, вынужден был принять приглашение друга юности Николая Николаевича Толстого (1794-1872) и поселиться в его имении с. Новинки Тверской губ. Там Якушкин прожил до 6 июня 1857 г., когда ему по состоянию здоровья разрешили приехать для лечения в Москву, где он и скончался 11 авг. того же года.
   14 Н. В. Басаргин заблуждался относительно того, что Александр II якобы не знал о полицейском надзоре за амнистированными декабристами и о запрещении им жить в Петербурге и Москве. Все притеснения, которым подвергались вернувшиеся из Сибири "апостолы свободы", делались по распоряжению царя, или с его согласия.
   15 Студенческие "беспорядки" в Киевском университете в 1850-е гг. были явлением довольно частым. Они возникали как следствие грубого обращения администрации со студентами или являлись результатом их столкновений с военными. "Какой дух вызывал эти столкновения - вопрос пока не разрешенный,- писал А. Ф. Кистяковский - наблюдательный современник и активный участник студенческих выступлений.- Почему <...> частые столкновения между несколькими военными и несколькими студентами волновали все киевское студенчество, это следует приписать Корпоративному духу, господствовавшему тогда между студентами" (Киевская старина. 1895. No 1. С. 11). Попечитель Киевского учебного округа Н. Р. Ребиндер, назначенный на эту должность 12 апр. 1856 г., объяснял студенческие волнения нравственным упадком молодежи, который относил ко времени управления краем и учебным округом ген. от инфантерии Д. Г. Бибиковым (1837- 1852). "В его время,-писал Н. Р. Ребиндер,- заметно было стремление подавить всякую мысль, заглушить все благородные человеческие стремления, заставить силою одного страха повиноваться воле главного начальника" (ЦГИА. Ф. 1657. Оп. 1. Д. 28. Л. 1 об. Любезно сообщено В. П. Павловой).
   Случай, о котором упоминал Басаргин, произошел в начале апр. 1857 г. Студент-медик Яровицкий, скорее всего защищаясь от опасности быть укушенным, ударил собаку, принадлежавшую полковнику Бриммену. Тот "набросился на студента Яровицкого с бранью, позвал недалеко стоявших около его квартиры дворников и служителей, которые его [Яровицкого.- И. Я.] схватили, тащили и вообще учинили над ним насилие" (Киевская старина. 1895. No 1. С. 11-12). Физическая расправа над Яровицким вызвала волну возмущения в студенческой среде. На следующий день около 300 студентов, выследив полковника Бриммена, избили его в театре. Вслед за этим последовали аресты зачинщиков. Для разбирательства дела в Киев был послан инспектор Министерства просвещения фл.-адъютант гр. В. А. Бобринский. По приговору специальной следственной комиссии исполнители насилия были приговорены к отдаче в солдаты. Однако Александр II распорядился "виновных, которые уже имели звание лекаря, послать на службу в отдаленные губернии" (там же, с. 12-13). Пострадал некоторым образом и Н. Р. Ребиндер, которого в авг. 1858 г. перевели в Одессу, правда, на ту же должность, а вместо него попечителем Киевского учебного округа назначили Н. И. Пирогова.
   16 Ребиндер Александра Сергеевна (1830-1860), старшая дочь С. П. Трубецкого.
   17 Имелась в виду сестра первой жены Н. В. Басаргина - Софья Яковлевна Мещерская, в замужестве Бутович.
   18 Как это ни странно, Басаргин единственный из декабристов несправедливо и ошибочно отреагировал на бракосочетание И. И. Пущина с Н. Д. Фонвизиной, которое состоялось 22 мая 1857 г. Нельзя не согласиться с С. Я. Штрайхом, что "пятидесятидвухлетняя Наталия Дмитриевна в браке с Пущиным вовсе не жертвовала собой. <...> Подобно тому, как Пущин в Наталии Дмитриевне, так и Фонвизина искала в нем нравственную поддержку для себя. К Пущину ее влекло и чувство многолетней симпатии" (Штрайх С. Я. Декабрист И. И. Пущин // Пущин И. И. Записки о Пушкине. Письма. С. 36).
   19 Суть дела изложена в докладной записке декана юридического факультета Московского университета профессора С. И. Баршева, поданной Александру II сразу же после событий. В ней говорилось: "29 сентября [1857 г.-И. П.] 13 человек студентов поляков собрались отметить день рождения одного из своих товарищей. Квартальный поручик Симонов и унтер-офицер Сергеев вторглись в квартиру и были оттуда выпровожены силой. Тогда они собрали ночных дворников, каких-то бродяг, взломали двери и избили студентов. Одного из них Симонов за ноги стащил по лестнице вниз. Этим Симонов не ограничился и уговорил частного пристава Морозова с помощью полицейской команды арестовать всех студентов. При этом Симонов поджигал студентов возгласами: "Бей ляхов-бунтовщиков" - и стал бить связанных нагайкой. В результате избиения четверых студентов, изуродованных и обезображенных, положили в университетскую клинику".
   Записка заканчивалась весьма эмоциональной сентенцией: "Оскорбив самым наглым образом студентов и публично опозорив их мундир, полиция в лице их оскорбила весь университет, который и является в этом деле настоящим истцом. Закон карает не только преступников, но и укрывателей преступления. В таком гнусном деле полиция заслуживает примерного наказания" (ЦГИА, Ф. 1101. Оп. 1. Д. 618. Л. 1-2 об.).
   Либеральная интеллигенция была возмущена диким разгулом полицейских чинов. 15 окт. 1857 г. А. В. Никитенко записал в дневнике: "Общий голос, что молодые люди в этом деле вели себя превосходно. Даже враги университета во всем винят полицию. Все с нетерпением ждут решения государя (Никитенко А. В. Дневник. Т. 1. С. 461).
   Однако в хоре протеста громче всех прозвучал голос "Колокола", издатели которого считали "дело это чрезвычайно важным", поскольку "мы узнаем по нем, что такое в самом деле правительственное направление в России" (Герцен. Т. 13. С. 79).
   Под воздействием общественного мнения поручик Симонов, квартальный надзиратель Морозов, частный пристав Цвилинев, частный врач Лилеев были отданы под военный суд. Студент Ганусевич, более всего пострадавший, и его товарищи освобождены от ответственности (ЦГИА. Ф. 1101. Оп. 1. Д. 618. Л. 2 об.).
   Однако главные виновники полицейского произвола московский обер-полицмейстер ген.-майор А. А. Беринг и его покровитель "московский паша" А. А. Закревский остались в стороне. В связи с этим Герцен опубликовал в "Колоколе" заметку под названием "Москва", в которой писал: "Закревский отстоял Беринга, и он остается московским обер-полицмейстером. Вот вам и либеральный император, вот вам и сила общественного мнения" (Герцен. Т. 13. С. 89). И все же под нажимом широкого общественного недовольства Александр II в янв. 1858 г. уволил А. А. Беринга в отставку (ЛН. Т. 62. С. 370).
   20 Имелся в виду рескрипт Александра II от 20 нояб. 1857 г. прибалтийскому ген.-губернатору В. И. Назимову, в котором говорилось о необходимости дворянам этого края приступить к составлению проектов "об устройстве и улучшении быта помещичьих крестьян". Вслед за тем последовали рескрипты петербургскому ген.-губернатору П. Н. Игнатьеву (1797-1879) и нижегородскому губернатору А. Н. Муравьеву.
   По свидетельству современника событий Д. Никифорова, бывшего в то время плац-адъютантом при коменданте древней столицы, "достигшая в Москве весть об адресе виленского дворянства, подавшего его вследствие старания генерал-губернатора Назимова, разразилась над Москвой подобно громовому удару" (Воспоминания Д. Никифорова. Москва в царствование императора Александра II. М., 1904. С. 41).
   Первые высочайшие рескрипты, как об этом доносил царю шеф жандармов В. А. Долгоруков, произвели грустное и тревожное впечатление. Хотя, по предварительным слухам, все этого распоряжения ожидали, но, выраженное официально, оно озаботило тех, которые прежде одобряли означенную меру. Большая часть помещиков смотрит на это дело как на несправедливое, по их мнению, отнятие у них собственности и как на будущее разорение" (ЦГАОР. ф. 109. Он. 223. Д. 23. Л. 123. Ср.: Зайончковский П. А. Отмена крепостного права в России. М., 1968. С. 87).
   21 Торжественное собрание - обед в Купеческом клубе Москвы, о котором писал Басаргин,- состоялось 28 дек. 1857 г. На нем присутствовали 180 активных сторонников освобождения крепостных крестьян "сверху". Одним из инициаторов проведения собрания явился К. Д. Кавелин, который загодя приехал для этой цели из Петербурга в Москву. Кроме него в числе активных организаторов обеда были М. Н, Катков, М. П. Погодин и В. А. Кодорев.
   По замыслам устроителей обеда - собрания, оно должно было решить две задачи: во-первых, публично продемонстрировать признательность и верноподданнические чувства царю за провозглашение им начала подготовки крестьянской реформы, а во-вторых, содействовать единению представителей различных течений среди либеральной интеллигенции, иначе говоря, по выражению М. Н. Каткова, "примирению и соединению всех литературных партий" (Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. Спб., 1901. Т. 15. С. 472).
   Обед прошел в восторженно-монархическом духе. "Одна мысль, - писал М. Н. Катков,- господствовала в этом собрании, мысль о царе" (Рус. вестник. 1857. Т. 12. Ч. 2. С. 205). С речами-тостами в честь Александра II выступили М. Н. Катков, А. В. Станкевич, Н. Ф. Павлов и К. Д. Кавелин. Уже по окончании обеда вместо заготовленной речи с кратким словом обратился к присутствующим В. А. Кокорев. Подробный отчет о торжественном обеде и текст непроизнесенной речи В. А. Кокорева были опубликованы в журнале "Русский вестник" (1857, т. 12, ч. 2, с 203-212 и 212-217). Но обед не достиг целей, которые ставили перед ним его организаторы. Он, во-первых, не привел к объединению либеральной интеллигенции, поскольку славянофилы отказались участвовать в нем, а во-вторых, правительство неодобрительно отнеслось к попытке западников активно включиться в решение крестьянского вопроса.
   22 Н. В. Басаргин оказался очень точно информирован о настроениях и действиях А. А. Закревского. Как вспоминал на склоне лет В. А. Кокорев, вскоре после обеда 28 дек. 1857 г. "граф Закревский прислал за мной и наговорил мне в самых желчных выражениях таких страхов и ужасов и таких угроз, что я счел за лучшее выслушать все их молча без всяких возражений" (Кокорев В. А. Воспоминания давно прошедшего // Рус. архив. 1885. No 3. С. 268-269). А. А. Закревский требовал от В. А. Кокорева прекратить всякого рода деятельность, связанную с подготовкой освобождения крестьян.
   Однако угрожающее предупреждение ген.-губернатора не остановило В. А. Кокорева. Он почувствовал особый вкус к политическим банкетам, своеобразным манифестациям и 16 янв. 1858 г. устроил у себя дома обед, на который пригласил свыше 100 человек и среди них тех, кто не был 28 дек. 1857 г. в Купеческом клубе. 18 янв. 1858 г. А. А. Закревский доносил В. А. Долгорукову о том, что на обеде 16 янв. Кокорев, а также славянофилы Кошелев и Самарин читали подготовленные речи. Перед окончанием обеда В. А. Кокорев, напомнив, что 19 февр. исполняется трехлетие царствования Александра II, "предложил для выражения верноподданнической любви и преданности к его величеству собраться в этот день на обед". Это предложение было встречено одобрительно, и сразу же началась подписка на участие в нем (Попельницкий А. З. Запрещенный по высочайшему повелению банкет в Москве 19 февр. 1858 г. // Голос минувшего. 1914. No 2. С. 202).
   Узнав о намерении Кокорева организовать в здании Большого театра грандиозный банкет, на котором предполагалось участие свыше 1000 человек, А. А. Закревский забил тревогу. Московский ген.-губернатор обратился к шефу жандармов за разъяснением, должен ли он "допускать вперед митинги наподобие заграничных и публичные политические обеды с речами об эмансипации, которые, подобно речам Кокорева, не успокаивая умов, только раздражают страсти и тем затрудняют спокойное и разумное обсуждение предложенного ныне дворянству государственного вопроса" (там же, с. 202-203).
   В. А. Долгоруков незамедлительно передал донесение А. А. Закревского царю, и Александр II распорядился: "Не дозволять вообще публичных политических собраний или обедов с произнесением речей о государственных вопросах" (Дружинин Н. М. Москва и реформа 1861 г. // История Москвы. М., 1954. Т. 4. С. 25).
   На этом закончилась банкетная кампания первых лет царствования Александра II с целью "завоевать умеренную свободу слова" (там же, с. 25).
   23 Вероятно, Басаргин в этом случае основывался на слухах, которые усиленно муссировались в Москве участниками обеда 28 дек. 1857 г. Так, М. Н. Катков писал М. П. Погодину 10 янв. 1858 г.: "Из Петербурга до сих пор слухи благоприятные. Государь выразился о наших речах весьма благосклонно. Они были представлены ему в рукописи. <...> В Москве мнения разделились: одни и очень сильно защищают нашу манифестацию, другие продолжают еще злобствовать" (Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. Т. 15. С. 492). Однако какого-либо официального поощрения выступавшим со стороны царя не последовало.
   24 Текст речи Александра II от 31 авг. 1858 г., обращенной к московскому дворянству, впервые на русском языке был опубликован 21 окт. 1858 г. в No 230 "Санкт-Петербургских ведомостей". Но до этого он появился на французском языке в газете "Le Nord". Вообще выступление Александра II получило широкую огласку, и сразу же текст его стал распространяться в списках. 6 окт. 1858 г. Семевский писал отцу: "Здесь ходит по рукам речь государя московскому дворянству. В благородных сильных словах он сильно распушил их за медлительность и неохоту в крестьянском деле" (ИРЛИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 41. Л. 650 об.).
   А. И. Герцен с одобрением отнесся к назиданиям царя московскому дворянству. 7 окт. 1858 г. он писал сыну: "Дошла ли до тебя речь Александра II к московскому дворянству? Он их оборвал отлично за то, что они не хотят освобождать, и речь велел напечатать. Если не читал (я думаю, "Nord" у вас есть), я посылаю сегодня" (Герцен. М., 1962. Т. 26. С. 214). Под впечатлением выступлений Александра II перед дворянством Нижегородской и особенно Московской губ. Герцен, по всей вероятности, написал предисловие к "Материалам по крестьянскому вопросу", опубликованным в 26-м листе "Колокола" 15 окт. 1858 г. (Порох И. В. А. И. Герцен в русском освободительном движении 50-х годов XIX в. // Дисс. доктора ист. наук. Саратов, 1977. С. 246-247).
   25 Басаргин не совсем точно датирует обращение московского дворянства к Александру II с просьбой разрешить "учредить Комитет по крестьянскому делу". Такой адрес был принят 7 янв. 1858 г. на общем собрании предводителей, а также депутатов дворянства Московской губ. и сразу же отправлен царю (Воспоминания Д. Никифорова. С. 60). 16 янв. последовал рескрипт на имя московского ген.-губернатора А. А, Закревского. Однако начал свою деятельность московский комитет по крестьянскому делу только 26 апр. 1858 г.
   26 Басаргин дословно привел текст из книги известного ученого-статистика, географа и историка Константина Ивановича Арсеньева (1789-1865) "Начертание статистики Российского государства" (Спб., 1818, ч. 1, с. 106-107), не заключив его в кавычки.
   27 Д. И. Менделеев.
   28 В Нижнем Новгороде Александр II пробыл с 17 по 21 авг. 1858 г. и 19 авг. выступил перед губернским дворянством (Татищев С. С. Император Александр II. Его жизнь и деятельность. Спб., 1911. Т. 1С. 311-312).
   29 В архивных документах Басаргина текст упомянутой записки составляет дело под названием "Об устройстве железной дороги от г. Тюмени до р. Камы" (ЦГАОР. Ф. 279. Оп. 1. Д. 179). Суть ее кратко изложена в "Журнале". Кроме того, об этом же Басаргин писал в "Записке о развитии промышленности и торговли в Сибири" (там же, д. 176).
   30 Айгунский договор между Россией и Китаем был подписан 16(28) мая 1858 г. Согласно ему левый берег Амура от истоков р. Аргуни до самого устья закреплялся за Россией.
   31 Муравьев Николай Николаевич (1809-1881), ген.-губернатор Восточной Сибири (1847-1861). С его деятельностью связано изучение и освоение Дальнего Востока. В 1854-1855 гг. руководил экспедициями по Амуру вплоть до его устья перед окончательным разделом близлежащей территории между Россией и Китаем. В 1858 г. Н. Н. Муравьев возведен в графское достоинство с присоединением к его фамилии приставки "Амурский". Кроме того, произведен в ген. от инфантерии (Барсуков Н. П. Граф Николай Николаевич Муравьев-Амурский. М., 1891. Кн. 1. С. 527- 528). С 1861 г. член Государственного совета.
   32 Гасфорд Густав Христианович (1794-1874), в 1851-1861 гг. ген.-губернатор Западной Сибири.
   33 Басаргин преувеличивал свободу печати. Если в янв. 1858 г. Главный цензурный комитет разрешил специальными "Правилами" вести печатную полемику относительно проектов освобождения крестьян и по ряду других вопросов "государственной и правительственной деятельности", то в дальнейшем в течение года издал десять секретных распоряжений, ограничивающих эти "Правила". Так, после опубликования в четвертой книжке "Современника" за 1858 г. проекта К. Д. Кавелина 22 апр. того же года последовал циркуляр, предписывающий цензорам не пропускать статьи, "кои могут волновать умы и помещиков и крестьян", и обращать "строгое внимание на дух и благонамеренность сочинений" (Герасимова Ю. И. Из истории русской печати в период революционной ситуации конца 1850-х - начала 1860-х гг. М., 1974. С. 40-70).
   34 Басаргин имел в виду австро-итало-французскую войну 1859 г. и ее последствия, связанные с подъемом национально-освободительного движения, направленного на объединение Италии.
   35 По всей видимости, Басаргин имел в виду царский указ от 16 янв. 1858 г., согласно которому уменьшались выплаты на капиталы, внесенные в Опекунские советы, с 5 до 4% (ПСЗ. Собр. 2-е. Т. 33. No 32689. С. 46). Мотивировалось это тем, что скапливающиеся в кредитных учреждениях значительные капиталы "не могут доставить надлежащего движения" и быть использованы для развития экономики страны (там же, т. 32, No 32082, с. 604-605).
   36 Откликами на этот указ явились статья Е. И. Ламанского "Вклады в банках или билеты непрерывного дохода? Виды на усовершенствование кредитных установлений" (Рус. вестник. 1859. Т. 20. С. 221-244) и редакционное сообщение в "Экономическом указателе" И. В. Вернадского (вып. 46 от 16/28 нояб. 1857 г., с. 1106-1107).
   37 22 нояб. 1859 г. в No 278 "Моск. ведомостей" сообщалось о том, что 10 нояб. в Пскове Александр II обратился к местным дворянам с речью, в которой благодарил их за сочувственное отношение к призыву правительства принять участие в подготовке крестьянской реформы. "Теперь это дело,- заявил царь,- <...> подходит к концу".
   38 Статья известного экономиста и публициста Владимира Павловича Безобразова (1828-1889), впоследствии академика и сенатора,- "Аристократия и интересы дворянства. Мысли и замечания по поводу крестьянского вопроса" - была опубликована четырьмя частями в 19, 21, 23, 24-м томах "Рус. вестника" за 1859 г. По содержанию она представляет собой изложение взглядов умеренно-либеральной интеллигенции на решение крестьянского вопроса и связанных с ним преобразований в сфере гражданско-политических отношений. Исходный тезис ее гласил: "Упразднение крепостного права, очевидно, влечет за собой преобразование в общественных и государственных условиях жизни не только крестьян, но и помещиков. Если это преобразование совершится в таком направлении, которое будет содействовать улучшению быта крестьян, то оно должно неминуемо сопровождаться улучшением и в быте помещиков" (т. 19, кн. 1, с. 68-69).
   Басаргину, вероятно, особенно понравилась конкретная программа решения крестьянского вопроса, выдвинутая В. П. Безобразовым. Она была изложена в следующих шести пунктах: 1 - освободить крестьян и ликвидировать принудительные формы эксплуатации последних (т. 24, кн. 1, с. 31); 2 - размер выкупных платежей должен определяться состоянием помещичьего хозяйства (там же, с. 32); 3 - государство обязано помочь выкупной операции (там же); 4 - освобождение крестьян провести с наделением их землей (там же); 5 - "отказаться от тяжкого гнета всех без изъятия искусственных привилегий вотчинной власти и искать вознаграждение за нее в правильной системе самоуправления" (там же, с. 33); 6 - "приготовить себя и грядущие поколения к исполнению такой задачи успехами умственного развития и воспитанием духа самостоятельности и гражданского характера" (там же, с. 34).
   Осуществление выдвинутой программы должно было, по мнению Безобразова, обеспечить естественные потребности русского дворянства, которые, как он считал, "можно назвать и интересами всего русского общества" (там же). Социально-экономическое сочинение Безобразова привлекло внимание Главного цензурного комитета. В специальном цензорском обзоре о нем отмечалось, что притязания автора, лишенные "прочной основы на русской почве, противны всем народным верованиям и убеждениям, наконец, несогласные <...> с общим духом и понятиями самого дворянства, могут волновать лишь людей крайне близоруких или ослепленных страстями. Тем не менее, такие признания, очевидно, терпимы быть не могут, и потому необходимо зорко следить, чтобы они не находили Себе пищи даже в общих и отвлеченных рассуждениях по вопросам государственного права (ЦГИА. Ф. 869. Оп. 1. 1859. Д. 70. Л. 1-2 об.).
   Статья Безобразова вызвала недовольство у Александра II как "несообразная с духом <...> государственных учреждений" (там же). В связи с этим Главный цензурный комитет 23 дек.
   1859 г. издал циркуляр, запрещающий публикацию "статей, касающихся прав дворянства" (Сборник постановлений и распоряжений по цензуре с 1720 по 1862 год. Спб., 1862. С. 449-450). За разрешение напечатать статью Безобразова цензор А. Н. Драшусов был по распоряжению царя уволен 31 дек. 1859 г. Герцен, получив сведения о цензурных преследованиях В. П. Безобразова, поместил в разделе "Смесь" 62-го листа "Колокола" от 1 февр. 1860 г. заметку, в которой говорилось: "Правда ли, что В. Безобразову, как некогда Чаадаеву, запретили писать,- отчего не запретили ему думать, быть умным человеком и пр.?" (Герцен. Т. 14. С. 234).
  

Воспоминания об учебном заведении для колонновожатых и об учредителе его генерал-майоре Николае Николаевиче Муравьеве 1)

  
   Недавно случилось мне прочесть краткую биографию генерал-майора Николая Николаевича Муравьева 2), изданную в 1852 году некоторыми из бывших его воспитанников. Она была напечатана в немногих только экземплярах и предназначалась как предмет воспоминания для тех, кто находился некогда в его учебном заведении 3). Будучи одним из воспитанников этого заведения, я с истинным удовольствием прочел эту маленькую брошюру, напоминавшую мне давно минувшее былое. Вместе с тем она подала мне мысль изложить некоторые собственные мои воспоминания о незабвенном для меня корпусе колонновожатых и о достойном во всех отношениях его учредителе и начальнике.
   Сорок два года тому назад я приехал в Москву семнадцатилетним юношей, чтобы начать свое служебное поприще. Не имея определенной цели, при весьма недостаточном образовании, без всякой протекции и при материальных средствах самых ничтожных, но с пламенным желанием посвятить себя умственному и честному труду, я некоторое время не знал, на что решиться и как начать свой трудный путь самостоятельной жизни. Матери у меня не было (я лишился ее три года тому назад), и с ее кончиною прекратилось мое ученье. Три лучшие года юности я, как говорится, бил баклуши у отца в деревне. Он был человек уже пожилой, чрезвычайно добрый, но с устарелыми помещичьими понятиями и считал образование скорее роскошью, чем необходимостью. Я же сам, достигнувши 17-летнего возраста, позаботился о том, чтобы сделать из себя что-нибудь годное. Когда я передал отцу мое намерение, он не противился, с чувством благословил меня и снабдил небольшою суммою денег.
   Прибывши в столицу, я сообразил мои финансовые средства и, уверившись, что при строгой экономии я могу кое-как прожить ими год-другой, решился поступить вольным слушателем в Московский университет, чтобы потом держать экзамен. Явясь к тогдашнему ректору И. А. Гейму 4), я получил от него записку о дозволении посещать лекции. На другой день рано утром я был уже в классе, но, пришедши гораздо прежде профессора, так был возмущен неприличным поведением и дерзостью некоторых подобных мне юных слушателей, что с прискорбием должен был отказаться от университетских лекций и возвратился домой, не зная, что с собою делать.
   Я уже было хотел поступить на службу в Сенат и оставить намерение докончить свое воспитание, но, встретясь случайно с А. А. Тучковым 5), только что произведенным по экзамену из пажей в офицеры Квартирмейстерской части, и узнав от него о существовании корпуса колонновожатых, в котором тогда воспитывался его родной брат, я решился поступить в это заведение. Тучков по просьбе моей согласился охотно сам представить меня генералу Муравьеву.
   На другой день поутру мы отправились с ним к Николаю Николаевичу. С первых слов этого доброго и достойного человека нельзя было не почувствовать к нему сердечного влечения. Расспросив меня с участием обо всем, до меня относящемся, и вникнув во все подробности моего положения и моего воспитания, он с отеческою заботливостью объяснил мне все, что требуется для поступления в корпус и что ожидает каждого из воспитанников его при хорошем или худом прилежании и поведении. К счастию моему, рассказав ему откровенно мои скромные познания в русском и французском языках, в истории, географии и арифметике, я был им обнадежен, что они достаточны, чтобы выдержать экзамен для поступления в его учебное заведение, и он тут же согласился принять меня учащимся с тем, чтобы, по представлении свидетельства о дворянстве, допустить к испытанию в колонновожатые.
   В следующее утро я уже сидел на классной скамейке. Преподававший офицер (Н. Ф. Бахметев) был предуведомлен генералом и, сделав мне легкое испытание в арифметике и русской грамматике, объявил, что я поступаю в его класс, т. е. последний или, лучше сказать, малолетний.
   В этом классе я был старше всех летами, и, признаюсь, мне было как-то совестно сидеть с детьми. Всех нас было человек около тридцати. Класс наш был самый шумный и далеко не отличался прилежанием. Преподавателю стоило много труда объяснять ученикам предмет свой и наблюдать за тишиною в классе. Юные товарищи мои, из коих некоторые были богатые матушкины сынки, не очень боялись своего наставника, который, в свою очередь, был еще сам так молод, что легко понимал их невнимательность к его увещаниям и снисходительно извинял многое. Самое главное наказание было: оставление в классе без обеда. Редко проходил день, чтобы кто-нибудь не подвергался этому наказанию.
   Помню, с каким, бывало, уважением мы смотрели на воспитанников высших классов и как завидовали, смотря в двери, до прихода офицера, на учащихся 3-го класса, когда они повторяли свои уроки, чертя мелом на черной большой доске геометрические фигуры или решая алгебраические задачи. Все это казалось нам недоступною премудростию. И как благодарны мы были, когда кто-нибудь из них приходил к нам и с самодовольною улыбкою объяснял какое-нибудь нехорошо понятое нами правило арифметики.
   В корпусе было всего пять классов: четвертый класс, или самый последний (в брошюрке он назван приуготовительным), 2-е отделение третьего класса, 1-е отделение третьего класса, второй и первый. В год проходился весь курс математики, необходимой для офицерского экзамена, так что колонновожатый, который выдерживал каждый раз переводный из класса в класс экзамен, мог пройти весь курс в один год и удостоиться испытания в офицеры. Но если кто хотя один раз оставался в прежнем классе, тот уже только в следующий год мог быть выпущен. Вот почему юные товарищи мои в 4-м классе не слишком заботились об учении. По летам их нельзя было произвести в офицеры, и потому они не старались переходить в высшие классы. Что же касается до меня, то, сознавая всю пользу и собственную выгоду в прилежном учении, я решился во что бы то ни стало выдерживать каждый раз переходные экзамены, и как я вступил в корпус при начале курса, то и надеялся в течение года пройти все, что требовалось для офицерского экзамена.
   Кроме математики преподавались и другие науки. В 4-м проходилась или, лучше сказать, повторялась русская грамматика, священная история, кроме того, мы писали под диктовку по-русски и по-французски и занимались черчением и ситуационною рисовкою. В 3-м - российская и всеобщая история, география, полевая фортификация и рисовка. Во 2-м- долговременная фортификация, всеобщая история, черчение и рисование планов, правила малой и средней съемки с объяснением употребления инструментов. Наконец, в 1-м - тактика, краткая военная история, геодезия, правила большой съемки {Распределение предметов преподавания впоследствии несколько изменилось, как видно из упомянутой брошюры, а равно часы преподавания и другие подробности.}. Военную историю и тактику читал сам генерал, и надобно было видеть, с каким всегда удовольствием шли к нему в класс. Объяснял он чрезвычайно ясно, говорил увлекательно, примешивал в свою лекцию множество любопытных и поучительных анекдотов из своей долговременной военной жизни, и все это передавалось им с таким добродушием, с таким знанием дела и понятий каждого из его слушателей, что его лекции считались не учением, а скорее отдохновением и приятною поучительною беседою.
   Сначала мне было очень трудно не отставать от преподавания и идти вместе с теми, которые слушали его во второй и третий раз. Я просиживал целые ночи за учебными книгами и за грифельною доскою. Во 2-е отделение 3-го класса я выдержал испытание хорошо и был переведен, но в этом классе, где по части математики все было для меня ново, требовались с моей стороны большие усилия, чтобы не отставать от преподавания. Напряженные занятия, ночи, проводимые без сна, тревожная забота, чтобы выдержать предстоящий экзамен,- все это подействовало на мое слабое и без того здоровье. К этому присоединилась простуда, и я серьезно занемог грудною болезнью и кровохарканьем.
   Делать было нечего, следовало лечиться и оставаться дома {Жили мы по своим домам и ежедневно ходили в классы, в дом генерала. Колонновожатые - как юнкера - не имели права ездить, а должны были ходить пешком и только в 15° морозу позволялось им надевать шинели. Я строго соблюдал эти правила (с конца января 1818 г. я был уже колонновожатым) и простудился, путешествуя четыре раза в день, в одном мундире, от Каменного моста на Большую Дмитровку и обратно.}. Но и тут я не хотел запускать ученье и оставлять надежды на переход в следующий класс. Подружившись с некоторыми из колонновожатых высших классов, я просил одного из них ежедневно навещать меня и повторять со мною каждую новую лекцию, без меня пройденную. Вместе с тем я обложил себя учебными курсами и таким образом на болезненном одре следил за преподаванием. Надобно заметить здесь, что в нашем заведении между взрослыми воспитанниками существовала такая связь и такое усердие помогать друг другу, что каждый с удовольствием готов был отказаться от самых естественных для молодости удовольствий, чтобы передавать или объяснять товарищу то, что он или нехорошо понимал, или когда случайно пропускал лекцию. Сами даже офицеры на дому своем охотно занимались с теми, кто просил их показать что-нибудь непонятное им. Случалось даже обращаться за пояснениями к самому генералу, и он всегда с удовольствием удовлетворял нашу любознательность. Этот дух товарищества и взаимного желания помогать друг другу был следствием того направления, которому он умел подчинить наши юные умы. В это время помощником генерала и инспектором классов был его сын, штабс-капитан гвардейского Генерального штаба М. Н. Муравьев, нынешний министр государственных имуществ 6). Он заметил, что некоторые из колонновожатых в низших классах иногда ложно сказываются больными и пропускают лекции, свободно гуляя по столице. Для прекращения этого беспорядка он испросил у отца своего разрешение отправлять показывающихся больными в военный лазарет. Это распоряжение сильно оскорбляло наше самолюбие, и мы считали его в высшей степени несправедливым. Как нарочно, я занемог в это самое время и получил записку от дежурного офицера, что если завтра не явлюсь в классы, то буду отправлен в больницу. Такая строгость сильно меня огорчила. Мне казалось, что прилежанием моим я представил достаточное ручательство в моем ревностном желании учиться и что распоряжение, относящееся более до малолетних учеников, не следовало бы применять ко мне, Сверх того, по общему понятию, отправление в больницу унижало меня в глазах прочих. К тому же в лазарете я не мог продолжать своих домашних учебных занятий, да и товарищ мой не мог уже посещать меня. Все это ужасно как меня взволновало, и, не зная, как поступить, я решился отправиться прямо к генералу и объяснить ему мое положение. Хотя тогда мне уже сделалось несколько лучше, но я был еще так слаб, что едва мог одеться. По бледному, исхудалому лицу моему можно было судить о моей тяжкой болезни. Идти пешком я не мог и на этот раз считал себя вправе нарушить запрещение ездить. Закутавшись в шинель, сел я на извозчика и велел ехать прямо к Николаю Николаевичу. Это было после обеда. Я подъехал к крыльцу; никого не встретив и войдя в залу, попросил дежурного доложить о себе; генерал сейчас же вышел и, увидев меня, с сожалением и участием спросил, что мне надо. С волнением, почти со слезами, рассказал я ему об оскорблении, которое чувствовал, и о том, как мало заслужил подобную строгость. Добрый Николай Николаевич, видя, что я говорю правду и что лицо мое служит явным этому доказательством, старался меня успокоить, обещая до совершенного моего выздоровления оставить меня дома, не требуя никаких донесений и доказательств о моей болезни. Он обещал вместе с тем сказать об этом сыну и в заключение взял с меня слово не выходить с квартиры до тех пор, пока совсем не оправлюсь.
   Успокоенный его словами и участием, я возвратился домой в веселом расположении духа. Как будто целая гора свалилась с плеч моих. После этого я продолжал лечиться и по-прежнему заниматься. Когда же выздоровел, то наступила уже масленица, и в классах начались экзамены. Явясь к генералу, я рассказал ему, что в продолжение болезни учебные занятия мои не прекращались, и просил дозволить мне вместе с прочими держать экзамен в 1-е отделение 3-го класса, с тем, однако ж, чтобы мой экзамен отложить до первого дня великого поста, потому что в свободные дни масленицы я успею еще лучше себя к нему приготовить. Он охотно согласился на это, и таким образом, благодаря снисходительности Николая Николаевича, его участию к моему положению, а вместе с тем и радушному усердию моего товарища, я перешел в свое время в высший класс.
   Все это я говорю для того только, чтобы показать, как добр и снисходителен был Николай Николаевич, как он знал каждого из своих воспитанников и как умел привлечь к себе их сердца. Найдутся, конечно, люди и теперь, а тогда их было еще больше, которые утверждают, что одною только строгостию можно дойти до хороших результатов при воспитании юношества. Генерал Муравьев и его учебное заведение служат неопровержимым доказательством противного. Без преувеличения можно сказать, что все вышедшие из этого заведения молодые люди отличались - особенно в то время - не только своим образованием, своим усердием к службе и ревностным исполнением своих обязанностей, но и прямотою, честностью своего характера. Многие из них теперь уже государственные люди, другие - мирные граждане; некоторым пришлось испить горькую чашу испытаний 7), но все они - я уверен - честно шли по тому пути, который выпал на долю каждого, и с достоинством сохранили то, что было посеяно и развито в них в юношеские лета.
   При поступлении моем в корпус колонновожатых штаб его был следующий: начальником ген.-майор Н. Н. Муравьев, помощником его сын, гвардии Генерального штаба штабс-капитан М. Н. Муравьев; офицерами-преподавателями: гвардии подпоручик Петр Иванович Колошин, Квартирмейстерской части подпоручик Христиани, Вельяминов-Зернов и Бахметев. Вскоре был второй выпуск. Из вновь произведенных были оставлены в корпусе прапорщики Зубков, Крюков и князь Шаховской. Бахметев же и Вельяминов-Зернов выбыли из корпуса. В 4-м классе математику преподавал сначала Бахметев, а потом Зубков и временами кн. Шаховской. В обоих отделениях 3-го класса Крюков и князь Шаховской, во втором Христиани, в первом Колошин. Тактику читал сам генерал, полевую и долговременную фортификацию Колошин. Он же и Шаховской - всеобщую и русскую историю и географию. Рисование и черчение сначала Христиани, а потом прикомандированный к корпусу капитан Диаконов. Сверх того, Колошин и Христиани исправляли по временам должность помощника инспектора, а прочие офицеры по очереди дежурили по корпусу. Летом 1818 года колонновожатый Лачинов, бывший в Персии с генералом Ермоловым, был произведен за отличие и оставлен при корпусе.
   С ноября до начала мая корпус находился в Москве. Классы и чертежная помещались во флигеле дома, принадлежавшего генералу, на Большой Дмитровке. Самый дом был тогда занят Английским клубом, и одну из пристроек его на дворе занимал Николай Николаевич. Все колонновожатые и офицеры жили на своих квартирах. Первые получали по 150 руб. асе. в год жалованья, а последние по чинам их. Классы начинались в летние месяцы в 8 часов утра, а в зимние в 9 и продолжались до 12 и до часа. После обеда же от 2 до 6-ти. Следовательно, учились всего восемь часов в день. Математические лекции были ежедневно по одной для каждого класса, но иногда и по две. Рисовальный общий класс тоже каждый день. Прочие по три раза в неделю; но иногда случалось, что и последние преподавались ежедневно. Вообще на это не было положительного правила. Так как все предметы преподавались по программе, то случалось иногда, что в одном предмете преподаватель оканчивал курс, а в другом он же, или другой, был еще далеко от конца. Тогда лекции последнего учащались. Наблюдали только, чтобы к приблизительно назначенному времени преподавание всего, что входило в программу каждого класса, оканчивалось одновременно, и тогда начинались переводные экзамены. Те, которые выдерживали их, поступали в высший класс, а с оставшимися и вновь поступившими из низшего класса начинался прежний курс. В мае месяце колонновожатые отправлялись под надзором офицеров в село Осташево - имение генерала Муравьева в 100 верстах от Москвы, по Волоколамской дороге. Там размещались они в деревне по крестьянским квартирам. В то же время приезжал туда и сам генерал. Тут начинались летние занятия, фронтовое ученье, съемка и т. д. Для прочих классов, кроме второго, научные занятия с приездом в Осташево прекращались, по 2-му классу преподавание продолжалось до окончания всего классного курса. Те из колонновожатых этого класса, которые оказывались, по экзамену, достойными к переводу в первый, предназначались, вместе с находившимися уже в нем, к офицерскому экзамену, и им всем около половины сентября, т. е. в то время, когда кончались летние занятия, начиналось преподавание предметов, входящих в программу первого класса. В Осташево обыкновенно оставались до начала зимы, или, лучше сказать, до окончания всего курса первому классу; так что по возвращении в Москву первоклассные колонновожатые в корпусе уже не учились, а занимались у себя повторением всего пройденного в продолжение года и приготовлением к офицерскому экзамену, который, смотря по обстоятельствам, бывал иногда в декабре, иногда в январе и феврале месяцах {То, что я говорю здесь, относится к 818 и 819 годам, когда я был в корпусе сначала колонновожатым, а потом офицером и преподавателем. После меня, т. е. от марта месяца 820 и 824 года, делаемы были некоторые изменения, а наконец и самый корпус переведен в Петербург.}.
   Вообще жизнь в Осташеве и летние занятия очень нам всем нравились. На квартирах у крестьян мы помешались по двое и по трое. Каждый избирал себе в товарищи того, с кем он был более близок, кто более сходился с ним в характере и в образе мыслей. При атом входили в расчет и обоюдные финансовые средства. Богатые обыкновенно жили поодиночке или с такими же богатыми. Имевшие ограниченные способы находили равных себе по состоянию. Хотя многие из колонновожатых были люди зажиточные, даже богачи и знатного аристократического рода, но это не делало разницы между ними и небогатыми, исключая только неравенства расходов. В этом отношении надобно отдать полную справедливость тогдашнему корпусному начальству. Как сам генерал, так и все офицеры не оказывали ни малейшего предпочтения одним перед другими. Тот только, кто хорошо учился, кто хорошо, благородно вел себя, пользовался справедливым вниманием начальства и уважением товарищей. Замечу здесь, что всего чаще даже попадались под взыскание молодые аристократы. Имея более средств, они иногда позволяли себе юношеские шалости, за которые нередко сажали их под арест. Между нами самими богатство и знатность не имели особенного весу, и никто не обращал внимания на эти прибавочные к личности преимущества. Да и сами те, которые ими пользовались, нисколько не гордились этим, никогда не позволяли себе поднимать высоко голову перед товарищами, которые, в свою очередь, не допустили бы их глядеть на себя с высоты такого пьедестала.
   Вот порядок, который был заведен во время пребывания нашего в деревне. Все колонновожатые были разделены на несколько отделений, человек по 10 и по 12. Начальником каждого назначался один из старших колонновожатых первого класса. Обязанность его состояла в том, чтобы наблюдать за воспитанниками своего отделения. В 9 часу вечера он должен был собрать и вести свое отделение на перекличку к дежурному офицеру и потом, по пробитии зори и по сигналу из пушки, обойти в 10 часов всех своих колонновожатых, осмотреть, дома ли каждый из них, и потушить у них огонь. Потом все начальники отделений вместе отправлялись к дежурному офицеру и рапортовали ему или об исправном состоянии всего, что подлежало их надзору, или доносили о том, если что о

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
Просмотров: 234 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа