Главная » Книги

Батюшков Константин Николаевич - В. Кошелев. Приятный стихотворец и добрый человек, Страница 2

Батюшков Константин Николаевич - В. Кошелев. Приятный стихотворец и добрый человек


1 2

рижимает...
  
   В отличие от Д. Давыдова, Батюшков не стремится к созданию образа героя-гусара. Он отказывается от агитационных начал, пародируя стилистическую эклектику "Певца..." Жуковского (в сатире "Певец, или Певцы в Беседе Славенороссов"). В отличие от Ф. Глинки, он почти не привносит фольклорных, солдатских мотивов в свои стихи. Расходясь с распространенными классицистическими "призывами" и "маршами" ("Марш русской гвардии" С. Марина, "Солдатская песня" И. Кованько и др.), он не развивает и традиционных "победных" мотивов. Точность и реалистичность изображения войны, умение в нескольких штрихах раскрыть ее народный характер, передать мироощущение русского солдата - вот характерные черты военной поэзии и прозы Батюшкова.
  
   5
  
   Летом 1814 года Батюшков вернулся в Петербург, на набережную Фонтанки, в дом Муравьевых:
  
   Я сам, друзья мои, дань сердца заплатил,
   Когда, волненьями судьбины
   В отчизну брошенный из дальних стран чужбины,
   Увидел, наконец, Адмиралтейский шпиц,
   Фонтанку, этот дом... и столько милых лиц,
   Для сердца моего единственных на свете!..
   ("Странствователь и Домосед")
  
   Но здесь его ждали новые огорчения: болезни, разрыв с Анной Фурман, воспитанницей Олениных, которую поэт полюбил еще до ухода в армию.
   В 1815 - 1816 годах Батюшков по-прежнему ведет страннический образ жизни: Петербург, Хантоново, Вологда, Каменец-Подольский, Москва, снова Хантоново... Он переживает острейший духовный кризис. "Скажи мне, - пишет он Жуковскому, - к чему прибегнуть, чем занять пустоту душевную; скажи мне, как могу быть полезен обществу, себе, друзьям!.. К гражданской службе я не способен. Плутарх не стыдился считать кирпичи в маленькой Херонее; я не Плутарх, к несчастию, и не имею довольно философии, чтобы заняться безделками. Что же делать? Писать стихи? Но для того нужна сила душевная, спокойствие, тысячу надежд, тысячу очарований и в себе, и кругом себя..."
   В этот период к Батюшкову приходит литературный успех и слава "первого поэта" России. Но пишет он все меньше, и пишет совсем не то, чего от него ожидают. Он отказывается от сатир и эпиграмм. Он вовсе уходит из "веселых цветников" анакреонтики. В его творчестве появляются философские и религиозные размышления ("К другу", "Надежда"), мотивы трагической любви ("Разлука", "Пробуждение", "Элегия") и извечного разлада художника-творца с действительностью ("Гезиод и Омир, соперники", "Умирающий Тасс").
   Картина общей дисгармонии, истоки которой лежат в самом человеке, становится предметом большой стихотворной сказки Батюшкова "Странствователь и Домосед", где поэт (полемизируя с лозунгом Жуковского "Наше счастье в нас самих!") подверг сомнению возможность осуществления "положительных" идеалов вообще. Батюшков признавался, что в этой сказке он "описал себя, свои собственные заблуждения - и сердца, и ума моего" (из письма к П. А. Вяземскому). "Странствователь и Домосед" - это история жителя афинского предместья Филалета, который, в отличие от своего брата Клита, честолюбиво стремится к славным путешествиям. Он попадает в Египет, в Кротону, к подножию Этны - и везде терпит лишь неудачи. Наконец, "избитый, полумертвый", возвращается под кров смиренного брата.
   Это был своеобразный ответ на знаменитое стихотворение Жуковского "Теон и Эсхин", которое Белинский назвал "программой всей поэзии Жуковского". У Жуковского Эсхин, изнуренный "прожиганием жизни" и долгими скитаниями по свету, находит успокоение в смиренном домике своего друга Теона, искавшего смысл человеческого бытия в самом себе, а не в окружающем мире. У Батюшкова Филалет, испытав, подобно Эсхину, много горя и неудач, "как в клетке стосковался" в смиренном домике своего брата и задумал новое путешествие, заранее обреченное на неудачу: "За розами побрел в снега Гипербореев..." Ни увещевания родных, ни внутреннее понимание бесполезности своих скитаний не останавливают его:
  
   Напрасные слова - чудак не воротился -
   Рукой махнул... и скрылся.
  
   "Батюшков - поэт еще более трагический, чем Жуковский, - писал Г. Гуковский. - Это - поэт безнадежности. Он не может бежать от мира призраков и лжи в мир замкнутой души, ибо не верит в душу человеческую, как она есть; душа человека для него - такая же запятнанная, загубленная, как и мир, окружающий ее" [] [Гуковский Г. А. Пушкин и русские романтики. М., 1965, с. 165.].
   При такой позиции даже мир поэтической "мечты" оказывается невозможным для Батюшкова. Для "мечты" просто не существует временных возможностей проявления, что отметил сам поэт в записной книжке: "С чего начать? О чем писать? Отдавать себе отчет в протекшем, описывать настоящее и планы будущего. Но это - признаться - очень скучно. Говорить о протекшем хорошо на старости, и то великим людям или богатым перед наследниками, которые из снисхождения слушают... Что говорить о настоящем! Оно едва ли существует. Будущее... о, будущее для меня очень тягостно с некоторого времени! Итак, пиши о чем-нибудь, рассуждай!.."
   Идеал поэта - ни в прошлом, ни в будущем. Переживший "три войны", исполнившийся скорбного неверия в возможность осуществления нормального бытия людей в странном и разорванном "железном веке", поэт все чаще обращается к раздумьям о страшных духовных последствиях трагического развития жизни:
  
   Минутны странники, мы ходим по гробам,
   Все дни утратами считаем;
   На крыльях радости летим к своим друзьям, -
   И что ж?.. их урны обнимаем.
  
   Подобного рода настроения отразились и в прозе Батюшкова, наиболее значительные образцы которой были им созданы в 1815 - 1816 годах. Впервые к прозаическим жанрам поэт обратился в 1809 году. Рассматривая прозу как "питательницу стиха", подготовительную, начальную фазу поэзии, он искал в прозе прежде всего особенных, промежуточных форм повествования. Идя от литературного "письма", на первых этапах Батюшков просто соединял его элементы с формами нравоописательного очерка ("Прогулка по Москве"), путевой зарисовки ("Отрывок из писем русского офицера о Финляндии"), анекдота ("Анекдот о свадьбе Ривароля"), сатирической "речи" ("Похвальное слово сну") и т. д. В послевоенный период жанровая система батюшковской прозы обрела относительную устойчивость.
   А. С. Грибоедов, литературный противник того направления, одним из основоположников которого явился К. Н. Батюшков, охарактеризовал его прозаические сочинения тремя уничижительными обозначениями: "отрывок, взгляд и нечто". Несмотря на полемическую направленность, эти обозначения довольно точно определяют существо тех жанров, к которым обращался Батюшков-прозаик: морально-философские статьи ("О лучших свойствах сердца", "Нечто о морали, основанной на философии и религии"), литературно-теоретические рассуждения ("Нечто о поэте и поэзии", "Речь о влиянии легкой поэзии на язык"), историко-литературные и искусствоведческие очерки ("О характере Ломоносова", "Вечер у Кантемира", "Ариост и Тасс", "Прогулка в Академию Художеств"). Все это - как разрозненные отрывки чего-то цельного: философии скорбного неверия поэта в возможность нравственного единения людей в "разорванном" мире действительности, - "маленькой философии", в которой декларировался отказ от просветительских идеалов юности. Рассуждения зрелого Батюшкова выливаются в серию вопросов: "К чему прибегает ум, требующий опоры?.. По какой системе расположить свои поступки, связанные столь тесно с ходом идей политических, превратных и шатких? И что успокоит его?.."
   И тут же - поэтический аналог этих вечных вопросов, неразрешимых для Батюшкова: "Скажи, мудрец млады и, что прочно на земли? // Где постоянно жизни счастье?.." Или: "Где мудрость светлая сияющих умов? // Где твой фалерн и розы наши?.." Проза "подхватывает" эти же вопросы: "И к чему все опыты мудрости человеческой? К чему советы и наблюдения зоркого разума? Достаточны ли они для человечества вообще и для человека частно во время его странствования по бурному морю жизни?.."
   Подобные соответствия прозы и поэзии Батюшкова открывают нам важнейшую черту его творческого облика, ни у кого из писателей его времени не проявившуюся столь ярко. Дело в том, что художественный мир Батюшкова-поэта не может быть достаточно глубоко истолкован только на его "поэтическом" уровне, без учета особенностей личности его создателя, - то есть, в целом, не является самодостаточным. Батюшкова-поэта нельзя понять без его прозы. Не менее существенным оказывается и то, что он для печати не предназначал, - записные книжки и письма. Это почувствовали уже современники поэта: не случайно в издание 1834 года были включены избранные письма...
   "Личностные документы" проявляют авторский подтекст, знание которого необходимо не только для филологического, но и чисто читательского восприятия произведений Батюшкова.
   "Печальный странник" Батюшков взбудоражен вопросами: "Что в жизни без тебя? Что в ней без упованья, // Без дружбы, без любви - без идолов моих?.." Ответ на эти вопросы один - ив прозе, и в поэзии:
  
   И муза, сетуя без них,
   Светильник гасит дарованья.
  
   В поэтически осознанной внутренней безысходности "итога" своих душевных исканий крылось "начало трагедии.
  
   6
  
   В 1816 году поэт и профессор Дерптского университета А. Ф. Воейков попробовал определить сущность того нового, что внес Батюшков в русскую лирику: "У Батюшкова, воспитанника Горация и Ариоста... все кстати, впору и на своем месте; он скользит по лугу - и срывает лучшие цветы; но никогда не мнет душистого дерна. Вкус его верен, как компас Невтона, разборчив, как Аспазиев парадокс. Черт знает где Батюшков зачерпнул такой большой ковш знаний в древностях, в языке русском и славянском; кажется, что для него одного Феб открыл кладовую; он берет, вставляет странное, низкое, обветшалое слово или непонятное выражение - и слово сие является новым, благородным и звучным, и выражение ясно и сильно!" [] [Из письма А. Ф. Воейкова к П. А. Вяземскому от 25 декабря 1816 г.: ЦГАЛИ, ф. 195, оп. 1, ед. хр. 1602, л. 3 об.-4.]
   В 1824 году Пушкин констатировал. ". .Батюшков, счаст<ливый> сподвижник Ломоносова, сделал для русского языка то же самое, что Петрарка для италианского..." [] [Пушкин А. С. Поли. собр. соч., т. 11, с. 21] Эта емкая характеристика, точно указывая сопоставимые с Батюшковым фигуры крупнейших национальных поэтов, гениально определяет его место в истории русской литературы. "Счастливый сподвижник Ломоносова" (а первоначально в пушкинской рукописи даже: "счастливый соперник"!) не повторил никого из предшественников и современников. Чистота, звучность и особенная обаятельность батюшковского стиха [] [В начале 1890-х годов А. Фет вспоминал, что в молодости его слух, "избалованный точностью и поэтичностью Батюшкова", отказывался воспринимать "тяжелые" стихи прошлого столетия (Ф е т А. А. Воспоминания. М., Правда, 1983, с. 150)] в период, когда русский литературный язык находился на одном из важнейших этапов своего формирования, не только способствовали тому, "что Пушкин явился таким, каким явился действительно" (Белинский), но и во многом определили пути поэтического развития России на все последующие времена.
   Размышлениям Батюшкова о взаимоотношениях языка и поэзии посвящены многие его статьи. Основу фонетического совершенства поэзии Батюшков ищет в итальянском стихосложении - и не случайно Пушкин, Жуковский, Плетнев называли его собственные звуки - "звуками италианскими". При этом Батюшков не пытался механически переносить на русскую почву итальянскую эвфонию. Он стремился к тому, чтобы выявить в русских звуках то "важное для уха", что само по себе определяло изначальную красоту поэтического творения. Вот признанный шедевр батюшковской звукописи:
  
   Ты пробуждаешься, о Байя, из гробницы
   При появлении Аврориных лучей,
   Но не отдаст тебе багряная денница
   Сияния протекших дней,
   Не возвратит убежищей прохлады,
   Где нежились рои красот,
   И никогда твои порфирны колоннады
   Со дна не встанут синих вод.
  
   Все стихотворение построено на мажорном сочетании звуков "ро" - "ра", которые оттеняются губными "б", "п", "в". К концу - этот торжественный мажор затухает, и элегический финал (два последних стиха) оказывается оркестрован под носовое "н". В стихотворении вообще отсутствует звук "м", который часто встречается в русских словах. Но здесь для "чуткого уха" Батюшкова этот звук оказался лишним - и поэт обошелся без него: так древние плотники строили свои храмы "без единого гвоздя"...
   Лучшие образцы поэзии Батюшкова последнего периода - цикл "Из греческой антологии". Эти переводы, несмотря на их достаточно "вольный" характер, точно передавали дух подлинника, как и позднейшие "Подражания древним", вписанные в июне 1821 года в батюшковский экземпляр "Опытов...". В небольших по объему набросках поэт достигает совершенства изобразительности, предельной концентрации мысли, как бы реализуя те "главные достоинства стихотворного слога", которые он декларировал в "Речи о влиянии легкой поэзии на язык": "движение, сила, ясность".
  
   Скроем навсегда от зависти людей
   Восторги пылкие и страсти упоенье
   Как сладок поцелуй в безмолвии ночей,
   Как сладко тайное любови наслажденье!
  
   Приведя эту миниатюру, Белинский заметил: "Такого стиха, как в этой пьеске, не было до Пушкина ни у одного поэта, кроме Батюшкова; мало того: можно сказать решительнее, что до Пушкина ни один поэт, кроме Батюшкова, не в состоянии был показать возможности такого русского стиха... Вспомните стихотворение Пушкина "Зима. Что делать нам в деревне?..": стихотворение это нисколько не антологическое, но посмотрите, как последние стихи его напоминают своею фактурою антологическую пьесу Батюшкова:
  
   Как жарко поцелуй пылает на морозе!
   Как дева русская свежа в пыли снегов!" [] [Белинский В. Г. Поли. собр. соч., т. 7, с. 225-226.]
  
   В 1817 году Батюшков писал Вяземскому: "Хочу... приняться за поэму "Русалку" и за словесность русскую". Эти замыслы - поэма в 4-х песнях на национальный сюжет и обобщающий труд по истории русской литературы - не были реализованы, хотя оба соответствовали потребностям литературного развития: через несколько лет появятся "Руслан и Людмила" Пушкина и "Опыт краткой истории русской литературы" Н. И. Греча. Не была завершена Батюшковым и задуманная в том же 1817 году книга "Пантеон итальянской словесности".
   В последний период творчества у Батюшкова начинает проявляться интерес к археологии и этнографии. Летом 1818 года он, в качестве почетного библиотекаря Публичной библиотеки, посещает развалины древней Ольвии, собирает ряд экспонатов, снимает план и вчерне пишет "Замечания об Ольвии" (до нас не дошедшие). Не дошли и "Записки о древностях окрестностей Неаполя", которые Батюшков писал в Италии в 1819 - 1820 годах. Они тоже предполагались как научно-художественное описание: автор серьезно (как явствует из его писем) работал над источниками, изучал историю древней Помпеи. Сохранились свидетельства, что Батюшков в последние годы занимался переводом "Божественной комедии" Данте (и даже полностью перевел "Ад"), - это занятие также требовало основательных филологических познаний.
   Эволюция художника от раскрытия собственного "я" ("внутреннего человека") к познанию "сокровища" чужого слова (ср. название его последней записной книжки: "Чужое: мое сокровище!") знаменовала начало какого-то нового, более серьезного, но, вследствие трагических обстоятельств, не раскрывшегося этапа его творчества.
  
   7
  
   19 ноября 1818 года друзья (среди которых был и "молодой Пушкин") провожали Батюшкова в Италию: он отъезжал к новому месту службы - чиновником при неаполитанской миссии. Два с половиной года прожил поэт в "краю Торквата": служил, помогал русским художникам, находившимся в Италии (С. Ф. Щедрин даже жил с ним в Неаполе в одной квартире), был представлен путешествовавшему по Европе великому князю Михаилу Павловичу, наблюдал за событиями Неаполитанской революции - и "скучал". В 1820 году он выехал в Рим, в 1821-м - в Германию, лечиться на минеральные воды.
   В это время у Батюшкова появляются первые признаки душевной депрессии: дала себя знать и наследственная наклонность к психическим заболеваниям, и служебные неприятности, и обостренное чувство жизненного и литературного одиночества. Весной 1822 года он вернулся в Россию, затем, почти сразу же, выехал на Кавказ, потом в Крым. Болезнь вылилась в форму мании преследования: живя в Симферополе поэт трижды покушался на самоубийство, сжег свою библиотеку и все рукописи...
   В 1823 - 1824 годах Батюшков, уже больной, живет в Петербурге. Друзья-"арзамасцы" поочередно дежурят у него. "Батюшков... - пишет 14 июля 1823 г. Д. Н. Блудов Жуковскому, - сочинил экспромтом пародию твоих стихов к нему, прибавив:
  
   Как бешеный, ищу развязки
   Своей непостижимой сказки,
   Которой имя: свет!" [] [Русский архив, 1902, N 6, с. 344.]
  
   В этих трех случайно сохранившихся строках - емкая и трагическая метафора собственной жизни, которая оборачивается страшной "непостижимой сказкой"...
   Стихотворение Батюшкова "Ты знаешь, что изрек, // Прощаясь с жизнию, седой Мельхиседек?.." впервые привел А. И. Тургенев в письме к Вяземскому от 21 марта 1824 года [] [Остафьевский архив князей Вяземских, т. III. СПб., 1899, с. 22.]. Опубликованное десятилетие спустя, оно было воспринято современниками как последнее завещание разуверившегося в жизни поэта, уходившего в духовное небытие, как одно из самых горьких откровений русской поэзии. "Человек рождается свободным!" - заявил Ж.-Ж. Руссо, и эти слова стали символом всей просветительской философии. "Рабом родится человек, // Рабом в могилу ляжет..." - столь же недвусмысленно замечает Батюшков, подводя итог собственного духовного опыта...
   Несмотря на многочисленные попытки друзей найти средства к излечению Батюшкова, несмотря на четырехлетнее пребывание (1824 - 1828 гг.) в лучшей немецкой клинике для душевнобольных в Зонненштейне, вернуть поэта к нормальной жизни не удалось. С 1833 года Батюшков, всеми забытый, жил у родственников в Вологде. Там он и умер 7(9) июля 1855 года от тифозной горячки. Там, в Прилукском монастыре, в трех верстах от города он и похоронен.
   ...В самом начале болезни Батюшков набросал свой автопортрет, рядом с которым записал строки из стихотворения "Счастливец":
  
   Посмотрите: в двадцать лет
   Бледность щеки покрывает...
  
   И - ниже - приписал. "Константин Николаевич Батюшков. Приятный стихотворец и добрый человек". Последняя фраза тоже как будто стихотворная: она написана размером "Моих Пенат" - трехстопным ямбом.
   Позже этот портрет попал к Пушкину, который возле фразы о "добром человеке" записал (карандашом, для памяти): "Им самим рисованный".
  
  
  
   Вяземский П. А. Поли. собр. соч. в 12-ти томах, т. 8. СПб., 1883, с. 481
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Категория: Книги | Добавил: Armush (22.11.2012)
Просмотров: 324 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа