Главная » Книги

Болотов Андрей Тимофеевич - Письма о красотах натуры

Болотов Андрей Тимофеевич - Письма о красотах натуры


1 2 3 4

  

Андрей Тимофеевич Болотов

  

Письма о красотах натуры

  
   Болотов Андрей Тимофеевич. Избранное.- Псков: изд-во ПОИПКРО, 1993.
  

A. T. Болотов - поэт и философ природы

  
   Никто из знакомящихся с историей России XVIII века не может пройти мимо богатого фактическим материалом и увлекательного, как роман, сочинения "Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков". Великий энциклопедист вписал золотые страницы в историю науки и культуры Отечества. Новатор-стилист в прозе своего времени оставил и золотые страницы доселе неизвестных произведений о родной природе.
   В жизни Болотова был решающий момент: после участия в Семилетней войне открывалась возможность быть взнесенным рядом с Григорием Орловым в околотронные сферы. Молодой, но мудрый Болотов, желая избегнуть прихотливостей судьбы, избрал долю русского Горация и никогда об этом не жалел. Сам Болотов в "Записках" так объяснил свой выбор: "Вся душа моя была тогда всего меньше заражена честолюбием и любостяжательством и всего меньше обожала знатные и высокие достоинства, а жаждала единственно только мирной сельской, спокойной и уединенной жизни, в которой я мог бы заниматься науками и утешаться приятностями оных". Подводя итоги своей долгой жизни, Болотов в 1825 году написал: "Жил я умеренно и хотя не славно, но честно и степенно. Люди меня знали, почитали и любили, и никто не бранил, чего лучше желать!"1
   Дневник, писавшийся в течение долгих лет жизни, содержит сведения о днях и трудах А. Т. Болотова. С его страниц встает образ человека, обладающего всеми качествами, ценимыми русскими сентименталистами, отвечающими их идеалу. Он бежал от политической борьбы, жил в тесном общении с природой, любил ее и наслаждался ее красотой, стремился уловить движение в природе и оттенки чувства, вызванные ее изменением, запечатлеть жизнь души, каждое мгновение которой неповторимо и драгоценно. В дни уходящей зимы 1795 года Болотов написал: "Не упущу насладиться прелестьми, которые имеешь ты и при самом конце своем. Я постараюсь всюду и всюду отыскивать их и, примечая оные, утешать ими сердце мое и благословлять тебя и в последние дни пребывания твоего у нас".
   В этом отношении интересно откровенное признание Болотова. Желание поговорить с другом в письме он прерывает неожиданно, чтобы полюбоваться картиной природы, которая - вот-вот набежит туча! - переменится, исчезнет. И он впечатления, мысли и чувства ловит на лету и - в руках перо - приковывает их к бумаге, чтобы они "не остались мимопролетевшими тенями, никакого следа не оставившими за собою".2 И этот след не пропал, став страницей "Записок", той их части, которая осталась неопубликованной.
   "...поговорить с тобою, милым моим другом, - но постой, проглянуло солнышко и осветило всю натуру. Дай полюбоваться ею хоть минуточку, покуда не набежит опять туча и опять не затмит оное!
   Ах! как прекрасно все теперь у нас, после дождя, освещенное вечерним солнцем. Не видевши всех своих прекрасных мест столь долгое время, не мог я всеми зрелищами, видимыми из окон моих, довольно налюбоваться. Уж смотрел, смотрел да и стал! Куда ни обращу взоры, везде прелестные виды. Поля покрыты живейшею зеленью, деревья все в полной и в лучшей своей разноцветной одежде. Новый наш цветничок, над которым оба мы с тобой трудились, покрыт весь сплошными цветами. О, как он теперь хорош! И какую прелесть придают ему турецкие гвоздики! Все они теперь в полном своем цвете и всю фигуру опоясывают словно как некакою малинового бахромою, и я очень доволен, что вздумалось мне ими осадить сплошь оные..."3
   Одаренный от природы высоким умом и прекрасным сердцем, молодой Болотов стремился к обретению знаний, к самосовершенствованию. В 1859 году в Кенигсберге, в суетной и непредсказуемой жизни военного времени он, двадцатилетний, слушает лекции в университете, читает труды немецких эстетиков Готшеда, Гофмана, Крузиуса, Зульцера. Книга Иоганна Георга Зульцера "Разговор о красоте естества" была как откровение. В ней он увидел любовь к природе, которая всегда жила в душе. Оказывается, можно не только любить природу, он и писать о ней, прославлять ее красоту и ее Творца. Самое важное, что в книге природа выступает как предмет, достойный наблюдения и описания, поэтического изображения.
   Своей книгой Зульцер обратил "очи души" Болотова на природу, чтобы о ней писать. Зульцер невольно прикоснулся к звукам той музыки, которыми всегда была полна душа Болотова. Этой музыкой наполнены его поэтические произведения о природе.
   Свои сочинения он переписывал и переплетал в томики. В них труды по земледелию, лесоводству, ботанике, фенологии. В таких томиках скрываются и публикуемые впервые "Письма о красотах натуры"4 и "Живописатель натуры".5 Поэтика сентиментализма, особенно проявившаяся в пограничных жанрах - эпистолярном и дневниковом - определила структуру этих произведений. Форма письма с его кольцевой композицией напоминает старинное однотемное рондо. Она была типична в литературе конца XVII века.
   "Живописатель натуры" - это лирическая исповедь в виде двадцати точно датированных дневниковых записей, хотя и сделанных в разные годы. Почти каждая такая запись представляет собой трехчастное произведение, композиция которого подчинена принципу рондо-сонатности. Жанром рондо-сонаты, распространенным в музыке того времени, подсказаны эмоциональная перекличка и объединенность экспозиции и финала, а также строгие рамки для лирически-взволнованного повествования. Оно создается эмоциональными эпитетами, традиционными в поэтике сентиментализма: нежный, чувствительный, приятный, прелестнейший, восхитительный, наисладчаший, прекрасный, милый, любезный.
   Восклицательные интонации, риторические вопросы с самого начала задают тон повышенной экспрессии чувства. "О! буди благословенно первое появление твое, великолепный вешний брюм!... О завеса, сотканная из нежных чадов и курений земных!" Или: "О, мальвы! О, пышные и великолепные цветы! Как описать мне красоту вашу? Как изобразить, сколь много пленяете вы наши чувства и украшаете собою сады наши?" Или: "Где вы, о белые пушистые снега, покрывающие до сего наши холмы и долины? Уже нигде-нигде более не видны вы! Куда девались?.." Или: "О, натура!.. О ты, первая и едва только рождающаяся зелень на холмах! Как приятна ты мне! С каким сладким восторгом смотрю я на тебя! О, буди благословенно первое явление твое..." "Где вы, о красные летние дни, со всеми прелестьми и очарованиями вашими? И ты, о, осень золотая? Куда сокрылась от очей моих со всеми красотами твоими? Нет уже ни малейших следов ваших!"
   Развитие и вариативность главной темы - восторг души, вызванный красотой природы, жизнь природы и жизнь души - приводит к финалу, тематически и эмоционально связанному с экспозицией, выдержанному в заданной тональности. "Всесвязующая мысль" финалов - прославление природы и благодарность Творцу, создавшему ее - скрепляет воедино все двадцать глав, подчеркивая единство содержания и формы.
   "Что касается до меня, то доколе не престанет в груди трепетать сердце мое, дотоле не престану я обозревать всегда все деяния твои и все то, что ни учинила и не чинишь ты в пользу и удовольствие наше, и дотоле не престану благословлять тебя, натура, за все благодеяния твои и посвящать творцу миров трепетания сердца моего, радостью и удовольствием производимые". "За все сии и тысячи других благодеяний твоих к нам не имеем ли мы священнейшего долга приносить тебе или паче великому повелителю и производителю твоему и вкупе и нашему истинную и достодолжную благодарность? Она и буди воссылаема к тебе из уст и сердец наших, великий и бесконечный Творче и святейший благодетель наш!"
   Лиризм, определенный в авторском "предуведомлении", как тон, которым написано произведение, чувствительность - непременные свойства сентиментальной прозы - пронизывают художественную ткань произведения. Общая тема - красота природы, и все же самое важное в произведении - "нежная и чувствительная душа", что в ней происходит при виде "прелести и красоты" природы.
   После описания брюма - тонкой, прозрачной дымки в весенние дни, придающей особый колорит окрестности, - Болотов вглядывается в душу. Его душа "плавала в удовольствии неописанном" при виде "прелестных и очаровательных картин", какие создавались вешним брюмом. Болотов возносит торжественную благодарность Творцу за дар чувствовать красоту природы, за "блаженное искусство" видеть ее "очами души".
   "Вся душа моя упояется неописанного сладостью при смотрении на сие прелестное зрелище в натуре. Как некакой мед разливается по всему существу и по всей внутренности ее. Она ощущает нечто особливое в себе, нечто отменно приятное, нежное, восхитительное и такое, чего никакие слова изобразить не могут. Сии ощущения приводят в такой восторг душу мою, что отлетают из ней все прочие помышления ее, засыпают все ее заботы и мрачные попечения, и она, находясь в наисладчайшем мире и успокоении, занимается одним только зрелищем сим и одним только любуется им."
   Лирический пейзаж и состояние души автора - "пейзаж души" (А. Веселовский) - предвосхищают В. Жуковского с его "поэзией чувства и "сердечного воображения".
   Живописная картина августовского сада производит в его "душе такое смешение чувствований приятных, что она власно как плавает в удовольствии и напояется нектаром сладчайшим".
   Иногда внимание полностью направлено только на изображение чувств и ощущений, жизни души, и сердечное воображение заменяет реальную действительность. Например, акцент, сделанный на "чувствованиях", отражен уже в заглавии "Чувствования при большом и долговременном ненастье в глубокое осеннее время".
   Только в воображении создаются пейзажи в новелле "Прогулка в саду, не сходя с места". Болотов смотрит на сад из окна зимою и воображает, каким бывает сад весною и летом, когда все распускается и цветет. "Далее воображал я себе то удовольствие, какое иметь я буду при выходе из лесочка сего на сию прекрасную полянку тамо, которую украшает собою высокая ель... Далее воображал я себе, как, обходя полянку сию гладкими и чистыми тропами вокруг, выходить я буду... пренесуся вдруг в недра другой поляны... Наконец, воображаю я себя... с удовольствием возвращающегося в дом свой... ощущаю и теперь такое же удовольствие, какое производили они мне в тогдашнее время".
   Для прозы Болотова характерен прием поэтического параллелизма, когда природа очеловечивается, когда жизнь природы делается аналогией человеческой жизни. Сближается пора детства в жизни человека и весны. "О утро и весна скоротечных дней наших!... Всякий раз, когда ни возвращаюсь я мысленно в вас, во дни блаженные сии, чувствую еще всю сладость драгого времени сего и чувствую с таким удовольствием, что вся душа моя растаивает при воспоминании сем....Но кому я обязан за них, за сии бесценные минуты, составляющие новый участок прямого блаженства дней моих? Не тебе ли, обновляющаяся весенняя зелень? О ты, истинное подобие утра и весны дней наших!" "Иди с миром, снег мягкий и пушистый, и умножай собою количество лежащего уже на полях и дорогах наших. Буди благословенно шествие твое, и чтоб такой же мир и безмятежная тишина господствовала и в жизни нашей и между нас, с какою идешь и сыплешься ты теперь на землю нашу".
   Милые и скромные бархатцы сравниваются с тихими, скромными и добрыми людьми, которые "живут в неизвестности, не выставляются и не гордятся, но приносят свою пользу, хотя и незаметную".
   Одухотворяя природу, Болотов психологизирует пейзаж. Сохраняя своеобразие психологического рисунка, Болотов в поэтике сближается с Карамзиным и его последователями.
   Содержательность сентиментальной прозы Болотова, уловившей преромантические тенденции, усиливается и реалистическими элементами. Когда Болотов рисовал картины природы, в которых слиты "пейзаж" и "жанр", не предугадал ли он реализм Гоголя, Аксакова, Гончарова, Майкова?
   В "Письмах о красотах натуры" дается описание приближающейся грозы. В нем есть летящая синяя туча и ворона, которая мчится по воздуху, как стрела; бегущая скотина, спешащая скрыться от вихря во дворах, поселянки, хватающие с заборов белье, путешественник, скачущий по дороге в повозке. Ничего не ускользнуло от наблюдательного художника. В этой широкой обобщенной картине стерта граница пейзажа и быта. Это же наблюдается и в некоторых главах "Живописателя натуры..." ("Половодь в моей деревне", "Метель", "К зиме перед окончанием оной", "К времени созревания плодов", "Прогулка осенняя у августе").
   Прекрасный рисовальщик, Болотов и словом создавал живописные картины. Точно красками написаны первая свежая травка, покрывающая землю зеленым бархатным ковром, черемушка, унизанная наинежнейшим маленьким листом, будто китайским лаком покрытые злато-желтые листочки лютика, белизна цветков яблони, испещренная кровавым румянцем.
   Влияние стилистического дара Болотова обнаруживается в литературе XIX века. Некоторые зрительные образы Болотова воспринимаются реминисценцией в поэзии Майкова. Уподобление Болотовым дождя золоту, падающему с неба ("Это не дождь, а золото упадает к нам с небес"), превращается у Майкова в поэтический шедевр:
  
   "Золото, золото падает с неба!" -
   Дети кричат и бегут за дождем... -
   Полноте, дети, его мы сберем,
   Только сберем золотистым зерном
   В полных амбарах душистого хлеба!
  
   Отзвуки влияния проникли в личную переписку. Так В. П. Боткин в письме П. В. Анненкову 16 апреля 1851 года упоминает Болотова, ссылаясь на его авторитет: "Спасибо Вам, любезный приятель (как писал покойный Болотов), за Ваш лестный для меня отзыв о моей статейке".6
   В одном из поздних писем В. А. Жуковский вспоминал о ранней поре его жизни в Туле, писал об А. Т. Болотове, как о "самом привлекательном человеке" того времени, который на него "сильно действовал своей многосторонностью".
   Проза Болотова воспринимается как исток литературных явлений, которые живут и в наши дни, и как нечто большее - целое мировоззрение, утверждающее гармоническое бытие человека в природе. Перед нами своеобразная философская лирика в прозе, образец органического слияния философии и поэзии. Философская мысль Болотова-просветителя, его поэтическое вдохновение направлены на познание тайн бытия и законов мироздания. Во славу природы он создает философско-поэтический гимн, воспевая красоту как венец мудрости, которая в каждом явлении природы. Философская концепция Болотова - призыв к гармонии человека и природы. И этим произведения А. Т. Болотова близки современному читателю.
  

ПРИМЕЧАНИЯ

  
   1. ИРЛИ, ф. 537, ед. хр. 33.
   2. В таком же стремлении следить за летучестью мыслей и чувств и "приковывать к бумаге" признавался В. Жуковский в письме к Плетневу 18 апреля 1851 г. См.: Веселовский А. Н. Поэзия чувства и "сердечного воображения". - П., 1904, с. 65.
   3. ИРЛИ, ф. 537, ед. хр. 33, л. 324. Болотов А. Т. Продолжение описания жизни А. Болотова.
   4. Рукопись не датирована. Временем создания "Писем о красотах натуры" следует предположительно считать начало 1790-х годов. Именно в эти годы Болотов проявляет особый интерес к натурологии и фенологии.
   Текст печатается по рукописи А. Т. Болотова, хранящейся в рукописном отделе БАН России в Санкт-Петербурге (Собрание Болотова, No 14, лл. 1-114). В квадратные скобки заключены неразборчивые места и авторские пустоты, а также возможное их заполнение, осуществленное публикатором.
   5. Болотов А. Т. Живописатель натуры или опыты сочинениям, относящимся до красоты натуры и увеселения себя оными. Труды Андрея Болотова, колежского асессора и члена экономических обществ Императорского Санкт-Петербургского и Курфюрского саксонского, лейпцигского. Собрание 1. 1794-1798.
   Текст печатается по рукописи, хранящейся в рукописном отделе БАН в Санкт-Петербурге. Собрание Болотова, No 9.
   В конце книги автор помещает особое оглавление, располагая главы в фенологическом порядке, по сезонам года, а не по времени написания.
   6. П. В. Анненков и его друзья. Литературные воспоминания и переписка 1835-1885 годов.- СПб.: Изд. А. С. Суворина, 1892. - С. 568.
  

Письма о красотах натуры

  

ПИСЬМО 1

Любезный друг!

  
   Вот наконец исполняю я данное тебе Слово и приступаю к писанию к тебе тех писем, о которых просил ты меня с толиким усердием и которые читать тебе с толиким возжелением хотелось. Я не знаю, не обманешься ли ты в своем ожидании и будешь ли иметь от них такую пользу и увеселение, какое ты ожидаешь и какое иметь [от меня] ты ласкал себя до сего времени надеждою. Но как бы то ни было по крайней мере исполню я тот долг, которым меня любовь и дружество мое к тебе обязует, и употреблю все, что состоит только в моих силах и возможностях к удовлетворению твоего желания и просьбы и произведению тебе ожидаемой пользы. Что нужды, хотя бы не удалось мне в том совершенно пожеланию. От первого опыта дального и ожидать неможно.
   Словом, вы требовали и хотели того неотменно, любезный друг! Чтоб я вам от времени до времени писал письмы, содержащие в себе единую материю о красоте натуры или паче о искусстве увеселяться оною и всем устроением естества, а притом располагал бы оные так, чтоб могли они вам сколько-нибудь служить и руководством в сем полезном искусстве. Я обещал вам сие сделать, и как теперь уже то время приближается, в которое Любителю натуры можно уже начинать упражняться в сем Искусстве, то положил обещание свое исполнить.
   Я думаю, что у вас так же, как и у нас, начались уже теперь ПЕРВЫЕ ТАЛИ. Сей пункт времени составляет эпоху, с которой начинается уже первый из тех разных периодов времени, на которые любитель натуры разделяет все годичное течение оного и из которых каждый в состоянии доставлять ему множество разных и особых увеселений. Он не упускает оного, и хотя первый период сей далеко еще не таков изобилен увеселительными предметами, как прочие за ним последующие, и на видимой поверхности Зеленой не произошло еще никаких важных перемен. Но они в сие уже время старается изыскивать в натуре все то, что только его некоторым образом веселить сможет, и недостаток чувственных увеселений награждает уже душевными и мысленными.
   Красные дни и теплейший воздух, нежели каков был во время проходящей теперь уже зимы, и отменная ясность и чистота небесного лазуревого свода, видимая нами около сего времени, привлекает первое его к себе внимание. Он смотрит на оное с некакими особыми уже чувствиями и веселится и одним помышлением уже, что весна близка и скоро начнется. Ему кажется, что и самое Солнце как-то светлее и яснее светит, нежели в зимнее время. В самом цвете неба находит он нечто похожее на вешний и летний его вид и нечто в особливости приятное, хотя такое, что он изобразить не может. Самые облака кажутся ему более приятнее и веселее обыкновенного. Словом, весь воздух и вся Атмосфера кажутся ему в ином и приятнейшем виде, и сердце подымается и власно, как некаким нектаром, напояется у него при зрении и на единое небо, и облака его испещряются.
   Обращая далее зрение свое на землю и на ближние предлежащие оному предметы, с каким удовольствием смотрит он на капли, каплющие со всех кровель, и на воду, инде целыми ручейками текущую с оных. "Вот уже началась таль!- вещает он сам себе. - Вот началась первая предвестница весны прекрасной! И лучи солнца престали уже только освещать поверхность земную, как делали они то во все зимнее время, начинают понемногу опять те благотворительные свои действия, которые толико пользе человеческому роду производят. За сим первым действием их скоро последуют и другие и несравненно их важнейшие. Скоро увижу я не одни кровли, скидывающие с себя белую зимнюю одежду и воспринимающие свой цвет натуральный, скоро и самые поля сии, видимые в дали и оком необозреваемые белые плоскости воспримут наподобие <...> испещренный вид, а вскоре засим и они в новую свою торжественную одежду облекутся! Несколько недель остается мне уже только подождать, как глаза мои будут опять любоваться тою милою и прекрасною зеленью, которая только утешительна для нас в первое вешнее время и на которую мы никогда довольно насытиться не можем.
   "Вот! - говорит он далее. - Снег и не на одних кровлях, но и везде начинает уже таять! Вот всю поверхность его лучи солнца так уже нацепляли и переработали, что она и не походит на ту, какая была прежде. С каждым днем оседает она отчасу ниже, и с каждым днем мильоны снежинок, лежащих наверху, превратившись в капельки водяные и восприяв свой естественный вид, уходят в недры исподнего Снега и там мало-помалу, сообщаясь друг с другом, готовятся к предприятию своего дальнего путешествия и к переселению себя отсюда в пределы отдаленные.
   Вот уже и дороги, скрипевшие до сего под тягостию ездивших по них саней, совсем уже иной вид восприяли. Вон там, на отдаленном отсюда поле, неприметно было ни единой, а теперь вижу я их уже явственно. Они побурели уже от обтаявшего на них навоза и лишились своего прежнего белого колера. А здесь вот совсем они уже сделались кофейными, и блестит уже на них неясный лоск утертого полозьями снега, но маленькие уже лужицы и полоски воды, натаявших от солнца.
   А вот-вот расхаживают уже на них и ГРАЧИ, сии из дальных стран прилетевшие к нам первые вешние пернатые Гости. Натура повелела им быть первыми предвозвестниками приближающейся весны и власно, как герольдами той великой Революции, которая вскоре воспоследовав имеет во всей натуре. С какою ревностию ищут они разных зернушков в оголившемся на дорогах навозе и с какою охотою проглатывают, находя оные. Для них и самая сия гнусная и презренная пища служит уже сладчайшим конфектом. Голод и неимение еще лучшей услаждает им и сию негодную еству". Любитель натуры смотрит с удовольствием на сии упражнения сих птиц, углубляется об них в дальнейшие помышления и сам в себе вещать продолжает:
   "Дивиться истинно надобно сим пернатым Тварям! Всякий год они к нам пред наступлением весны прилетают всякую весну, видим мы у себя их устрояющих свои Гнезды, выводящих и воспитывающих детей своих, живущих с нами во все лето и наконец осенью от нас отлетающих. Но никто не знает, откуда и из каких стран прилетают они к нам и в какие страны улетают опять. Мы не видим даже и того, как и в которое точно время и отлетают они от нас. Единое точно то приметно бывает нам осенью, что они собираются кое-где на полях в небольшие ватаги и кучи. Но чтоб летело их где целое и превеликое стадо, того никому почти видеть не случалось. Все известное об них состоит только в том, что они вдруг у нас пропадают, и никому неизвестно, куда они подеваются. А и самое прилетание их в нынешнее время не менее удивительно. В одно время и везде появляются они у нас, и, судя по пространству отечества нашего, можно за верное полагать, что их проявляется вдруг несколько сот тысяч или паче мильонов, ибо везде и по всем местам усматриваем мы и вдруг рассеянных в равном количестве. Но никто и никогда еще не видал, чтобы летело их где целое стадо, из нескольких сот или нескольких тысяч состоящее!"
   Мысли о сем рождают в любителе натуры другие и дальнейшие к тому же предмету относящиеся. Он с удовольствием углубляется в них и паки сам себе вещает тако.
   Но пускай отлетают они и прилетают неизвестным и неприметным нам образом. Но не такова же ли удивления достойно и то обстоятельство, что никогда не видим мы числа их, слишком приумножившегося. Всякую весну строят они у нас себе гнезда, всякую весну несут яйца и всякий год выводят и воспитывают множество себе детей, так что они множеством детей своих иным селениям до крайности надоедают, и к осени количество их умножается раз в десять более против прежнего. Но со всем тем в последующую затем весну прилетает их не более, сколько прилетало прежде. Нигде неприметно, чтоб прилетали они когда-нибудь гораздо в множайшем количестве, кроме тех немногих селений, где в особливости полюбят и изберут они место для житья своего. Куда ж девается все прочее множество их и где девают они толь многих детей своих? Что б было, если б все те опять к нам прилетали, которые от нас отлетают, и все они гнезда у нас вить, а также детей выводить и размножать всякий год начали? Какому множеству надлежало уже быть оных? Никто у нас их не бьет и не стреляют. Никому они и ни на что не надобны и никто почти не мешает им размножаться. И так в немногие годы число их не умножалось, так что всех рощей наших было б мало для помещения, а всех наших хлебных полей для прокормления оных. Все поля наши они опустошали б и не оставили б ни единого снопа соломы нам для пропитания. Со всем тем сего не бывает, что напротив того число их слишком не умножается. Что иное изъявляет сие как не новую и такую черту Премудрости устроителя натуры, которой разумному человеку довольно надивиться неможно.
   Птицы сии хотя нам ни к чему не надобны, но произведены и [в] Системе мира находятся, верно, не по-пустому. Без всякого сумления производят они какую-нибудь важную пользу, и польза сия потому только нам неизвестна, что не для нас назначена.. Почему знать, может быть, есть целые земли, целые острова негде в отдаленных пределах земного шара, где нужны для пропитания многих тысяч людей и таких же Созданий, как мы. Может быть, самые сии и презренные нами птицы служат для обитателей стран и островов сих наилучшей и приятнейшей пищей. Может быть, в самые сии места они осенью от нас и отлетают, и попечительная натура туда [в] невинные места им путь столь премудро предначертала, что они оный всегда и без проводников находить могут. Самое время прилетания их туда предназначено, может быть, самое такое, в которое они там всего нужнее и в которое без них тамошним народам питаться было б нечем. Может быть, навсегда не остаются они там для того, что им самим себя пропитать бы там нечем было или нет тамо потребных удобностей для них для размножения их рода, и оттого мог бы самый род их истребиться. Для самого того натура, может быть, и предназначила остальным из них и, что удивительнее всего, такому же количеству, как прежде, возвращаться опять в пределы наши и тут производить опять детей, долженствующих некогда таким же образом пропитать другие народы и произвесть им пользу.
   Все сие хотя от нас сокрыто и нам неизвестно, но весьма вероятно, а с другой стороны, может быть, и самое здешнее пребывание их не совсем без пользы остается. Вскоре, когда видимые вон тамо поля обнажатся и когда хребты оных раздираемы будут орудиями земледельцев, увидим ли мы птиц сих, следующих по стопам за пашущими земледельцами и из борозд подхватывающих червей, которые скрывались до того в недрах поверхности Земли, а тогда сохою припаханой вместе, с глыбами Земли наружу выворачиваемы будут. Почему знать, может быть, черви сии, служащие им наиприятнейшею пищею, произвели б множество вреда нашим хлебам и несравненно более б у нас похитили, нежели сколько сами грачи поедят у нас потом оных. О, таковых и подобных тому других неизвестных нам польз, может быть, производят они множество, и легко статься может, что мы не знали б, что говорить от удивления, если б все оные были нам известны.
   Таковые и подобные сему размышления занимают несколько минут любителя натуры и производят ту пользу, что оне их птиц сих, толико презираемых всеми, смотреть уже иными глазами. Оне почитают их уже достойными своего внимания и сколь свидетелями и доказателями чудных и непостижимых распоряжений натуры и к ним власно как к разумеющим его Слова вещает. Расхаживайте себе с миром, летайте и живите у нас, гости давно не бывалые! Не буду досадовать я на ваш крик, надоедавший толь многим, и проклинать бытие ваше! Вы, верно, не по-пустому существуете на свете, но производите, может быть, более польз, нежели сколько я думаю. Питайтесь себе и размножайте род ваш и делайте то, к чему вас натура предназначила. Не хочу никак мешать вам в том, а лучше постараюсь и сам делать то, к чему меня натура и великий устроитель оной назначил, дабы мне пред вами было не постыдно.
   Тако вещающего останавливает новое зрелище и новый повод к размышлениям. Он видит престарелого земледельца, ведущего по дороге Лошадь и помешавшего птицам его упражняться далее в их работе. Старик сей от старости едва переступать мог, а бедняжка его лошадь, толико же старостью удрученная, как и он, с нуждою тащила превеликий воз хворосту за собой. Мелкий то был хворост, нарубленный из нового кустарника. Для любителя натуры представилось тут новое увеселительное зрелище: все мелкие веточки сего хвороста унизаны были сплошь маленькими и наполовину только из шелушинок своих вылупившимися вербинками, имеющими лучший вид, нежели жемчуг самый. "Ах! вот уже и верба почти развернулась! - вопиет смотритель нарл. - И как прекрасны сии пушинки. Из лучшего фарфора неможно подделать им подобных! Власно, как из некакого наинежнейшего и гладкого бархата составлены они! Постой, старинушка!- вещает он земледельцу.)- Ссудите меня, мой друг, одним прутиком своего хвороста!" "Изволь, кормилец! - отвечает старец.- Сколько угодно возьми себе, хоть десяток целый!" "И! Нет, дружок! Мне столько не надобно, с меня будет одного, но к чему и ты, старинушка, такой огромный воз нарубил и сих прекрасных маленьких деревцов погубил такое множество?". "Мне они надобны, батюшка, плетнишко на огороде развалился, хотелось починить его, чтоб скотина не валилась". "Да, голубчик мой! Это еще слишком рано! И неужели ты теперь плесть станешь? Это бы успел ты сделать, как и весна откроется?" Улыбнулся старец, сие услышав, и вопрошателю вещал: "Кормилец мой, но тогда лошадке-то недосужно будет. Она землю пахать станет, а теперь недосуг она натаскает как-нибудь, а что запасено, то свято и негребтить. Обо всем, батюшка, надобно наперед подумать и погадать, к тому ж и хворост теперешний прочнее, нежели с <...> и в соку". "Разумное дело! - сказал ему наш вопрошатель, - По крайней мере, на что ты сам при такой старости трудишься? Ты бы таки детей своих послал и поручил им сие дело!" "И! кормилец! мои ребятишки делают другие и такие дела, которых я уже не смогу, а это по моей еще силе, так для чего и мне им не помогать, сколько сил еще есть. Даром хлеб есть никогда я не любил да и не годится никому". "Так так! старинушка! ты правду и разумно говоришь. Ну поезжай, мой друг, себе с богом и приучай и детей своих к таковому ж трудолюбию похвальному".
   Старик поехал далее, а вопрошатель наш, с удовольствием посмотрев еще вслед за шествующим тихими стопами старцем и помышляя о сказанных им последних словах, сам себе сказал: "Да! недурно б было, если б и мы правилу сего старика последовали и так же бы даром - живут - на свете сем хлеб есть не любили, но что-нибудь полезное в жизнь свою делали, а не провождали большую часть дней своих в сущих безделицах и таких ничтожностях, о которых и упоминать без стыла неможно".
   Сказав сие и пожелав старику прожить еще многае годы, возвращается он с прутиками своими в дом и спешит поставить их на окошке у себя в воду, дабы видеть ближе быть самовидцем и свидетелем тому, как натура станет простирать далее над ними свои действия и в пупушках вербных производить перемены. Тут помещает он их между горшками, содержащими в себе разные произрастения, иностранные и такие, которые не в состоянии были вытерпливать наш надворный холод и всю жестокость зимы здешней, и готовится не с меньшим любопытством и вниманием смотреть и на прутики сии, как и на те редкие и чужие травы и произрастения.
   Вскоре после того приближающийся вечер и вся западная сторона небесного лазуревого свода, облекающаяся в пышную и великолепную багряницу, обращают его к себе внимание. Ведая из опытов колико увеселительные зрелища на вечернее небо спешить он паки наслаждаться оным. Он смотрит опять с некаким особливым удовольствием на великолепное светило дня, приближающееся к пределам горизонта, готовящегося закатиться за отдаленные хребты гор и скрыться от глаз смертных. Видение сие, хотя для него не новое, но никогда ему еще не наскучивало, но всякий раз подавало ему повод к разным увеселительным помышлениям. Он смотрит на оное, углубляется паки в приятные размышления, летает мыслями по всему свету, провождает Солнце зрением своим за горизонт и с удовольствием оканчивает день не втуне препровожденный.
   Вот вам, любезный друг! первый и слабый опыт, желаемый вами от меня писем. Признаюсь, что он весьма еще не совершенен. Предметом, которым любителю натуры можно заниматься, <...> но в теперешнее время уже так мило, что я не знал, к которому из них наилучше прилепиться, но писал о тех, какие первые повстречались с моими мыслями. Но как вперед будет еще довольно времени и случаев о прочих говорить и тем наградить недостатки письма сего, то прошу вас быть на сей раз довольными и сим обо мне не инако заключить, как то, что я есьмь искренно и нелестно вас любящий ваш друг и прочее.
  

ПИСЬМО 2

Любезный друг!

  
   Как я однажды уже начало учинил писать к вам натурологические писмы, то уже нет вам нужды напоминать мне более об них и о продолжении сего начатого дела. Непримину уже я сам о том помышлять, и доказательством тому может служить уже вам теперешнее писмо, толь скоро вслед за посланным первым к вам отправляемое.
   Не успел я помянутое писмо к вам отправить, как восхотелось мне уже опять поговорить с вами что-нибудь о натуре; а пощастию мысли, в каких упражнялся я по случаю вчера, и открыли мне к тому вожделенной путь и подали повод.
   Вчера, любезный друг! по случаю продолжающейся и теплой погоды вышел я опять на крыльцо и, севши на лавочке своей, любовался по-прежнему всеми признаками приближающейся весны приятной. Час от часу умножаются они теперь, и с каждым днем представляется зрению моему нечто новое, давно невиданное и хотя ничего дальнаго не значущее, но дух мой уже увеселяющее. Вдали за несколько дней до сего не видно было ничего, кроме единого снега, белизною своею глаза помрачающего, а теперь на хребтах тамошних возвышений видны уже были кой-где прогалины, и хребты сии высунули уже из-под снега черное чело свое и обнажили Землю, лежавшую толико месяцев под покрывалом зимним. Здесь, вблизи, утещал меня целой ручеек воды, текущий со двора мимо самого крыльца моего и уходящий под сугроб снега. Некое тонкое и наподобие свода устроенное сограждение из прозрачного и блестящего тонкого льда покрывало в некоторых местах текущую воду. Мороз, бывшей в преследующую ночь, произвел сие тонкое сограждение, но от солнца оно стол же скоро и разрушалось опять. Вверху, над главою моею, хотя и ничего я не видел, но слух мой поражался уже громким пением жаворонка, раздающимся по всему пространству Атмосферы. - Ах! вот и жаворонки уже проявились, возопил я: вот и вы уже здесь, о пташечки дорогие! - и вы! предвозвещаете мне приближение весны прекрасной. Вот и вы уже опять милым пением своим утешаете слух мой! О как приятно поете вы тамо в высотах и как искусно дребезжите голоском и играете крылушками вашими.
   Сими и подобными сему другими приметами приближающейся весны веселился я несколько времени, сидючи на помянутом месте, и признаюсь вам, любезный друг, что всегда производят они мне отменное удовольствие, и я могу сказать, что весна веселит меня не только тогда, когда она действительно настанет, но весна задолго еще и до того времени. Я воображаю себе все ее приятности и все то, что в ней хорошего есть, и воображения сии душу мою почти також сладостно, как и тогда, когда увеселяюсь я ею в свое время. А сим образом предварительно веселился я и вчера ею.
   Во время сих помышлений о весне между прочими мыслями родились во мне некоторые и о том: коль великие и много различные выгоды проистекают нам от того, что премудрому устроителю натуры угодно было все течение года разделить на 4 известные нам годовые времена и распорядить так, чтоб они непременным порядком друг за другом следовали, а особливо коль многою и особливою благодарностию обязаны мы собственно владетелю Мира, что он соблаговолил назначить нам такие пределы и такие климаты Земного шара для обиталища, где все сии 4 время года почти между собой уравнены. И как мысли о сем легко могут и для вас толико же увеселительными быть, колико были для меня, то сообщу я вам оныя по тому порядку, каким следовали они друг за другом.
   Имеем мы, говорил я себе, 4 время года, последующие друг за другом и продолжающиеся по нескольку месяцов. Но не достойно ли особливого примечания, что некоторое из них не продолжается у нас так долго, чтоб могло нам слишком уже прискучить. Самая зима хотя и кажется нам несколько длиннейшею пред прочими, но если исключить из ней первое начало оной, принадлежащее более к осени, и теперешнее окончание, принадлежащее некоторым образом уже к весне, то выдут прочти те ж три месяца, поскольку продолжаются и прочие времена года. Но хотя бы она и действительно была несколько длиннее прочих, но можно ли нам сказать, чтоб она прискучивала уже нам слишком, а напротив того, не должны ли мы признаться, что не успеем мы ею несколько начинать скучать, как уже и начнет вскрываться весна и наступать сие прелестное в году и то время, которое приятностми своими с лихвою заменяет уже нам всю скуку претерпенную уже нами в Зимнее время. А не успеет сия наилутчая часть года в глазах наших начать терять свою цену, как тотчас начинается лето, а засим в таковое же время непосредственно наступает богатая осень, приближающая нас наконец толь нечувствительно к Зиме, что мы начинаем и самого сего скучнейшего в Году времени желать пожидать с нетерпением.
   Но что б было, естьли б такого премудрого разделения годовых времян или по крайней мере такого пропорционального между ими уравнения не было? Коликих выгод и коль многих приятностей лишились бы мы из тех, которыми по благости зиждителевой наслаждаемся мы ежегодно ныне? Что б было, естьли б единая зима во все течение года или большую часть оного продолжалась? Не стали ли и мы таким же образом прескуч-нейшею и наибеднейшую жизнь влачить, в каковой препровождают все течение оной обитатели отдаленных северных стран, лишающиеся инде на несколько месяцев самого солнечного света; провождающие все дни и ночи во Мраке и темноте едино равной, борющиеся ежедневно с жестокими мразами и лишавшимися всех тех бесчисленных выгод, какими мы и во время зимы нашей пользуемся и наслаждаемся! Что б было, если во все течение года или большую часть оного продолжалось и единое лето с палящими своими и несносными жарами? Коль бесчисленных выгод из тех, какими мы ныне наслаждаемся, лишились бы мы и в сем случае? Примеры чорных обитателей стран, лежащих под жаркими поясами земного шара, доказывают нам со избытком, что беспрерывные жары не менее отяготительны и скучны, как и беспрерывные стужи, и что в странах сих жить еще несноснее, нежели в холодных. Какие опустошения в натуре производит в сих стужа, такие же или еще вящие производят тамо жары и палящие зной. Единые описания о жизни, какую влачат тамошние дикие и черные народы, наводят на нас уже ужас и производят некое отвращение к оной. Беспрерывной весне быть хотя и неможно, но в случае и таковой не лишились бы мы также бесчисленных выгод и приятностей? Кому не известно, что все вешние предметы, толико нас увеселяющие, пленяют и очаровывают очи и души наши только потому, что они изредка и не всегда, но один толко раз в году нашему зрению представляются. Но что б было, если б самые предметы сии, предметы, о коих единое воображение души наши власно как некаким нектаром услаждает и коих мы теперь ждем и недождемся, представлялись бы беспрерывно и всегда и всегда очам нашим? Могли ль бы мы иметь тогда то неописанное удовольствие, какое вскоре иметь мы будем, взирая на произрастающую из земли первую зеленую травку, на прекрасные бархаты, коими поля покроются; на развертывающиеся листки на деревьях; на нежную и приятную зелень вновь одевшегося леса; на те бесчисленные и разноколерные цветы, коими вскоре украсятся луга и деревья наши и на которые мы довольно насмотреться не можем. Не наскучили ли б они нам очень скоро? Не лишились ли б всех приятностей своих, и не дошло бы скоро до того, что мы на них и смотреть бы не стали? Самые наилучшие и увеселительнейшие предметы потеряли б всю свою цену в глазах наших. А что я теперь о предметах, увеселяющих наше зрение, говорил так, то же самое и о предметах, увеселяющих наш слух и обоняние, сказать можно. Какое удовольствие вскоре слух наш наслаждаться будет, когда леса, роща и сады наши наполнятся маленькими пернатыми обитателями, приводящими разными пениями и голосками своими слух наш иногда в восхищение! Но стали б ли мы ими так утешаться, если б продолжалось сие беспрерывно? Не потерял либо тогда и самой громкий крик Соловья, которой вот скоро уже раздаваться будет по всем лесам и садам нашим всю свою красу и приятность? Не стали б ли мы и оной слушать без всякого удовольствия? А не прискучили б ли также нам и все благоухания, исходящие от трав, деревьев и цветов в вешнее время, если б наполнялся воздух ими беспрерывно. Не известно ли, что и самые лутшие ароматы теряют для нас приятность свою, если мы всякий день и беспрерывно их обонянием нашим ощущать станем? Слишком весна лишилась бы всех прелестностей и приятностей своих, если б была беспрерывная или большую часть года продолжающеюся.
   Но при теперешнем толико полезном для нас уравнении всех годовых времян и последствий их друг за другом всего того не бывает: но всякое годовое время сохраняет все свои приятности для нас в полном совершенстве. Всякое имеет свои особые увеселяющие и чувствы и душу нашу предметы; и предметы сии никогда нам не наскучивают, но мы ими всякой год вновь и столько ж наслаждаемся, сколько наслаждались прежде. И так не должны ли мы за то благодарить великого устроителя натуры и восхвалять имя его за толикую его к нам милость и за то, что он не только о пользах, но и о самых увеселениях наших имел толикое попечение!
   В сих и подобных сему размышлениях препроводил я с удовольствием более часа сидючи на своей лавочке. Однако при том одном не осталось, но мысли сии нечувствительно открыли мне новое и обширное поле к размышлениям, не менее приятным и не менее увеселительным.
   Я получил повод через то помыслить и о самых причинах, производящих как помянутую перемену годовых времен, так и все то, что в натуре тогда при моих глазах происходило. Помыслить и о том, отчего бы собственно то делалось, что тоже Солнце, которое нередко и во все течение Зимы столь же ясно и светло светило, но ничего не действовало, и Снег от него немало не таял, а теперь так много уже пригревает и толикую перемену в снеге производит. Отчего на бегу своем оно час от часу поднимается выше? Отчего восходит и заходит всякой день не в тех местах, где выходило и заходило за неделю до сего, но со всяким днем и по утру и в вечеру подвигается ближе к Северу. Отчего собственно то делается, что чем выше солнце в полдни поднимается, тем воздух становится у нас теплее? Наконец, чтоб собственно притчиною тому было, что у нас весна после зимы делается, а после ей лето, а засим осень и зима последует; и отчего наблюдается во всем том всякой год одинаковой порядок и никогда оной не нарушается и не происходит ни малейшего во всем том беспорядка и замешательства.
   Ах, любезный друг! все сии происшествия и обстоятельствы от единого только обыкновения и оттого, что мы их часто видим и видеть их привыкли, нами не уважается и нам не в диковинку, в самом же деле достойны они наивеличайшего нашего внимания и рассмотрения. И каждое из них не менее может заставить нас чудиться непостижимой премудрости Зиждителя, употребленной им при устроении натуры, и каждое способно заставить нас утопать в глубокомысленных размышлениях и выходить самих из себя от уравнения.
   Ибо подумайте, любезный друг! коль многому важному, удивительному и непостижимому надлежало быть в Натуре и системе Мира устроену и происходить единственно для того по-видимому ничего не значущего и не удивляющего обстоятельства. Чтоб Солнце по одному пути не шествовало, но со всяким днем либо поднималось выше, либо опускалось ниже! Коль великой премудрости надлежало употребленной быть при устроении того, чтоб у нас навсегда одинаковое годовое время и навсегда одна только весна или зима была, но чтобы сии годовые времена друг за другом последовали, и так порядочно друг друга и толь многие уже тысячи лет сменяли. Пробежим, любезный друг, хоть вскользь мыслями все то, что нам о сем известно, а что сама натура уму смертных о том открыть в последние времена благоволила.
   В старину только и в глубочайшую древность и одни только наши праотцы думали, и один только подлой и глупой народ думает ныне, что помянутым образом солнце по небу катается и на сем бегу своем ежедневно поднимается выше или опускается ниже. А ныне известное то дело, и ни один из разумных и просвещенных людей не сумневается уже нимало в том, что происходит сие не от движения солнца, но от движения нашей земли, и что не солнце бегает вокруг нас, но наш Земной шар вокруг оного. Известное то дело, что солнце стоит непоколебимо в одном месте, а что нам кажется, что оно бегае

Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
Просмотров: 517 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа