Главная » Книги

Дорошевич Влас Михайлович - Мое первое знакомство с П. Вейнбергом

Дорошевич Влас Михайлович - Мое первое знакомство с П. Вейнбергом


  

В. Дорошевич

Мое первое знакомство с П. Вейнбергом

  
   Театральная критика Власа Дорошевича / Сост., вступ. статья и коммент. С. В. Букчина.
   Мн.: Харвест, 2004. (Воспоминания. Мемуары).
  
   Мое первое знакомство с П.И. Вейнбергом, - ему минет скоро уже, вероятно, 25 лет.
   Я был тогда издателем журнала, имевшего большой успех, очень распространенного, влиятельного.
   Я был его редактором и почти единственным сотрудником.
   Это трудно, - не правда ли?
   Но трудность положения увеличивалась еще тем, что я издавал... запрещенный журнал!
   Это был журнал, выходивший в 4-м классе одной из московских гимназий. Он назывался, кажется, "Муха". А может быть и "Вселенная".
   Это не были счастливые нынешние времена, когда гимназические журналы издаются под редакцией классных наставников.
   До 15 лет я писал, не зная никакой цензуры!
   Мы писали не для того, чтобы выказать себя с самой лучшей стороны пред начальством.
   Начальство не видело наших журналов. И не дай Бог, чтоб оно видело! Как мышонок, этот журнал бегал под партами.
   В нем писалось то, что может интересовать 15-летнего мальчика.
   Как лучше переделать мир и о том, что "немец" несправедливо ставит двойки.
   Критиковались Прудон и вчерашнее extemporale {Импровизация (лат.).}. Одна статья - в прозе - кончалась так:
   "Прудон, видимо, не читал "Истории ассоциаций во Франции" Михайлова. Он мог бы почерпнуть оттуда много полезных сведений".
   Другая статья - в стихах - и о "педагогическом совете" - кончалась словами:
  
   "Так что слышны далеко
   Крики синего собранья!"
  
   В этом журнале и была напечатана приветственная статья "г. Вейнбергу", в которой я поощрял его:
   - Продолжать начатый путь: на нем г. Вейнберг может принести много пользы обществу.
   Как хорошо, что П.И. Вейнберг послушался.
   Я ходил в гимназию и учился в Малом театре.
   Как давно, как давно это было!
   Это было еще тогда, когда А.П. Ленский был не великолепным армянином в плохом "Фонтане" и не превосходным адвокатом в "Ирининской общине".
   Он был тогда увлекателен в "сцене у фонтана", но не величкинской, а пушкинской.
   Он носил траурный плащ Гамлета. Он был задирой - Петруччио и весельчаком - Бенедиктом.
   Тогда-то я и познакомился с П.И. Вейнбергом на галерке.
   Галерка Малого театра!
   Как часто теперь, встречаясь в партере с каким-нибудь обрюзгшим, почтенным господином, который, сюсюкая и шепелявя, говорит мне:
   - Посмотрите вон та, в ложе, налево. В ней есть что-то обещающее. Вы не находите?
   Я смотрю на галерку и думаю:
   - Как высоко я летал тогда.
   И я кажусь себе коршуненком, которому подрезали крылья и выучили ходить по земле.
   Все мы соколы, пока цыплята, а потом вырастаем в домашних кур. Тогда мы на 35 копеек парили высоко над землей, и нам казалось, что это нам кричит Акоста призывной клич:
  
   "Спадите груды камней с моей груди!
   На волю мой язык"!
  
   И это "все-таки ж она вертится", как Акосте, "нам" покою не давало ни день ни ночь.
   Детям снился Галилей.
  
   "Под пыткою ты должен был признаться,
   Что земля недвижима,
   Но чуть минутный роздых был дан тебе,
   Ты на ноги вскочил, и пронеслись
   Над сонмом кардиналов, как громовой раскат,
   Твои слова: "А все-таки ж она вертится!"
  
   И этот Акоста, отрекающийся от отреченья, в разодранной одежде, с пылающими прекрасными глазами, - то солнце моей молодости!
   Из нас никто не спал в ту ночь, когда мы впервые увидели "Уриэля Акосту".
   Вот это трагедия!
   Акоста! Это показалось нам выше Гамлета, выше Шекспира.
   - Это выше Шекспира!
   - Конечно же, выше!
   - Бесконечно! Неизмеримо!
   - Вот борьба! Борьба за идею!
   Так говорили мы весь Кузнецкий мост, всю Лубянку, всю Сретенку, Сухаревскую площадь. Так думали, расходясь по Мещанским, на Спасскую, на Домниковскую.
   И мирно спавшие дворники, разбуженные звонкими голосами:
   - Борьба за идею!
   Ворчали:
   - Безобразники!
   И засыпали вновь.
   Достать "Акосту" было нашим первым делом. Выучить наизусть - вторым.
   Мы все клялись быть Акостами.
   И это было так девственно, так чисто, что даже Юдифи Вандерстратен, с ее пламенным:
   "Ты лжешь, раввин!" не было в наших мечтах.
   А почтенный редактор-издатель солидного и серьезного журнала, - я, -писал:
   "На днях мы видели г. Ленского в трагедии "Уриэль Акоста" и не можем не похвалить артиста за такой серьезный и идейный выбор пьесы. Говорят, г. Ленский кончил университет. "Уриэль Акоста" - превосходная пьеса и светлая личность. До сих пор мы считали г. Ленского способным только на Шекспира, но теперь видим, что он может идти и выше. Мы не поклонники авторитетов, но немецкого писателя Гуцкова готовы признать удивительным писателем. Нашему обществу, где верность идее представляет собою явление крайне редкое, подобные пьесы приносят огромную пользу. Нельзя не отнестись с похвалою к г. Вейнбергу, который перевел эту пьесу для русской сцены и тем сделал ее достоянием русской мыслящей молодежи. Г-н Вейнберг, переводя подобные произведения, стоит на совершенно верном пути и может принести огромную пользу обществу".
   Так я познакомился с П.И. Вейнбергом на галерке, и своим вдохновенным переводом "Акосты" он зажег пламя в моей груди.
   От пламени остались полупогасшие угли, но и они греют мою озябшую душу.
   Через много лет обдерганным полулюбителем, полуактером я играл Рувима в "Уриэле Акосте".
   Я, который знал наизусть всего "Акосту"! Я, для которого в "Акосте" не было ни одного слова, над которым бы я не рыдал от волнения, декламируя его один, у себя в комнате, шепотом. Шепотом, чтобы квартирная хозяйка не выгнала "за шум и безобразие".
   Я играл Рувима, а Акосту какой-то купеческий сын, который пошел к какому-то актеру и купил у него за сто рублей искусство.
   Актер выучил его, как учат попугая. И купеческий сын играл Акосту недурно.
   "Недурно" читать пламенные слова Акосты! Уж лучше бы он их читал скверно, но от себя, от души, негодяй!
   Читал заученно, позируя, рисуясь.
   Наслаждаясь своей игрой. Как попугай наслаждается тем, как он подражает соловью.
   Репетиций было без конца, - я знал наизусть каждый жест, каждую интонацию "нашего попугая".
   И вот настал спектакль.
   Спектакль с избранной публикой, неплатной, приглашенной по почетным билетам.
   После спектакля будет ужин. Это знали все.
   И хозяина Акосту награждали аплодисментами за каждую сцену.
   - Правда, недурно? - спрашивал он. - Я доволен приемом.
   И ломался, и позировал, и манерничал в пламенном Акосте. Сцена пред отречением.
   По обязанностям Рувима, я стараюсь удержать брата:
   - Не отрекайся!
   Он не слушает меня. Он убегает. Я остаюсь один на сцене. Один пред публикой, приглашенной на ужин. У меня крошечный монолог. Строчки в четыре.
   За сценой поет хор. Шумят статисты. Из-за кулис никто не обращает на меня внимания.
   И вдруг мне приходит в голову мысль, дикая, сумасшедшая.
   - Я ж тебе сорву... Акоста!
   Я подбегаю к ступеням, покрытым красным сукном. Становлюсь в ту самую позу, в которую станет "попугай" после сцены отреченья.
   Я начинаю его монолог:
  
   "Спадите груды камней с моей груди!"
  
   Священное: "спадите груды камней..."
   С его интонацией, с каждым его жестом. Публика смотрит на меня с недоумением.
   "А все-таки ж она вертится!" - кончаю я у авансцены, убегаю и запираюсь в уборной.
   - Рувим кончил! Рувим кончил! - слышу я, пробегая, голос режиссёра.
   - Акоста на сцену! Все приготовьтесь!
   За кулисами, значит, никто не заметил.
   Я заперся. Я сижу.
   Мертвая тишина. Это Акоста читает отречение.
   Зашумели статисты. Вот-вот, сейчас-Снова все замолкло.
   И вот странный шум доносится из зала.
   Смех...
   Он растет, растет, превращается в хохот.
   Гомерический! Неудержимый!
   Крики! Аплодисменты!
   Это "попугай" читает уже прочитанный монолог.
   Я скопировал его удивительно, и, увидев те же жесты, услыхав те же интонации, даже приглашенная на ужин публика не может удержаться от хохота.
   Бедный, ничего не понимающий, Акоста поражен.
   Он кричит:
   - Занавес! Занавес!
   При реве публики:
   - Что случилось? Что случилось?
   Прибежавшие из публики объясняют, в чем дело. Рассказывают мою проделку.
   Акоста лежит в обмороке.
   Режиссёр, мой приятель, стучит в дверь моей уборной:
   - Не отпирай лучше! Я тебя убью! Убью!
   Акоста заболевает от огорчения. Спектакль не кончен. Ужин не состоялся.
   А я в отчаянии схватился за голову:
   - Что я наделал?! Что я наделал?!
   И радуюсь вместе с тем и радуюсь. Я отомстил за тебя, Акоста, "попугаю".
   Я отомстил! За всех! За вас, мой Ленский! За тебя, Гуцков! За вас, П.И. Вейнберг, пламенем души своей передавший пламя слов Акосты! Да и теперь, когда скверный актер, ломаясь, как голодный фигляр, коверкает предо мной какое бы то ни было произведение, мне все равно.
   Я смотрю на него с презрением к его искусству и с жалостью к его голоду.
   Разве мало скверных актеров на свете?! Увидать одним больше, - разве такое уже несчастье?
   Но когда скверно играют Акосту, - мне не все равно.
   Акосты трогать не нужно даже с голоду. Так кажется мне.
   Это - факел.
   Вы сыграли сегодня Акосту. В чьей молодой груди зажгли вы пламя? Ни в чьей? Лучше бы вам не родиться, как актеру! Давно-давно он поселился в моей груди и живет в ней, как лучшее воспоминание моей юности. И мне больно, когда его задевают.
   И когда, через много-много лет меня, на каком-то литературном торжестве, подвели к человеку с профилем библейского пророка, с лицом старика и живым взглядом юноши и сказали:
   - Петр Исаевич, позвольте вам представить...
   Мне хотелось сказать ему:
   - Я знаком с вами давно. Вы говорили с моей душой. Я обязан вам многими часами восторга, как обязано все поколение, к которому я принадлежу. Вы осветили нашу молодость, - и каким светом! Вы были пророком, который принес нам откровение литературных богов.
   Но это было бы слишком длинно. И я молча, с чувством глубокой благодарности, пожал ему руку.
   С чувством благодарности неудавшегося Акосты к старому почтенному де-Сильва.
  

КОММЕНТАРИИ

  
   Театральные очерки В.М. Дорошевича отдельными изданиями выходили всего дважды. Они составили восьмой том "Сцена" девятитомного собрания сочинений писателя, выпущенного издательством И.Д. Сытина в 1905-1907 гг. Как и другими своими книгами, Дорошевич не занимался собранием сочинений, его тома составляли сотрудники сытинского издательства, и с этим обстоятельством связан достаточно случайный подбор произведений. Во всяком случае, за пределами театрального тома остались вещи более яркие по сравнению с большинством включенных в него. Поражает и малый объем книги, если иметь в виду написанное к тому времени автором на театральные темы.
   Спустя год после смерти Дорошевича известный театральный критик А.Р. Кугель составил и выпустил со своим предисловием в издательстве "Петроград" небольшую книжечку "Старая театральная Москва" (Пг.-М., 1923), в которую вошли очерки и фельетоны, написанные с 1903 по 1916 год. Это был прекрасный выбор: основу книги составили настоящие перлы - очерки о Ермоловой, Ленском, Савиной, Рощине-Инсарове и других корифеях русской сцены. Недаром восемнадцать портретов, составляющих ее, как правило, входят в однотомники Дорошевича, начавшие появляться после долгого перерыва в 60-е годы, и в последующие издания ("Рассказы и очерки", М., "Московский рабочий", 1962, 2-е изд., М., 1966; Избранные страницы. М., "Московский рабочий", 1986; Рассказы и очерки. М., "Современник", 1987). Дорошевич не раз возвращался к личностям и творчеству любимых актеров. Естественно, что эти "возвраты" вели к повторам каких-то связанных с ними сюжетов. К примеру, в публиковавшихся в разное время, иногда с весьма значительным промежутком, очерках о М.Г. Савиной повторяется "история с полтавским помещиком". Стремясь избежать этих повторов, Кугель применил метод монтажа: он составил очерк о Савиной из трех посвященных ей публикаций. Сделано это было чрезвычайно умело, "швов" не только не видно, - впечатление таково, что именно так и было написано изначально. Были и другого рода сокращения. Сам Кугель во вступительной статье следующим образом объяснил свой редакторский подход: "Художественные элементы очерков Дорошевича, разумеется, остались нетронутыми; все остальное имело мало значения для него и, следовательно, к этому и не должно предъявлять особенно строгих требований... Местами сделаны небольшие, сравнительно, сокращения, касавшиеся, главным образом, газетной злободневности, ныне утратившей всякое значение. В общем, я старался сохранить для читателей не только то, что писал Дорошевич о театральной Москве, но и его самого, потому что наиболее интересное в этой книге - сам Дорошевич, как журналист и литератор".
   В связи с этим перед составителем при включении в настоящий том некоторых очерков встала проблема: правила научной подготовки текста требуют давать авторскую публикацию, но и сделанное Кугелем так хорошо, что грех от него отказываться. Поэтому был выбран "средний вариант" - сохранен и кугелевский "монтаж", и рядом даны те тексты Дорошевича, в которых большую часть составляет неиспользованное Кугелем. В каждом случае все эти обстоятельства разъяснены в комментариях.
   Тем не менее за пределами и "кугелевского" издания осталось множество театральных очерков, фельетонов, рецензий, пародий Дорошевича, вполне заслуживающих внимания современного читателя.
   В настоящее издание, наиболее полно представляющее театральную часть литературного наследия Дорошевича, помимо очерков, составивших сборник "Старая театральная Москва", целиком включен восьмой том собрания сочинений "Сцена". Несколько вещей взято из четвертого и пятого томов собрания сочинений. Остальные произведения, составляющие большую часть настоящего однотомника, впервые перешли в книжное издание со страниц периодики - "Одесского листка", "Петербургской газеты", "России", "Русского слова".
   Примечания А.Р. Кугеля, которыми он снабдил отдельные очерки, даны в тексте комментариев.
   Тексты сверены с газетными публикациями. Следует отметить, что в последних нередко встречаются явные ошибки набора, которые, разумеется, учтены. Вместе с тем сохранены особенности оригинального, "неправильного" синтаксиса Дорошевича, его знаменитой "короткой строки", разбивающей фразу на ударные смысловые и эмоциональные части. Иностранные имена собственные в тексте вступительной статьи и комментариев даются в современном написании.
  

СПИСОК УСЛОВНЫХ СОКРАЩЕНИЙ

  
   Старая театральная Москва. - В.М. Дорошевич. Старая театральная Москва. С предисловием А.Р. Кугеля. Пг.-М., "Петроград", 1923.
   Литераторы и общественные деятели. - В.М. Дорошевич. Собрание сочинений в девяти томах, т. IV. Литераторы и общественные деятели. М., издание Т-ва И.Д. Сытина, 1905.
   Сцена. - В.М. Дорошевич. Собрание сочинений в девяти томах, т. VIII. Сцена. М., издание Т-ва И.Д. Сытина, 1907.
   ГА РФ - Государственный архив Российской Федерации (Москва).
   ГЦТМ - Государственный Центральный Театральный музей имени A.A. Бахрушина (Москва).
   РГАЛИ - Российский государственный архив литературы и искусства (Москва).
   ОРГБРФ - Отдел рукописей Государственной Библиотеки Российской Федерации (Москва).
   ЦГИА РФ - Центральный Государственный Исторический архив Российской Федерации (Петербург).
  

МОЕ ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С П.И. ВЕЙНБЕРГОМ

  
   Впервые - "Русское слово", 1901, 16 декабря, No 346. Печатается по изданию - Литераторы и общественные деятели.
   Вейнберг Петр Исаевич (1831-1908)- поэт и переводчик, историк литературы, общественный деятель. Его 50-летнему юбилею Дорошевич посвятил фельетон, в котором охарактеризовал его как "одного из самых почтенных, из самых заслуженных писателей" ("П.И. Вейнберг". - "Россия", 1901, 16 декабря, No 950).
   Прудон Пьер Жозеф (1809-1865) - французский социалист, пропагандист мирного переустройства общества и ликвидации государства.
   "История ассоциаций во Франции" Михайлова. - Михайлов - псевдоним писателя и публициста Александра Константиновича Шеллера (1838-1900). Под "Историей ассоциаций во Франции" Дорошевич на самом деле имеет ввиду его "Очерки из истории рабочего сословия во Франции", публиковавшиеся в "Неделе" в 1868 г. и впоследствии переиздававшиеся под названием "Пролетариат во Франции" (см. А.К. Шеллер-Михайлов. Собр. соч., т. 15. СПб, 1895). Писателю, оказавшему воздействие на его духовное развитие в ранней юности, Дорошевич посвятил очерки "Памяти Шеллера" и "Похороны Шеллера" (См. собр. соч. в девяти томах, т. 4. Литераторы и общественные деятели).
   ...А.П. Ленский был не великолепным армянином в плохом "Фонтане" и не превосходным адвокатом в "Ирининской общине". - Ленский - см. "А.П. Ленский". В сезоне 1901-1902 гг. Ленский выступил в поставленных в московском Малом театре пьесах В.Л. Величко и М.Г. Маро "Нефтяной фонтан" (в роли Шиантурова) и А.И. Южина-Сумбатова "Ирининская община" (в роли Истокова).
   Он был тогда увлекателен в "сцене у фонтана", но не величкинской, а пушкинской. - Противопоставляется выступление Ленского в пьесе В.Л. Величко и М.Г. Маро "Нефтяной фонтан" исполнению им же роли Самозванца в трагедии A.C. Пушкина "Борис Годунов" (1825), в которой он дебютировал в Малом театре в 1880 г.
   Он носил траурный плащ Гамлета. - Роль Гамлета в трагедии Шекспира была одной из лучших в репертуаре Ленского, он дебютировал в ней в 1871 г.
   Он был задирой - Петруччио и весельчаком - Бенедиктом. - Петруччио - персонаж комедии Шекспира "Укрощение строптивой" (1594), Бенедикт - персонаж комедии Шекспира "Много шуму из ничего" (1598-1599). В этих ролях Ленский выступал много лет, начиная с сезона 1869-1870 гг.
   Акоста Уриель (Габриель да Коста, 1585-1640) - философ, предшественник Спинозы. Родился в Португалии и как сын еврея, перешедшего в христианство, получил католическое воспитание. Увлекся иудаизмом, бежал со всей семьей в Голландию, где принял иудейство, что не помешало ему выступить с обвинениями "фарисеев" (раввинов) в искажении вероучения Моисея. Был отлучен от синагоги, его книгу "Испытание фарисейских традиций в сравнении с писаным законом" публично сожгли в Амстердаме по приговору руководителей еврейской общины. Акоста вынужден был отречься от своих "заблуждений", но вскоре снова вступил в конфликт с синагогой, был подвергнут вторичному отлучению, согласился на унизительный и жестокий обряд публичного покаяния, спустя несколько дней после которого, не вынеся позора, застрелился.
   История Акосты легла в основу трагедии немецкого писателя, драматурга и публициста Карла Гуцкова (1811-1878) "Уриель Акоста" (1846). О ее влиянии на молодежь 70-80-х годов Дорошевич писал неоднократно, в том числе в рассказе "Уриель Акоста" ("Одесский листок", 1895, No 293).
   Спадите груды камней... - цитата из трагедии К. Гуцкова "Уриель Акоста".
   ...все-таки ж она вертится... - цитата из трагедии К. Гуцкова "Уриель Акоста".
   Галилей Галилео (1564-1642) - итальянский ученый, подвергнутый суду инквизиции за защиту гелиоцентрической системы мира.
   Под пыткою ты должен был признаться... - слова Уриеля Акосты из одноименной трагедии К. Гуцкова.
   ...мы видели г. Ленского в трагедии "Уриель Акоста"... - А.П. Ленский выступил в главной роли в постановке трагедии К. Гуцкова, осуществленной в московском Малом театре в 1879 г.
   Юдифь Вандерстратен - персонаж трагедии К. Гуцкова "Уриель Акоста", возлюбленная главного героя.
   "Ты лжешь, раввин!" - цитата из трагедии К. Гуцкова "Уриель Акоста".
   Говорят, г. Ленский кончил университет. - Ленский получил домашнее образование. Ошибочное утверждение в данном случае является сознательным пародированием стиля "солидного и серьезного" гимназического журнала.
   ...г. Вейнбергу, который перевел эту пьесу для русской сцены... - Первый русский перевод "Уриеля Акосты", принадлежащий П.И. Вейнбергу, был опубликован в журнале "Отечественные записки", 1872, т. 200, No 2, т. 205, NoNo 11-12.
   Де Сильва - персонаж трагедии К. Гуцкова "Уриель Акоста".
  

Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
Просмотров: 269 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа