Главная » Книги

Дорошевич Влас Михайлович - Сахалин (Каторга), Страница 14

Дорошевич Влас Михайлович - Сахалин (Каторга)


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

смотрит, радостно смеется. "Писанье, - говорит, - что о Христе писано, все знаешь. Чего ж теперь-то тебе нужно?" - "Христа, - говорю, - ищу". - "Ну, и ищи. Найдешь". Тут я ему в ноги пал: "Помилуй". Лежу, а надо мной голос, да такой милый. "Раньше, - говорит, - ходил ты, Савл, по букве разящей, а теперь будешь ходить, Павел, по букве животворящей". Заплакал я, бьюсь как рыба у ног, а он меня поднимает да целует, целует. Заглянул я к нему в очи. Очи - как окна, заглянул в горницу, а там так мило. И увидал я, как в горнице у него мило, - скудость-то я своей горницы познал, - что украшал ее гробами великолепными. А у него-то в горнице все живое.
        "Горницей" Галактионов называет, конечно, душу.
        - И увидав, что у него-то в горнице все живое, а у меня гробы великолепные, заплакал я. А он-то все меня целует: "Не плачь! Теперь ты человек живой". Говорит: "Не плачь", а сам в три ручья плачет. Я и спрашиваю: "Как же ты мне велишь радоваться, а сам плачешь?" - "Это ничего, - говорит, - я за всех должен плакать, а ты не плачь". Тут-то я и понял в конец.
        - Что понял?
        - Кто есть Тихон Белоножкин.
        - Кто же?
        - Иисус.
        - Ну, слушай, Галактионов, ведь ты же человек ученый...
        - Премудрость! - с улыбкой перебил Галактионов.
        - Ты же знаешь, что Иисус Христос жил земной жизнью 18 сот лет тому назад.
        - И теперь живет.
        - Как так?
        - А разве может когда без Христа быть? Тогда Христос за грехи людские пострадал. А новые все накапливаются. За них-то кто же страдать будет? Посмотрите кругом. Один убил, бедность да нищета довела, - другого злость человеческая заставила. Все не они виноваты. Кто же за это страдать должен?
        - Так что всегда Христос живет в мире?
        - Всегда. Один отстрадает. Другой страдать идет.
        - Ну, а за что Тихон на Сахалин сослан?
        - За убийство! - не мигнув, отвечает Галактионов. - Двух человек он убил.
        - Как же так помирить?
        - Воронежский он. Из зажиточных. У его отца еще с арендатором соседским вражда была. Дальше да больше. Едут раз из города вместе. Арендатор-то и думает: "нас много". Напали на Тихона. А Тихон-то взял оглоблю, да во зле арендатора по башке цоп! А потом арендаторша подвернулась, - он и ее цоп. Так злоба вековечная убийством и кончилась.
        - Он же убил! Он - убийца!
        - Не он убил, злоба убила. Злоба копилась-копилась в двух семьях и вырвалась. Он за эту злобу каторгу и перенес.
        Во главе сахалинских "православно-верующих христиан" Тихона Белоножкина поставил, несомненно, Галактионов. Это он, фанатичный и страстный, убедил Белоножкина в его высокой миссии. Скромному Тихону в голову бы не пришло называться таким именем.
        Тихон Белоножкин еще дома, в Воронежской губернии, сокрушался, что кругом никто "по-божески" не живет, и искал такой веры, чтобы "не только с мертвыми ходили целоваться, а и с живыми целовались; а то с мертвыми-то прощаются, а живым не прощают".
        Попалось под руки молоканство, он и принял молоканство.
        Но к прибытию на Сахалин Тихон Белоножкин и в молоканстве разочаровался:
        - Не то это все. Не настоящее.
        И начал вести свои тихие и кроткие беседы с каторжанами, - как, по его мнению, по-настоящему, следует верить и поступать. Его теория о неосуждении, быть может, и привлекла к себе сердца в силу контраста; кругом, на Сахалине, каторжнику всякое лыко в строку ставят, а тут человек говорит:
        - Деянья твои осуждаю, а не тебя.
        И людям, которых все считают "виновными", стал именно "мил" человек, считающий их "ни в чем невиновными".
        - Ведь вон, почему мы кошку любим! - говорил мне с улыбкой каторжанин, поглаживая бродившую по нарам кандальной худую, тощую кошку. - Потому для всех мы "виноватые", а для кошки мы ничем не виноваты. Кошке все одно: что вы, что я.
        Тихон Белоножкин, это несомненно, пользовался всегда особыми симпатиями каторги, - и не одной каторги. Есть что-то в этом кротком человеке, что производит впечатление. Он отбывал каторгу при смотрителе, который не признавал непоротых арестантов. Тихон Белоножкин - единственное исключение.
        - Придет на раскомандировку злой, - рассказывают каторжане, - 20 - 30 человек перепорет. Так и глядит рысьими глазами: "кого бы еще!" А увидит Тихона, глаза переведет: "Ты, - скажет, - тихоня! Стань на заднюю шеренгу". Не любил, когда Тихон на него смотрит.
        Это казалось каторге непостижимым. И некоторые совпадения привели каторгу к мысли, что Белоножкин - человек "особенный".
        Белоножкин с вечера ни с того ни с сего плакал. Его стыдили:
        - Чего нюни распустил? Баба!
        - Горюшко мне под сердынко подкатывает.
        А на следующий день одного арестанта задрали: с кобылы замертво сняли, в лазарете умер.
        Несколько подобных случаев "предвиденья" поразили каторгу страшно, и когда к Белоножкину пришла семья, и он был выпущен для домообзаводства, - к "особенному" человеку стали собираться поговорить, послушать его странных речей.
        Тут подвернулся Галактионов.
        Озлобивший всех против себя обличитель, в страдающий мир внесший своей проповедью еще больше страданий, - Галактионов у кроткого Тихона нашел тихую пристань, "просветлел", понял, что "истинно о Христе надо делать", и "уверовал".
        Но старый законник сказался, - и вместо простых сходок для сердечных бесед он основал "церковь".
        Сахалинское общество "православно-верующих христиан" имеет 12 "апостолов", и каждый из "апостолов" имеет "пророка".
        - Как столб - подпору.
        Кроме "апостолов", есть еще 4 "евангелиста".
        - Руки и ноги Христовы.
        Те, кто женат, как сам Тихон Белоножкин, живут с женами. Кто не женат, - сходятся и живут "не в законе, а в любви, ибо любовь и есть закон христианский".
        Мужчины зовут себя "братией", а женщин - "по духу любовницами".
        Сходясь все вместе, они говорят:
        - Во имя Отца и Сына и Святого Духа, благодарим нашего Отца!
        Кланяются в ноги, целуют друг друга и беседуют.
        Беседы часто касаются сахалинских злоб дня и разрешают разные вопросы, конечно, в духе, приятном каторге.
        Например:
        - Каждый человек спастись должен. А в голодном месте не спасешься, скорее человека съешь. А потому бежать с Сахалина - дело доброе. Духом родиться можно только на материке, где можно трудиться. А для рождения духом надо креститься водой, т. е. переплыть Татарский пролив. Татарский пролив и есть Иордан. Надо сначала "водой креститься", и потом уж человек идет на материк возрождаться духом.
        На этих радениях они рады всякому, кто зайдет:
        - Где печка, там пущай греются.
        В горницах у многих из них висят иконы:
        - Хоть весь дом изукрась иконами! Хорошего человека повидать всегда приятно.
        Но веровать "надо в духе, а не в букве", чтоб "буква эта нашу жизнь оживляла".
        - Приходите к нам! - звал меня Галактионов. - Как начнем букву закона к нашей жизни приводить, - небеса радуются.
        - Да почему ж ты о небесах-то знаешь?
        - В мыслях радость. А небеса... Вы думаете высоко небеса? Небеса в рост человека.
        Галактионову очень хотелось, чтоб я повидался с Тихоном Белоножкиным.
        - Сами увидите! Вы так ему скажите, что от меня.
        Тихона застал я за работой. У него хорошее хозяйство. Он чинил телегу.
        - Здравствуй, Тихон. Правда, что ты - то лицо, как тебя называет Галактионов?
        Белоножкин поднял голову и глянул на меня своими действительно "милыми" глазами, кроткими и добрыми:
        - Вы говорите.
        - Нет, но ты-то как себя называешь?
        Тихон улыбнулся, тоже необыкновенно "мило".
        - Буквами чтоб я себя назвал, хотите? Разве от букв что переменится?
        Мы долго беседовали с этим добрым, кротким и скромным человеком, - его интересовало, зачем я приехал: я объяснил ему, как мог, что собираю материал, чтоб описать, как живут каторжане, - и он сказал:
        - Масло собираете? Понимаю.
        И, прощаясь со мною и подавая мне руку, сказал:
        - Масла вы в лампадку набрали много. Зажгите ее, чтоб свет был людям. А то зачем и масло?


Преступники и преступления

I

        - Чувствуют ли "они" раскаяние?
        Все лица, близко соприкасающиеся с каторгой, к которым я обращался с этим вопросом, отвечали, - кто со злобой, кто с искренним сожалением, - всегда одно и то же:
        - Нет!
        - За все время, пока я здесь, изо всех виденных мною преступников, - а я их видел тысячи, - я встретил одного, который действительно чувствовал раскаяние в совершенном, желание отстрадать содеянный грех. Да и тот вряд ли был преступником? - говорил мне заведующий медицинской частью доктор Поддубский.
        Это был старик, сосланный за холерные беспорядки.
        Доктор записал его при освидетельствовании "слабосильным".
        - Стой, дядя! - остановил его старик. - Ты этого не делай! А когда ж я свой грех-то отработаю?
        - Да в чем твой грех-то?
        - Доктора мы каменьями убили. Каменьями швыряли. И я камень бросил.
        - Да ты попал ли?
        - Этого уж не знаю, не видел, куда камень упал. А только все-таки бросил.
        Сказать, однако, чтоб раскаяния они не чувствовали, - рискованно.
        Они его не выражают. Это да.
        Каторжник, как и многие страдающие люди, прежде всего горд. Всякое выражение раскаяния, сожаления о случившемся, - он считал бы слабостью, которой не простил бы потом себе, которой, главное никогда не простила бы ему каторга.
        А разве и мы не считаемся со взглядами и мнениями того общества, среди которого приходится жить?
        Юноша Негель*, - совершивший гнусное преступление, убийца-зверь, которого мне рекомендовали, как самого отчаянного негодяя во всей каторге, - этот убийца рыдал, плакал как дитя, рассказывая мне, один на один, что его довело до преступления. И мне пришлось утешать его, как ребенка, подавать ему воду, гладить по голове, называть ласковыми именами.
_______________
        * Александровская тюрьма.

        Помню изумленное лицо одного из господ "служащих", случайно вошедшего на эту сцену.
        Помню, как он растерялся.
        - Что вы сделали нашему Негелю? - спрашивал он меня потом с изумлением.
        Надо было посмотреть на лицо Негеля в те несколько секунд, которые пробыл в комнате господин служащий.
        Как он глотал слезы, какие делал усилия, чтобы подавить рыдания.
        - Вы никому не говорите об "этом"! - просил он меня на прощание, - а то в каторге узнают, смеяться будут, с....!
        Вот часто причина этого "холодного, спокойного отношения" к преступлению.
        Не всегда, где нет трагических жестов, - там нет и трагедии.
        Темна душа преступника, и не легко заглянуть, - что там таится на дне?
        В квартире одного интеллигентного убийцы я обратил внимание на большую картину работы хозяина, висевшую на самом видном месте.
        Картина изображала мрачный северный пейзаж. Хмурые повисшие ели. Посредине - три камня, навороченные друг на друга.
        - Что это за мрачный вид? - спросил я.
        - Это пейзаж, который врезался мне в память! На этом месте случилось одно трагическое происшествие.
        Это был вид того самого места, где хозяин дома, вместе с товарищем, убили и разрубили на части свою жертву.
        Что это? Рисовка? Или болезненное желание - вечно, каждую минуту, без конца, бередить ноющую душевную рану, не давать ей зажить?
        Рисовка это, или казнь, выдуманная для себя преступником, - эта всегда на виду висящая картина?
        Не знаю, как раскаяние, но ужас, отчаяние от совершенного преступления живут в душе преступника.
        Не верьте даже им самим, чтобы они относились к преступлению спокойно.
        Василий Васильевич*, убивший в бегах своего товарища и питавшийся его мясом, слывет одним из наиболее спокойных и равнодушных.
_______________
        * Сообщение об этом случае людоедства было напечатано доктором Н. И. Лобасом в журнале "Врач" 1895 г., Š 37.

        - Вы послушайте только, как он рассказывает! Как он вырезал куски мяса и варил из них суп с молодой кропивкой, которую клал "для вкусу".
        - Если бы только моря я не боялся! - с отчаянием восклицал он, рассказывая и мне про "кропивку" и суп из человеческого мяса, - если б моря не боялся, убег бы на край света! Моря боюсь... Ушел бы, чтобы и не видел меня никто! От себя ушел бы!
        И какой ужас перед совершенным звучал в тоне этого страшного человека.
        Не даром после преступления он сходил с ума.
        Не верьте "веселым" рассказам о преступлении.
        Часто это только неумение спрашивать.
        Да, конечно, если вы спросите так, "с наскока":
        - А ну-ка, братец, расскажи, как ты убил?
        Тогда вы услышите рассказ, полный и похвальбы и рисовки.
        О Полуляхове*, убийце семьи Арцимовичей, в Луганске, мне говорили, что он необыкновенно охотно и необыкновенно нагло рассказывает о своем преступлении.
_______________
        * Александровская тюрьма.

        С издевательством над жертвами, говорил о них всегда во "множественном числе":
        - Господин Арцимович спали вот так-с, а госпожа Арцимович - вот так. Я сначала их убил, а потом пошел госпожу Арцимович с младенцем ихним убивать. "Сударыня!" говорю... и так далее.
        Я беседовал с Полуляховым два дня, - правда, с отдыхом в несколько суток, - нервы бы не выдержали, так "тяжел" этот человек.
        Я спрашивал его внимательно о всей его жизни, терпеливо выслушивал все мельчайшие подробности его детства и юности, интересные и дорогие только ему, я входил в каждую мелочь его жизни.
        И когда, после этого, он дошел в рассказе до своего зверского преступления, - в его повествовании не было ни "господина", ни этого иронического "множественного числа", ни бахвальства, ни рисовки.
        Я никогда не забуду этого вечера.
        Мы сидели вдвоем, близко наклонившись друг к другу; он говорил тихо, словно боясь, что кто-то еще слушает эту страшную повесть, - и ему вовсе нелегко давался этот рассказ.
        О некоторых подробностях даже ему тяжело было говорить. О них он всегда умалчивает в своих "веселых" рассказах о преступлении!
        Правда, и подробности же!
        Я чувствовал, что все плывет у меня в глазах. Что еще момент, - и я упаду в обморок.
        И только нежелание показать свою слабость перед каторжником удерживало меня крикнуть:
        - Воды!
        Ведь мне нужно было мнение каторги: я явился ее изучать.
        Помню, как я, после одной из таких подробностей, откинулся, почти упал, на спинку кресла, как у меня перехватило дыхание, - и вздох, вероятно, похожий скорее на стон, невольно вырвался из груди.
        - Вот, видите, барин, - и вам даже слушать нехорошо! - сказал Полуляхов.
        Я взглянул на него: на нем самом лица не было.
        Бывают рассказы циничные по своей откровенности, - спокойных рассказов нет.
        Нет!
        Я много слышал исповедей, не рассказов, а именно исповедей, когда преступники рассказывали мне все, часто с краской на лице отвечали на самые щекотливые вопросы, которые и задавать-то было неловко; мне много пришлось слышать этих исповедей с глаза на глаз, при затворенных дверях, часто говорившихся вполголоса, чтобы кто не услыхал "тайны каторги", которые мне рассказывали.
        Преступники всегда старались казаться спокойными. Но только старались.
        Не надо было быть особенным физиономистом, чтобы видеть, как их волнуют эти воспоминания, как они стараются подавить, скрыть это волнение.
        Обычная поза преступника, когда он рассказывает подробности преступления, такая.
        Он сидит к вам боком, смотрит в сторону, куда-нибудь в угол, бессознательно вертит что-нибудь в руках. На его губах играет деланная, принужденная улыбка, глаза горят нехорошим, лихорадочным каким-то огнем.
        У многих часто меняется цвет лица, подергиваются мускулы щек, меняется и сдавленно звучит голос.
        Почти всякий после десяти минут этого рассказа кажется усталым, утомленным, часто разбитым.
        А я слыхал рассказы и видал преступников, пред которыми и Полуляхов только еще "начинающий". Мне Лесников рассказывал, как он вырезал две семьи: из пяти и шести человек. Прохоров-Мыльников рассказывал, как он резал детей. Мне рассказывали, как разрывали могилы. Передавали свои впечатления люди, приговоренные к повешению, стоявшие на западне и услышавшие помилование только тогда, когда около лица болталась петля.
        Разговоры "между собой" о своих преступлениях - обычное занятие каторги.
        - Просто ужас! - говорили мне интеллигентные люди, бывавшие в экспедициях для исследования острова, - лежишь вечером и прислушиваешься, о чем говорят между собой каторжные, мои носильщики и проводники. Только и слышишь: "Я так-то убил, а я так-то"...
        Но о чем же в каторге больше и говорить? В настоящем ничего, речь идет о прошлом.
        Когда появляется новый арестант, его никто не спросит:
        - За что?
        Это не принято. Всякий соблюдает свое достоинство. Никто не хочет показать "слабости" - любопытства.
        Разговор об "этом" заводится несколько дней спустя, исподволь: спрашивающий сначала сам расскажет "кстати, к случаю", за что пришел и в разговоре будто бы нехотя, даже нечаянно, спросит:
        - А ты за что?
        Непременно таким тоном, в котором звучит: "Хочешь, мол, говори, а не хочешь, - не больно интересно".
        И тогда рассказ вновь прибывшего выслушивается с большим вниманием.
        Надо же ведь знать, что за человек пришел в семью, на что он способен, может ли быть хорошим товарищем на случай "бегов" или преступления.
        С "бахвальством", с рисовкой, с гордостью рассказывают о своих преступлениях только "Иваны".
        Мне вспоминается, например, Щколкин*, преступник-рецидивист, изо всех сил старающийся прослыть за "Ивана".
_______________
        * Александровская тюрьма.

        Он убил уже на Сахалине денщика капельмейстера.
        Убил нагло, зверски, среди белого дня.
        Узнав о том, что у капельмейстера "должны быть деньги", он явился к нему на квартиру в его отсутствие, оглушил ударом кистеня денщика, стащил его в подполье и начал резать.
        Тонкий, сильно сточенный кухонный нож гнулся и не входил в тело.
        Тогда Школкин перевернул свою жертву лицом вниз, приподнял грубую, солдатского холста, рубаху, прорезал небольшую ранку и тихо, медленно ввел нож, заколотив его по рукоять.
        В это время к капельмейстеру вошел еще кто-то, услышал возню в подполье, догадался, что дело неладно, выбежал, поднял крик.
        Как раз в это время проезжал мимо губернатор, он и отдал приказ об аресте убийцы.
        Школкин очень гордится своим преступлением, тем, что его "арестовал сам губернатор", тем, что его, по мнению всей каторги, "ожидала веревка", - гордится своим спокойствием.
        Я несколько раз наводил разговор с ним на эту тему, будто бы забывая то ту, то другую подробность, и - каждый раз, охотно рассказывая о преступлении, Школкин добавлял одну и ту же неизменную фразу:
        - Я вышел на крыльцо с улыбкою.
        Эта улыбка, с которой он вышел на крыльцо к толпе народа из подполья, где он только что дорезал человека, его гордость.
        Часто, однако, за этим бахвальством кроется нечто другое.
        Часто это только желание заглушить душевные муки, желание нагнать на себя "куражу".
        Желание смехом подавить страх.
        Так дети, по вечерам боящиеся оставаться в темной комнате, днем хвалятся своей храбростью, смеются над всеми привидениями в мире:
        - Пусть придут, пусть!
        "Работал я в сапожной мастерской, - рассказывал мне один интеллигентный преступник, убийца, - вместе с нами работал некто Смирнов рецидивист, совершивший много преступлений, молодой человек. Ужас, бывало, берет слушать его разговоры. Не было у него и темы другой, кроме рассказов о своих убийствах. Он вспоминал о них с удовольствием, со смехом. Как он издевался над памятью своих жертв. В каком комическом виде представлял их предсмертные муки, мольбы, с каким цинизмом высмеивал их слова, их просьбы о пощаде. Просто, бывало, иногда работа падает из рук!
        Ужас меня брал при одном звуке голоса этого человека. А тут еще мое место на нарах как раз рядом с ним.
        Он спал с краю, я около. Просыпаюсь как-то от сильного толчка, гляжу, - лампа была как раз около наших мест, - стоит Смирнов около нар. Лицо белое, словно мелом вымазано, глаза страшные, широко раскрытые. Ужас на лице написан.
        Не подходи... - говорит, - не подходи... убью... не подходи... Дрожит весь, голос такой, - жуть берет слушать. Испугался я. "Смирнов, - говорю, - что с тобой? С кем ты разговариваешь?" - "Вон он, - говорит, - вон он... весь в крови... из горла-то, из горла как кровь хлещет... идет, идет... сюда идет... не подходи!.." Ухватился за меня, держится, руки холодные как лед. И у него зубы стучат и меня лихорадка бьет. "Господь с тобой! Кого ты видишь?" - "Он, он, последний мой", шепчет. "Да успокойся ты, дай я тебе воды принесу!" - "Нет, нет, не уходи... не уходи... А то он... он..." Так и пришлось вместе с ним до кадушки с водой идти. Он за меня держится, кругом дико озирается, боится на шаг отстать. Отпоил я его водой, - пришел в себя. Просил пустить его на мое место, - с краю лежать боялся, - я лег к нему поближе. "Страшно мне", - говорит. "Да зачем же ты днем-то над ними смеешься?" - спрашиваю. "Потому и смеюсь, что страшно. Ходят они ко мне по ночам. Вот днем-то и стараюсь храбрости набраться и куражусь".
        "Бахвальство" преступлением - это часто только крик, отчаянный вопль, которым хотят заглушить голос совести.
        - Душа преступника - это море, вряд ли когда бывает штиль.
        Здесь когда-то разыгрывался страшный шторм. Теперь колышется зыбь.
        А очень крупную зыбь так легко с первого взгляда принять за полный штиль.
        Преступление оставляет неизгладимый след, глубокую борозду в душе.
        Мне говорил один каторжник, жалуясь на то, что их заперли в кандальной за отказ от работ и две недели держали взаперти*:
        - Что они? Убить нас, что ли хотят? Задавить, как насекомую какую? Да нешто человека возможно убить? Я вон как уж: кажется, убил! Сам слышал, как кости затрещали, когда топором по затылку хватил. "Нет, - думаю, - отдышится". Взял да еще голову отрубил прочь. Откатилась голова... А он все живет. Тут вот со мной и живет. Ни шагу не отходит. Меня в "сушилку"* посадят. Думают, одного, а он тут со мной, мой-то! "Не убивал бы, мол, меня, не сидел бы теперь во тьме кромешной". На кобылу ложусь, а он тут рядом с палачем стоит, зубы скалит: "Не убивал бы, на кобыле не лежал бы". Везде со мной, как тень, идет. Живет, и покуда я жив, жив будет, в могилу за мной, под безыменный крест пойдет. Человека совсем убить невозможно!
_______________
        * В Рыковской тюрьме.
        * Карцер.


II

        Мне остается сказать еще об одном сорте "бахвальства", очень распространенном с типичным представителем этого сорта бахвальства я вас сейчас познакомлю.
        Захожу в тюрьму.
        Вижу, арестанты собрались кучкой. В середине какой-то краснобай о чем-то горячо ораторствует.
        Увидал меня и перестал.
        - Помешал вам, что ли? Так уйду.
        - Зачем, барин? Кака-така помеха... Валяй дальше! Барин тоже послухает... Больно интересно.
        Рассказчик повествовал о том, как он бежал из тюрьмы.
        Слегка, "для приличия" пококетничав, рассказчик продолжал:
        - Ладно!.. Ударили, говорю я, тревогу. Весь караул, всю роту собрали, за мной: этакий рестант бежал! Бегут, а я от них. Они бегут, а я от них. Штыки сверкали, пули свистали... Так над головой и свищут. Мало-мало погодя, перестали. Все пули расстреляли. Ни одна не попала!..
        - С бегу стреляли-то? - интересуется молодой паренек, из "дисциплинарных".
        - С бегу.
        - Если бы приостановился кто. Стрелять способнее.
        - Тебя, дурака, не спросили, жалко! Фельдфебель! - обрывает его кто-то из слушателей, - валяй, дальше!
        - Стал я, братцы мои, приставать. Вижу, сил моих нет. Вот-вот, думаю, с ног свалюсь, возьмут. Да не такой человек Ефим Трофимов, чтобы живым в руки даться! Слышу, настигают... Все ближе топот. Оглянулся, - глядеть страшно. Штыки сверкают. Сила! А по дороге-то, впереди так, - дерево... Высоченное дерево, сажен двадцать... Собрал я силенки, - да к нему. Раз, раз, - да и взобрался... Вскарабкался на сук да и сижу. Подбегают, запыхались, так с них и льет, еле дышат. Замучил я их, замытарил. "Слезай, - кричат, - чертов сын, честью!" - "Вот, - говорю, - ладно, беспременно слезу, когда рак свистнет. Подождите маленько!.." Им бы пулей меня достать - на что легче, да пули-то все пристреляли. А лезть-то боятся, потому топор при мне, - мне сверху-то по башке способно. Слышу, говор идет меж их: "Полезай ты сперва!" - "Нет, ты!" - "Нет, ты..." А я себе сижу, ни гу-гу, отдыхиваюсь. Только, братцы, постояли они так-то, решили дерево свалить, чтобы меня достать. Зачали дерево под корень штыками. Дрожит все дерево, трясется. Они копают, а я все выше взбираюсь. Они копают, а я выше. Взобрался на самую маковку, жду. Начало дерево подаваться... "Ну, еще! Наддай!" - орут, дерево валят. А по голосам слыхать, что еле дух переводят, пристали. "Еще наддай..." Ходуном подо мной дерево ходит, а я все на маковке сижу, держусь... Да как ухнет дерево-то, только стон пошел от ветвей, хруск... Как маковка-то об землю треснулась, я наземь да в бег. Они-то у корня стояли, а я на маковке, - у меня двадцать сажен, "мазы"*... Они-то, дерево копавши, в конец перемучились, а я-то отдохнул сидючи!
_______________
        * Игрецкое выражение - вперед.

        - Здорово! - одобрили арестанты.
        - Ведь вот говорят: "Семь верст до небес, и все лесом!"* - не вытерпел задетый давеча за живое паренек.
_______________
        * Арестантская поговорка, означающая человека, который слова правды никогда не скажет. "Чувырло братское", - означает арестанта с отталкивающей наружностью. "Затирать волынку", - затевать неприятность.

        - А тебе что? - накинулась на него каторга, - ты чего лезешь, волынку затираешь? Не любо, не слушай! А лезть нечего. Чувырло братское.
        Каторга негодовала на то, что прервали "занятный рассказ".
        Много таких рассказчиков в каждой тюрьме. И что это за рассказы! Что за дикие, за фантастические, нелепые рассказы о небывалых преступлениях! Слушаешь другого, - да диву даешься.
        Его действительных-то приключений тома бы на три хватило. Да на каких тома! А он, Бог его знает, какую чушь выдумывает!
        Это Понсон дю Терайли, Ксавье де Монтепены каторги.
        Им не верят, да их не для того и слушают.
        Каторга относится к ним, как мы к нашим "бульварным романистам".
        Не требует от них правды, довольствуется интересной выдумкой.
        Она смотрит на них, как на хороших сказочников.
        Это вряд ли можно назвать "бахвальством преступлением".
        Да я и не думаю, чтобы "бахвальство" могло произвести на каторгу особое впечатление.
        Сидя с человеком 24 часа в сутки, поневоле изучишь его, будешь знать, на что он способен, на что нет, - сразу отличишь, что в его рассказах правда, что хвастливая ложь.
        Да каторга и не придает особенной цены преступлениям, совершенным "в Рассее".
        - Там-то мы все храбры были!
        Она относится еще с некоторым уважением к преступникам, взявшим, благодаря преступлению, крупную сумму, - и глубоко презирает тех, кто совершил преступление из-за грошей.
        Самим же преступлением каторги не увидишь. Тут, так сказать, приходится "играть среди виртуозов".
        Герои каторги - рецидивисты.
        Она ценит только преступления и проступки, совершенные здесь, на Сахалине.
        И какой-нибудь смелый беглец или человек, наговоривший дерзостей смотрителю, в ее глазах гораздо более "герой", чем человек, зарезавший целую семью в России.
        Полуляхова каторга стала уважать с тех пор, как он бежал, дерзко, на виду у всех, - вырвав ружье у часового.
        Есть только одно преступление, которое покрывает совершившего его немеркнущей славой. Это убийство кого-нибудь из тюремной администрации.
        К такому каторга относится всегда с почтением.
        Человек шел "на веревку".
        Человек не боится ничего, - значит, надо бояться его.
        И к такому человеку относятся с боязливым почтением.
        Остальное все не производит никакого впечатления:
        - Это все, что было, то прошло! Ты нам теперь себя выкажи!
        Прошлое умерло. Каторгу интересует только, что в человеке "осталось".

__________

        До сих пор мы говорили об отношении только к самому факту преступленья.
        - Ну, а их отношения к жертве?
        Что они чувствуют по отношению к ней?
        Редко - злобу, часто - презрение, обыкновенно - полное равнодушие.
        - Как же! Жалко! - отвечает вам обыкновенно преступник на вопрос, неужели ему не жаль своей жертвы?
        Но лучше бы он не говорил этого!
        Он произносит это "жалко", как будто речь идет не о жизни, а о каком-то пустяке, отнятом у несчастного!
        В этом тоне звучит такое равнодушие, - равнодушие ко всему на свете, кроме его собственной персоны.
        Вы чувствуете, что он говорит "жалко" просто "из приличия": "так уж полагается по-ихнему, чтоб жалеть".
        Что этим он делает уступку вам!
        Убийцы-грабители вспоминают о своей жертве с презрением, если несчастный не хотел сразу отдавать деньги, если он боролся.
        Им кажется это достойным презрения: человек ставил деньги выше жизни!
        Один из преступников не мог без улыбки вспомнить, как его несчастная жертва, когда он вошел к ней с топором, закричала:
        - Как ты смеешь? Да ты знаешь ли, на чей дом нападаешь!
        - Сударыня, - отвечал он ей с улыбкой, - для нас все равны.
        Злобу к своим жертвам, злобу непримиримую, которая не угасает никогда, чувствуют только те из преступников, кому пришлось много перетерпеть, прежде чем они решились на преступление.
        С такой злобой отзывался мне о своей жертве один из каторжных, бывший денщик-кучер, в Корсаковском округе, убивший своего "барина" за то, что тот жестоко с ним обращался.
        - Опять бы из гроба встал, опять бы задушил!
        И выражал сожаление, что не удалось "помучить его перед смертью".
        Помню, один убийца жены, - он отрубил ей голову, - на мой вопрос:
        - Неужели же тебе не бывает жаль ее?
        Отвечал:
        - Опять бы жила, - вот хоть сейчас, - опять бы ей башку отрубил, подлой!
        И с такой злобой сказал это. А вообще-то это один из добродушнейших людей в каторге.
        Добрый, безответный, готовый поделиться последним.
        Видно, и насолила же ему покойница!
        Вообще эти люди, со злобой относящиеся к своим жертвам, по большей части, люди добродушные, мягкие.
        Это просто люди с лопнувшим терпением.
        Искреннее, действительно глубокое сожаление к своей "ни в чем неповинной жертве" мне пришлось наблюдать только один раз.
        Это несчастный Горшенин, сожалевший об убитом им в припадке раздражения инженере Корше*.
_______________
        * В Тифлисе.

        Мы дошли до вопроса, который, может быть, интересует вас так же, как он интересовал меня.
        До вопроса о галлюцинациях и снах. Об этой "икоте воображения", "отрыжке совести".
        Преследуют ли "их" призраки жертв, как они преследуют шекспировских героев, или сахалинские преступники сделаны из другого теста.
        Но ведь и шекспировских героев не всех одинаково преследуют призраки убитых.
        Макбет видит наяву тень Банко, в то время, как Ричарда III мучат призраки во время сна, во время тяжкого кошмара. А королю Клавдию ни во сне ни наяву не является тень убитого им короля и брата.
        Я расспрашивал всех тюремных врачей относительно галлюцинаций у каторжников, и изо всех врачей только один доктор Лобас, человек глубоко знающий каторгу, мог сообщить мне только один случай, когда преступник жаловался на преследования призрака.
        Я потом виделся и с преступником.
        Это некто Вайнштейн, рецидивист, убивший на Сахалине женщину.
        Другие говорят, что он убил ее, не добившись ничего ухаживаниями.
        Он уверяет, что убил ее из отвращения:
        - Уже не молодая женщина - она изменяла своему мужу. И как изменяла! Мне стало противно, и я убил ее, прямо, из какой-то ненависти, из презрения, раздавил как гадину.
        Ее окровавленный призрак не давал ему покоя, пока он сидел в одиночном заключении.
        Он не спал ночей, потому что она постоянно входила к нему, и на него "летели брызги крови".
        Интересный рассказ о галлюцинациях мне пришлось выслушать от одного поселенца, которого я взялся подвезти из поста Дуэ в пост Александровский.
        - Зачем пробираешься-то? - спрашиваю дорогой.
        - Да к окружному ишоль, сожительницу себе просить новую.
        - А что же старая-то плоха, что ли?
        - Зачем плоха! Хорошая баба была, да померла... Второй месяц как померла. А мне без хозяйки никак невозможно. Хозяйство! Может, дадут какую, хоть завалящую!
        Мы проехали с четверть версты молча.
        - Да и слава Тебе, Господи, что померла! Прибрал ее Господь! Успокоил, да и меня-то вместе с ней. Мука была мученская.
        - Что так?
        - Тряслась шибко.
        - Как тряслась?
        - Так, по ночам. Как, бывало, ночь, так и начнет трястись. И меня-то замучила, - страхи! Как, бывало огонь потушим, так ее и начнет бить. Дрожит вся, колотится, руки, ноги как лед. "Ходит, - говорит, - он по избе!" А то вся забьется, вот-вот, думаю кончится. За ноги, - говорит, - меня хватает. Наклоняется ко мне, а от него-то могилой!" Все к ей он ходил. За мужа она. Мужа отравила, - не нравился, что ли! - а как он стал кончаться да мучиться, с испугу его и придушила. И такой, бывало, голос у ее, самого жуть берет. "Молчи, мол, у меня  с в о й  есть". Самому казаться начало!.. Эх, и не вспоминать!.. Так вот и измаялась, таяла, таяла, да и скончалась. Царство ей небесное, вечный покой! Да уж где, чай!
        Некоторые, немногие из них, жалуются, что изредка видят  с в о и х  во сне, но большинство смотрит на вас с изумлением при подобном вопросе:
        - Охота, мол, такую дрянь во сне видеть?
        Впрочем, все это дело нервов.
        В конце-концов, я все-таки не верю, - я не верю потому, что этого не видел, - чтобы преступник совсем уж спокойно относился к совершенному им преступлению.
        Может быть, и эта страсть к картам, эта картежная игра, которой они с таким азартом предаются с утра до вечера, в каждую свободную минуту, и часто с ночи до утра, может быть, и это средство - "забыться", "отвлечь свои мысли".
        Наиболее тяжкие преступники, вместе с тем, и наиболее страстные игроки.
        Всякий "отвлекается" и "забывается" как может и чем может.
        Я видел преступника, который после совершенного им, действительно, зверского убийства*, искал забвения... в игре в тотализатор.
_______________
        * Викторов, убивший в Москве свою любовницу, разрубивший и изуродовавший труп до неузнаваемости и отправивший его по железной дороге.

        - Играешь, и ничего не чувствуешь! Забываешь про "это".
        К счастью для него, скачки в Москве бывают по два, по три раза в неделю, - и несколько недель, которые прошли до его ареста, этот несчастный и отвратительный человек прожил в каком-то угаре от пьянства и игры.
        Когда там открывали труп, он думал о лошадях:
        - Хватит ее на четырехверстную дистанцию, или не хватит?

__________

        Как они относятся к наказанию?
        На этот вопрос ответить гораздо легче.
        Относятся очень просто.
        Осудили, лишили прав, сослали сюда, и они считают все свои счета поконченными и сквитанными.
        - Не семь же шкур с нас драть?!
        Им сказали: идите на "новую жизнь".
        И они стремятся устроить "новую жизнь".
        Такую, какая нравится им, а не правосудию.
        Бежать, сказаться бродягой и получить полтора года каторги вместо десяти, пятнадцати и двадцати.
        Это называется "переменить участь".
        И об этой "перемене участи" мечтают все.
        Не верьте тому, чтоб преступники жаждали каторги, несли ее как искупление.
        Да, может быть, там, когда они еще не знают, что такое каторга.
        Когда еще свежи, особенно болезненны воспоминания. Когда совесть, этот "зверь косматый", мечется и скребет когтями душу... Тогда, быть может и жаждут "страданий".
        Так при нестерпимой зубной боли люди бьются головой об стену, чтоб другой болью пересилить эту, отвлечь мысли от этой страшной, невероятной боли.
        Там... А здесь... Можно жаждать страданий, идти на них, надеть тяжелые вериги, спать на острых камнях.
        Но кто, в виде "искупления", захочет лечь в смердящую, вонючую, тонкую, жидкую грязь?
        А каторга, это - грязь, зловонная, засасывающая грязь.

__________

        Мне остается сказать еще об их отношениях к невинноосужденным.
        К тем, относительно кого они уверены, что человек страдает напрасно.
        Такие есть на Сахалине, как и во всякой каторге.
        На арестантском языке они называются:
        - "От сохи на время".
        Каторга относится к ним с презрением.
        Нет! Это даже не презрение. Это ненависть, это зависть к людям, не мучающимся душой, выражающаяся только в форме будто бы презрения.
        Это ненависть подлеца к честному человеку, мучительная зависть грязного к чистому.
        И положение этих несчастных - положение горькое вдвойне.
        Им не верят честные люди, их презирает и ненавидит мир отверженных...
        И в этой ненависти сказывается все то же страдание преступной души, мучимой укорами совести.


Преступники и суд

"У обвиняемого не оказалось копий обвинительного акта: копии эти они извели на "цыгарки".

Из отчета об одном процессе в
Елисаветграде.

        - Вот область! - волос дыбом встанет.
        - Боже, и это граждане, которые незнанием законов отговариваться не могут?!
        Даже наиболее опытные из них, бывалые, которым уж, казалось бы, надо это знать, и те плохо понимают, что делается на суде.
        Я просил их передать мне содержание речи прокурора, - кажется, должны бы вслушиваться?! - и, Боже, что за чепуху они мне мололи.
        Один, например, уверял меня, будто прокурор, указывая на окровавленные "вещественные доказательства", требовал, чтобы и с ним, преступником, поступили также, то есть убили и разрезали труп на части.
        Большинство "выдающихся" преступников, как я уже говорил, преувеличивают значение своего преступления и ждут смертного приговора.
        - Да ведь по закону не полагается!
        - А я почем знал!
        А, кажется, не мешало бы осведомиться, идя на такое дело.
        Неизвестность, ожидание, одиночное предварительное заключение, все это разбивает им нервы, вызывает нечто вроде бреда преследования.
        Все они жалуются на "несправедливость".
        Преступник окружен врагами: следователь его ненавидит и старается упечь, прокурор питает против него злобу, свидетели подкуплены или подучены полицией, судьи обязательно пристрастны.
        Многие рассказывали мне, что их хотели "заморить" еще до суда.
        - Дозвольте вам доложить, меня задушить хотели!
        - Как так?
        - Посадили в одиночку, чтобы никто не видал. Никого не допущали. Пищу давали самую что ни на есть худшую, вонь, - нарочно около "таких мест" посадили. Думали, задохнусь.
        Предания об "отжитом времени", о "доформенных" порядках крепко въелись в память нашего народа.
        Только этим и можно объяснить такие чудовищно нелепые рассказы:
        - Хозяйку-то* следователь спервоначала забрал, да она обещалась ему три года в кухарках задаром прослужить, без жалованья. Он ее и выпустил. Потом уже начальство обратило внимание, опять посадили.
_______________
        * Речь идет о хозяйке, нанявшей рассказчика-работника совершить убийство.

        Привычка к "системе формальных доказательств" пустила глубокие корни в народное сознание, извратила его представления о правосудии.
        - Не по правоте меня засудили! Зря! - часто говорит вам преступник.
        - Да ведь ты, говоришь, убил?
        - Убить-то убил, да никто не видал. Свидетелей не было, как же они могли доказать? Не по закону!
        Эта привычка к так долго практиковавшейся "системе формальных доказательств" заставляет запираться на суде, судиться "не в сознании", - многих таких, чья участь, при чистосердечном сознании, была бы, конечно, куда легче.
        Помню, в Дуэ, старик отцеубийца рассказывал мне свою историю.
        Сердце надрывалось его слушать. Что за ужасную семейную драму, что за каторгу душевную пришлось пережить, прежде чем он, старик, отец семейства, пошел убивать своего отца.
        Ему не дали даже снисхождения.
        Неужели могло найтись двенадцать присяжных, которых не тронул бы этот искренний, чистосердечный рассказ, эта тяжелая повесть?
        - Да я не в сознании судился!
        - Да почему же ты прямо, откровенно, не сказал все. Ведь жена, сын, невестка, соседи были на суде, могли бы подтвердить твои слова?
        - Да так! Думали - свидетелей при убийстве не было. Так ничего и не будет!
        Особенно тяжелое впечатление производят крестьяне, "деревенские, русские люди".
        У этих не сразу дознаешься, как его судили даже: с присяжными или без присяжных.
        - Да против тебя-то в суде сидели 12 человек?
        - Насупротив?
        - Вот, вот, насупротив: двенадцать вот так, а два сбоку. Всех четырнадцать.
        - Да кто же их считал? Справа, вот этак, много народу сидело. Чистый народ. Барышни... Стой, стой! - вспоминает он. - Верно! и насупротив сидели, еще все входили да выходили сразу, Придут, выйдут, опять придут. Эти, что ли?
        - Вот, вот, они самые! Да ведь это и были твои настоящие судьи?
        - Скажи, пожалуйста! А я думал, так, купцы какие. Интересуются.
        Большинство не может даже ответить на вопрос: был ли у него защитник?
        - Да защитник, адвокат-то у тебя был? - спрашиваю у мужичонка, жалующегося, что его осудили "безвинно".
        - Абвакат? Нетути. Хотели взять мои-то в трактире одного, да дорого спросил. Не по карману!
        - Стой, да ведь тебе был назначен защитник. Задаром, понимаешь - задаром? И настоящий адвокат, а не трактирный!
        - Этого я не могу знать.
        - Да перед тобой, перед решеткой-то, за которой ты на суде был, сидел кто-нибудь?
        - Так точно, сидел. Красивый такой господин. Из себя видный. Мундер на ем расстегнут. Ходит нараспашку. С отвагой.
        Очевидно, судебный пристав.
        - Ну, а рядом с ним? В городском платье в черном, еще значок у него такой беленький, серебряный, вот здесь?
        Мужичонка делает обрадованное лицо - вспоминает:
        - Кучерявенький такой? Небольшого роста?
        - Ну, уж там не знаю, какого он роста. Говорил ведь он что-нибудь, кучерявенький-то?
        - Кучерявенький-то? Дай припомнить. Балакал. Сейчас, как прокурат кончил, и он встал. Пронзительно очень говорил прокурат, твердо. Просил все, чтобы меня на весь век, под землю, - "в корни" его, говорит.
        - Ну, хорошо, это прокурат. А "кучерявенький-то" что же?
        - То же говорил что-то. Только я не слушал, признаться. Не к чему мне.
        - Да ведь это и был твой защитник, твой адвокат!
        - Скажи! А я думал, он из господ. Из судейских!
        - Да перед этим-то, перед судом, в тюрьме он у тебя был?
        - Кто? Кучерявый?
        - Кучерявый!
        - Кучерявого не было. Ай был? Ай не был? Был! - наконец вспоминает он. - Верно! Был одново. Спрашивал, есть ли у меня свидетели? Какие же у меня свидетели могут быть? Мы люди бедные. Нам свидетелей нанять не на что!
        Есть ли что-нибудь беспомощнее?
        Надо правду сказать, что господам защитникам не мешало бы повнимательнее относиться к своим клиентам "по назначению".
        Многие так до суда не знают в лицо своего защитника...


Женская каторга

        - Виновна ли крестьянка Анна Шаповалова, двадцати лет, в том, что с заранее обдуманным намерением лишила жизни своего мужа посредством удушения?
        - Да, виновна.
        Шаповалову приговорили к двадцати годам каторжных работ.
        В Одессе ее сажают на пароход Добровольного флота.
        - Баба - первый сорт!
        - Хороший рейц будет! - предвкушает команда.
        В Красном море входят в тропики, где кровь вспыхивает, как спирт.
        Женский трюм превращается в пловучий позорный дом.
        - Ничего не поделаешь! - говорят капитаны. - Борись, не борись с этим, ничего не выйдет. Через полотняные рукава, которые для нагнетания воздуха устроены, подлецы ухитряются в трюм спускаться.
        Это обычное явление, и если этого нет, каторжанки даже негодуют.
        Пароход "Ярославль" перевозил каторжанок из поста Александровского в пост Корсаковский. Старший офицер господин Ш., человек в делах службы очень строгий, ключи от трюма взял к себе и не доверял их даже младшим помощникам.
        На пароходе "ничего не было".
        И вот, когда в Корсаковске каторжанок пересадили на баржу, с баржи посыпалась площадная ругань:
        - Такие-сякие! В монахи вам! Баб везли, и ничего. Нас из Одессы везли, с нами на пароходе вот что делали!
        Женщины лишились маленького заработка, на который сильно рассчитывали, и сердились.
        Команда таскает в трюм деньги, водку, папиросы, фрукты, платки, материи, которые покупает в портах.
        Молодые добывают. Старухи-старостихи устраивают знакомства.
        В трюме площадная ругань, торговля своим телом, кровавые и разнузданные рассказы, щегол


Другие авторы
  • Леру Гюг
  • Любенков Николай
  • Шевырев Степан Петрович
  • Китайская Литература
  • Мид-Смит Элизабет
  • Левберг Мария Евгеньевна
  • Вестник_Европы
  • Вогюэ Эжен Мелькиор
  • Мазуркевич Владимир Александрович
  • Вейсе Христиан Феликс
  • Другие произведения
  • Шиллер Иоганн Кристоф Фридрих - Коварство и любовь
  • Вяземский Петр Андреевич - Граф Марков
  • Елисеев Григорий Захарович - Елисеев Г. З.: биографическая справка
  • Гейнце Николай Эдуардович - Власть женщины
  • Блок Александр Александрович - Вера Федоровна Коммиссаржевская
  • Григорьев Аполлон Александрович - Русский театр. I. По возобновлении в первый раз.
  • Хин Рашель Мироновна - Памяти старого друга
  • Измайлов Владимир Константинович - Преступники
  • Катков Михаил Никифорович - Русские законы об авторских правах и наши конвенции о литературной и художественной собственности
  • Блок Александр Александрович - От Ибсена к Стриндбергу
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (22.11.2012)
    Просмотров: 177 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа