Главная » Книги

Дорошевич Влас Михайлович - Сахалин (Каторга), Страница 15

Дорошевич Влас Михайлович - Сахалин (Каторга)


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

ьство нарядами.
        Падшие женщины, профессиональные преступницы, жертвы несчастия, женщины, выросшие в городских притонах, крестьянки, идущие следом за своими мужьями, - все это свалено в одну кучу, гнойную, отвратительную. Словно живые свалены в яму вместе с трупами.
        Некоторые еще держатся.
        Эта голодная честность, изруганная, осмеянная, сидит в уголке и поневоле завистливыми глазами смотрит, как все кругом пьет, лакомится, щеголяет друг перед дружкой обновами.
        Женщина смотрит с ужасом:
        - Куда я попала?
        Она теряет почву под ногами:
        - Что я теперь такое?
        До Цейлона иные выдерживают, а в Сингапуре, глядь, все каторжанки на палубу вышли в шелковых платочках. Это у них самый шик! "Ах, вы такие-сякие! Щеголяйте там у себя в трюме, а на палубу чтоб выходить в арестантском!" рассказывают капитаны.
        И вот пароход приходит в пост Александровский.
        Там пароход с бабьим товаром уже ждут.
        Поселенцы, так называемые "женихи", все пороги в канцеляриях обили:
        - Ваше высокоблагородие, явите начальническую милость, дайте сожительницу!
        - Ну, дозвольте взять бабу. Все единственно.
        - Да зачем тебе баба? Ты пьяница, игрок!
        - Помил-те, ваше высокоблагородие, для домообзаводства!
        Привезенных баб разместили.
        Добровольно следующие с детьми остались дрогнуть в карантинном сарае. Каторжанок погнали в женскую тюрьму.
        Перед окнами женской тюрьмы гулянье.
        "Женихи" смотрят "сожительниц нового сплава". Каторжанки высматривают "сожителей".
        Каторжанки принарядились. Женихи ходят гоголем.
        - Сборный человек, одно слово! - похохатывают проходящие мимо каторжане "вольной", "исправляющейся" тюрьмы.
        "Жених", по большей части, "весь собран": картуз взял у одного соседа, сапоги у другого, поддевку у третьего, шерстяную рубаху у четвертого, жилетку у пятого.
        У многих в руках большая гармоника, верх поселенческого шика.
        У некоторых по жилетке даже пущена цепочка.
        У всех подарки: пряники, орехи, ситцевые платки.
        - Дозвольте орешков предоставить. Как вас величать-то будет?
        - Анной Борисовной!
        - Вы только, Анна Борисовна, ко мне в сожительницы пойдите, каждый день без гостинца не встанете, без гостинца не ляжете. Потому - пронзили вы меня! Возжегся я очень.
        - Ладно. Один разговор. Работать заставите!
        - Ни в жисть! Разве на Сахалине есть такой порядок, чтобы баба работала? Дамой жить будете! Сам полы мыть буду! Не жизнь, а масленица. Бога благодарить будете, что на Сакалин попали!
        - Все вы так говорите! А вот часы у вас есть? Может, так, цепочка только пущена.
        - Часы у нас завсегда есть. Глухие с крышкой. Пожалуйте! Одиннадцатого двадцать пять.
        - А ну-ка, пройдитесь!
        "Жених" идет фертом.
        - Как будто криво ходите!
        Будущие "сожительницы" ломаются, насмешничают, острят над "женихами".
        "Женихи" конфузятся, злятся в душе, но выказывают величайшую вежливость.
        Степенный мужик из Андрее-Ивановского, угодивший в каторгу за убийство во время драки "об самый, об храмовой праздник", подавал по начальству бумагу, в которой просил:
        "Выдать для домообзаводства из казны корову и бабу".
        В канцелярии ему ответили:
        - Коров теперь в казне нет, а бабу взять можешь.
        Он ходит под окнами серьезный, деловитый, и осматривает баб, как осматривают на базаре скот.
        - Нам бы пошире какую. Хрястьянку. Потому лядаща, куда она? Лядаща была, из бродяг. Только хлеб жевала, да кровища у ей горлом хлястала. Так и умерла, как ее по-настоящему звать даже не знаю. Как и помянуть-то неизвестно. Нам бы ширококостную. Штоб для работы.
        - Вы ко мне в сожительницы не пойдете? - кланяется он толстой, пожилой, рябой и кривой бабе.
        - А у тя что есть-то? - спрашивает та, подозрительно оглядывая его своим единственным глазом. - Может, самому жрать нечего?
        - Зачем нечего! Лошадь есть.
        - А коровы есть?
        - Коров нет. Просил для навозу - не дали. Бабу теперь дать хотят, а корову - по весне. Идите, ежели желаете!
        - А свиньи у тебя есть?
        - И свиньи две, курей шесть штук.
        - "Курей"! - передразнивает его лихач и щеголь-поселенец из первого Аркова, самого игрецкого поселья. - Ему нешто баба, ему лошадь, черту, нужна! Ты к нему, кривоглазая не ходи! Он те уходит! Ты такого, на манер меня, трафь. Так, как же, Анна Борисовна, дозволите вас просить? Желаете на веселое Арковское житье итти? Без убоинки за стол не сядете, пряником водочку закусывать будете, платок - не платок, фартук - не фартук. Семен Ильин человек лихой. Даму для развлечения ищет, не для чего прочего!
        Прежде хорошенькую Шаповалову взял бы кто-нибудь из холостых служащих в горничные и платил бы за нее в казну по три рубля в месяц. Теперь это запрещено.
        Прежде бы ее просто выкликнули:
        - Шаповалова!
        - Здесь.
        - Бери вещи, ступай. Ты отдана в Михайловское, поселенцу Петру Петрову.
        - Да я не желаю.
        - Да у тебя никто о твоем желании не спрашивает. Бери, бери вещи-то, не проедайся! Некогда с вами!
        Теперь, если она скажет "не желаю", ей скажут:
        - Как хочешь!
        И оставят в тюрьме.
        "Сожительницы" разберутся с "женихами", и останется Шаповалова одна в серой, тусклой, большой пустой камере. И потянутся унылые, серые, тусклые дни.
        Хоть бы полы к кому из служащих мыть отправили, может, к холостому. Повеселилась бы.
        Я однажды зашел в женскую тюрьму.
        Там сидела немка с грудным ребенком.
        Жила она когда-то с мужем в Ревеле, имела "свой лафочка", захотела расширить дело:
        - Дитя много было.
        Подожгла лавочку и пошла в каторгу.
        - Дитя вся у мужа осталось.
        Здесь она жила с сожителем, прижила ребенка, из-за чего-то повздорила с надзирателем, тот пожаловался, ее взяли от сожителя и посадили в тюрьму:
        - Он говорийт, что я украл. Я нишево не украл.
        С бесконечно-унылым, тоскующим лицом она бродила по камере, не находя себе места и, приняв меня за начальство, начала плакать:
        - Ваше высокий благородий! У меня молока нет. Ребенок помирайт будет. Я от баланда молоко потеряла. Прикашите меня хоть пол мыть отправляйт. Я по дорога зарапотаю...
        - Чем же вы заработаете?
        - А я...
        И она так прямо, просто и точно определила, как именно она заработает, что я даже сразу не разобрал.
        - Что это? Нарочно циничная, озлобленная выходка?
        Но немка смотрела на меня такими кроткими, добрыми и ясными, почти детскими глазами, что о каком тут "цинизме" могла быть речь!
        Просто она выучилась русскому языку в каторге и называла, как все каторжанки, вещи своими именами.
        - Ваше высокое благородие! Скашите, чтоб меня хоть на шас отпустили. Один шас!
        И так потянулись бы для Шаповаловой долгие, бесконечные дни одиночества: в женской тюрьме никто не живет.
        Приведут разве поселенку.
        - Тебя за что в тюрьму?
        - Сожителя пришила.
        - Как пришила?
        - Взяла да задавила.
        - За что же?
        - А на кой он мне черт сдался?! Я промышляй, а он пропивать будет!
        - Да ты бы на него начальству пожаловалась!
        - Вот еще, из-за таких пустяков начальство беспокоить...
        - Что ж теперь с тобой будет?
        - А что будет! Будут судить и покеда в тюрьме держать. А потом каторги прибавят и опять кому-нибудь в сожительницы отдадут. А ты за что сидишь?
        - Я не хочу в сожительницы идти.
        - Дура! Ну, и сиди в тюрьме на пустой баланде, покеда не скажешь: "К сожителю идти согласна!" Скажешь, брат! Небось!
        Неволить идти к сожителю не неволят теперь, но человеку предоставляется выбор: свобода или тюрьма.
        Трудно, конечно, думать, чтобы Шаповалова "заупрямилась". Никто не упрямится.
        И вот Шаповалова у поселенца, с которым она столковалась.
        Входит в его пустую, совершенно пустую избу.
        "Сборный человек" вдруг весь разбирается по частям; сапоги с набором отдает одному соседу, поддевку - другому, кожаный картуз - третьему.
        И перед ней на лавке сидит оборвышь.
        - Ну-с, сожительница наша милейшая, теперича вы на фарт идите!
        - На какой фарт?
        - А к господину Ивану Ивановичу. Вы это поскорей платочек и фартучек одевайте. Потому господин Иван Иванович ждать не будут. Живот ему другой кто свою сожительницу подстроит. А жрать нам надоть.
        - Да что ж это я на тебя работать буду?
        - Это уж как на Сахалине водится. Положение. Для того и сожительниц берем. Да вы, впрочем, не извольте беспокоиться. Я на ваши деньги играну, такой куш выиграю, - барыней ходить будете. А теперича извольте отправляться.
        - Да ведь я там, в России, за это же самое мужа, что меня продать хотел, задушила!
        - Хе-хе! Там Рассея! Порядок другой. А здесь, - что же-с! Ну, и задушите! Другой такой же сожитель будет. Все единственно. Потому сказано - каторжные работы. Пожалуйте-с!


Несчастнейшая из женщин

        От пристани до поста Александровского около двух верст. Дорога ведет через лесок. Направо и налево от дороги, за канавой, тянется хвойная тайга, здесь повырубленная и довольно редкая. В ямах и ложбинках еще лежит снег, а по кочкам и на прогалинах уже лезет из земли "медвежье ухо". Его желтый лист лезет из-под земли свернутый в трубочку и пышно развертывается, словно хочет сказать: "Любуйтесь, какое я, медвежье ухо, красивое".
        - Ах, черт ее возьми! - сказал как-то один из служащих, когда я проходил с ним мимо леска. - Сашка Медведева уж стан свой раскинула. Ишь, и флаг ее болтается. Ах, тварь! В этакий-то холод.
        На одном из деревьев болталась грязная тряпка.
        Познакомиться с Сашкой Медведевой, это значит - стать на одну из последних ступеней человеческого падения.
        Сашка Медведева - знаменитость Александровского поста. Ее знают все, а ее клиентами состоят самые нищие из нищих каторги: бревнотаски, дровотаски, каторжане, работающие на кирпичных заводах. Сашку Медведеву презирают все. Даже самые последние из сахалинских женщин говорят о ней не иначе, как с омерзением. Женщина вообще пользуется небольшим почтением на Сахалине; обыкновенно их зовут-таки очень неважным титулом, но для Сашки существует особое наименование, дальше которого уже презрение идти не может...
        Сашке около 45 лет. Плоское лицо, по которому и не разберешь, было ли оно когда-нибудь хоть привлекательно. Вечно мутные глаза. Ветер, холод, непогоды "выделали" кожу на ее лице, и кожа эта кажется похожей на пергамент. Одета Сашка, конечно, в отрепье.
        Зимой эта почти уже старуха валяется по ночлежным домам в Александровских слободках, - по этим ужасным ночлежным домам, содержимым бывшими тюремными майданщиками. Эти ночлежные дома и по обстановке совсем тюрьмы. Те же общие нары вдоль стен, где вповалку спят мужчины, женщины и дети. Здесь же валяется и Сашка Медведева, "припасая" на завтра на выпивку.
        Но как только в воздухе повеет холодной и унылой сахалинской весной, Сашка переселяется в тайгу близ бойкой и людной дороги от пристани к посту; здесь, по образному выражению господ служащих, "разбивает свой стан" и выкидывает свой флаг, - вешает на одном из деревьев около дороги тряпку.
        Это условный знак. И вы часто увидите такую сцену. Идет себе, как ни в чем не бывало, по дороге каторжанин из "вольной тюрьмы", дойдет до дерева с "флагом", оглянется - нет ли кого, грузно перепрыгнет через канаву и исчезнет в тайге.
        А Сашка сидит целый день на полянке, иззябшая, продрогшая и поджидает посетителей. Проводя время в лесу, Сашка одичала, и если увидит какого-нибудь вольного человека, не каторжника, бежит от него так, как мы побежали бы, встретившись с каторжником. Если Сашке приходится нечаянно встретиться с кем-нибудь нос с носом, она боязливо пятится, и тогда в ее мутных глазах отражается такой страх, словно ее сейчас исколотят.
        Контрибуция, которую она берет со своих нищих посетителей, колеблется от двух до трех копеек. Много ли зарабатывает Сашка? - Копеек двадцать в день, а в такие дни, когда, например, в ближних Александровских рудниках углекопам выдают "проценты" за добытый и проданный уголь, тогда заработок Сашки доходит копеек до сорока.
        Такова "Сашка Медведева", эта человеческая самка, существующая для нищих каторги.
        Вы думаете, однако, что коснулись ногой уже последней ступени человеческого падения. Нет. Бездонна эта пропасть и трудно сказать, где та грань, ниже которой не может уже пасть человек.
        И у Сашки есть человек, к которому она может относиться с презрением.
        Это бродяга Матвей. Ее "сожитель". На что нужен он Сашке, - трудно понять. Может быть, это просто какая-то бессознательная привычка иметь "друга". Все отношения между ними ограничиваются, кажется, только тем, что они дерутся.
        Для бродяги Матвея Сашка - средство к существованию.
        Под вечер Сашка сидит на полянке и пересчитывает добытые за день деньги. Шестнадцать копеек. Еще два посетителя, - и можно будет отправиться в какой-нибудь из притонов на базаре и в задней комнатке медленно, цедя через зубы, выпить большую рюмку сильно разбавленного водой спирта.
        В тайге послышался треск сучьев. Кто-то идет. Сашка насторожилась. Треск ближе и ближе. Между деревьями, осторожно ступая, крадучись, показывается Матвей. Сашка моментально вскакивает на ноги и бросается в тайгу.
        - Стой, дьявол! - кричит Матвей и кидается за ней.
        Уж из этого манера он понял, что у Сашки есть деньги.
        И начинается бегство, травля, погоня озверевшего человека за оскотинившимся. Борьба двух человеческих существ за то, кто сегодня выпьет рюмку водки.
        Сашка бежит по тайге, старается укрыться в чаще, кружит около деревьев, пока, зацепившись за кочку, истерзанная, изодранная колючими ветвями, не падает на землю. Матвей наваливается на нее, бьет по чем ни попадя и вопит:
        - Отдай деньги.
        - Не дам! Не дам! - кричит Сашка и крепко зажимает в кулаке свои шестнадцать копеек.
        Из носа у нее идет кровь. Матвей бьет ее кулаком по лицу. Но Сашка не разжимает кулака. Матвей ломает ей пальцы, давит ее коленами, крутит руки, - пока, наконец, от нестерпимой боли Сашка не разжимает кулака. Деньги теперь в кулаке Матвея.
        Ударив ее еще раз, усталый Матвей поднимается. Но Сашка моментально вскакивает и, словно собака, схватывает его зубами за руку. Матвей оттаскивает ее за волосы, кидает на землю и изо всей силы ударяет ногой в живот:
        - Сдыхай, проклятая.
        Сашка валится замертво. В кровь избитая, окровавленная Сашка приходит в себя, потому что кто-то толкает ее ногой.
        - Вставай, что ли. Да утрись хоть, окаянная. Погляди, на что рожа похожа.
        Перед ней "посетитель". Сашка принимается вытирать слезы, кровь и грязь, смешавшиеся на ее лице.
        Я не раз спрашивал себя, что это за отношения. Что ей этот Матвей? - Сожитель? Друг? Человек, к которому она привыкла?
        Сама Сашка отлично определила это в разговоре со мной:
        - Постоянный грабитель.
        Так и живут на свете Сашка с ее "постоянным грабителем".
        И это тоже называется "жизнью".


Добровольно следующие

        - Земля-с у нас на Сахалине кровью впитана, бабьей слезой полита. Нешто может после этого на ней что расти?! - говорил мне один старый поселенец.
        В истории сахалинской каторги есть страница, написанная кровью и слезами. Это страница о женах, добровольно следующих за мужьями в каторгу.
        Пароход, везущий каторжан, подходит к Адену.
        Из трюмов принесли гору, - штук шестьсот, незапечатанных писем на родину.
        "А еще извещаю вас, любезная супруга наша, - пишет после бесчисленных "поклонов", арестант, "осужденный на двенадцать лет в работу", - прибыл я на Сахалин благополучно, чего и вам от души желаю. Семейным здесь очень хорошо. Землю дают по двадцать десятин на душу, пару быков, корову, пару свиней, овец четыре головы, шесть курей и, на первый раз, пятьдесят мер пшеницы для посева и хату. За нами едет 1.000 человек вольных поселенцев. Так здесь хорошо. Начальство доброе и милостивое, и сейчас же спросили, скоро ли вы, супруга наша, приедете. И, коль скоро вы приедете, меня сейчас же из тюрьмы выпустят, и мы будем жить по-богатому. А покуда вы не приедете, должен я в тюрьме томиться."
        И десятки людей, когда пароход еще только подходит к Адену, отписывают в деревню, как они прибыли на Сахалин благополучно и какие там богатства ждут семейных.
        Это все Васька Горелый мудрит.
        Васька - "обратник". Был сослан на Сахалин, бежал, на бревне переплыл бурный Татарский пролив, "дох с голода" в тайге, добрался до России, совершил новое преступление, попался. Впереди у него бессрочная, прикование к тачке, плети. В тюрьме он ведет игру в самодельные карты, шулерничает, дает, как человек бывалый, советы новичкам "насчет Сахалина", берет за это с них последние гроши, копит деньги, чтоб занять потом в кандальной тюрьме почетное положение, сделаться "отцом", то есть ростовщиком.
        В каждом трюме имеются "обратники", и они-то рассказывают каторжанам насчет Сахалина.
        Выписка жен - часто спекуляция.
        - Главное, чтобы жена поскорей приезжала. Жена приедет, - сейчас выпустят для домообзаводства. В тюрьме маяться не будешь, дура!.. - наставляют обратники.
        - Ты ей так валяй, будто уже приехал. И про курей, и про свиней, и сколько на посев дают! Для вас, для чалдонов, это - первое! Чалдонье желторотое!
        "Чалдон" - слово сибирское, означает вольного человека, оседлого. Оно переносится и на всякого, кто имеет дом, семью, хоть какой-нибудь достаток, хоть что-нибудь на свете. И в том, как беглый каторжник, "варнак", произносит это "чалдон" - слышится много ненависти даже к маленькому достатку, много презрения бездомного бродяги ко всему, что зовется домом, семьею...
        - Про курей, про курей не забудь написать! Скорей приедет! - глумится "обратник", диктуя письмо писарю.
        В каждом трюме есть свой писарь, который сочиняет письма неграмотным.
        Во втором трюме письма пишет бойким, красивым писарским почерком бродяга Михаил Иванов, из парикмахеров, - "чиркнул одного по горлу, и потому звание теперь скрывает".
        Бродяга Иванов пишет письма "все под одно", под диктовку Васьки Горелова, с которым они работают пополам, в одних и тех же выражениях описывает прелести сахалинского житья.
        А в четвертом трюме сидит настоящий художник по части писем. Хорошо грамотный полячок - столяр, сосланный за гнусное преступление, совершенное над родной сестрой. Он пишет кудревато:
        - "Склоняю свою буйную головушку на ваши дорогие коленки и целую ваши сахарные ножки, ваши белые, ненаглядные ручки".
        Бедная, бедная Матрена Никонова, Тульской губернии, Епифанского уезда, сельца Зиборовки! В какое недоумение она должна прийти, когда ей прочтут по складам, что ее "мужик" Степан целует ее ножки, - да еще сахарные!"
        Сколько тоски, тоски недоумения, будет у нее на лице, когда ей станут читать эту вычурную галиматью.
        Бедная, бедная, неграмотная Русь.
        Сколько спекуляции, но и сколько истинной захватывающей тоски в этих письмах к женам. Каким страстным, отчаянным призывом они полны:
        - Приди!
        Одни умоляют, заклинают:
        - "Вспомните клятву вашу в церкви и как вы мне страшную клятву давали в тюремном замке, чтоб беспременно приехать. Не слушайте никого, поезжайте в город, супруга наша, и заарестуйтесь!"
        Умоляют, заклинают и пишут на "вы", потому что русский человек в письмах любит вежливость.
        Другие грозят:
        - "Приезжайте, потому что нам известно от начальства, если только жена не согласится следовать за мужем, можно жениться".
        Молодой солдат, сосланный за преступление на военной службе, описывает даже жене:
        - "А если не приедешь, на зло тебе такую здесь на Сакалине себе кралю возьму, что на тебя плюнуть слюней будет жалко!"
        Некоторые угрожают "прийти".
        - "Если не приедете, до свидания, Аннушка. Я все-таки думаю вас видеть. Хоть не скоро, увижу. Не близко, - а приду".
        Но больше все-таки молят, просят. Чем только не соблазняют эти томящиеся люди своих жен:
        - Приди!
        Один успокаивает:
        - "Только в народе несправедливо говорят, что из моря показывается фараон, половина туловища рыбного, половина человечьего, и с ним чудища. Ничего этого нет. Поезжайте, не бойтесь!"
        Другой советует ехать "даже для здоровья".
        - "Будете на пароходе купаться. Вода хоть и солона, но очень полезна, - если человек болен, то может поправиться на этой воде, всякую боль выгоняет из нутра".
        Как это ни странно, но очень многие стараются соблазнить жен даже... фруктами.
        - "Апельсины, которые вы так любите, здесь нипочем, а в Суэске (Суэц) я даже купил десяток лимонов за две копейки. Лимоны прямо задаром!"
        И над всеми этими страстными, захватывающими, словно предсмертной мольбы полными призывами, над этими наивными соблазнами, - царит, владычествует ложь про "привольное, богатое сахалинское житье".
        Право, это могло бы показаться мне выдумкой, если бы я сам не списал этих фраз из арестантских писем:
        - "Не знаю, как Бога благодарить, что я попал на Сахалин".
        - "Житье здесь, - одним словом, не работай, ешь, пей душа, веселись!"
        И все это сочиняется и посылается в деревню месяца за полтора до приезда на Сахалин, по рассказам, по советам "обратников".
        И читаются эти письма по деревням. И идут в город и "заарестовываются", и начинается мученическая жизнь.
        Что заставляет этих женщин бросать родину, близких, "заарестовываться", "садиться в острог", бродить по этапам, - что заставляет этих женщин, для которых мир кончается за соседним селом, пускаться в плавание "на край света", через моря, "через океаны, полные чудовищ", ехать в страну чужую, дальнюю, страшную? Любовь?
        - Она проклятая!
        Этот ответ вы услышите от "добровольно последовавших" редко.
        Чаще услышите:
        - Тоже не велика радость, апосля, как такое стряслось, на селе жить. Глаз не покажешь! Одних попреков-то не оберешься. Всяк тебя срамит, всяк паскудит: "Каторжница! Муж каторжник!" Бежала бы, куда глядят глазыньки.
        Часто услышите также:
        - Да ведь что он, подлец-то писал! Какие-такие чудеса! Сакалин да Сакалин! Думала, есть у него, аспида, совесть. Чужого человека погубил, - может, своих-то губить не захочет. Поверила. Поехала, - думала, и впрямь жить будет... А тут... Вон он тебе и Сакалин!
        И бедная баба с отчаянием оглядывает кое-как сколоченную хату, пустой двор, на котором "ни курочки", ребятишек, которые пищат:
        - Мамка! Есть хоцю!
        А в доме - ни крошки.
        Очень многие едут по чувству долга:
        - Раз Бог соединил, ничто уж разлучить не может.
        - Клятва дана, в церкви венчаны, - значит, навсегда...
        Очень многие едут в надежде "на новых местах", на новую жизнь, спокойную, трудовую, зажиточную. На старом месте грех вышел, жизнь разбита. На новых местах их никто не знает, они никого не знают:
        - Ровно вчера родились! Живи.
        Земли вволю, на обзаведение все дадут. Все будут работать, не покладая рук. А тут...
        "Добровольно следующих", как я уже говорил, отправляют почему-то осенним рейсом, самым трудным.
        Пароход приходит на Сахалин, в пост Александровский, нашей поздней осенью, сахалинской ранней зимой.
        Вот картина прибытия "добровольно следующих", - как описывает ее мне в письме супруга одного из сахалинских врачей:
        - "Мне пришлось посетить (добровольно последовавшие семьи) в карантинном сарае, когда они, по прибытии сюда, сидели в этом ужасном месте в ожидании, пока их разберут родственники. Многим из них приходилось сидеть очень долго, пока наводились справки, где находятся мужья этих несчастных жен. Сахалинская пурга (вьюга) была в этот день во всей своей силе. Крутило и рвало так, что в двух шагах не видно было ничего. Мы еле добрались до сарая. Этот сарай, как вы знаете, на берегу моря, но моря видно не было, был слышен только вой, крик, гул какой-то. Никакого ада злее выдумать нельзя, а у многих из этих бедных жен и детей не было ничего, кроме лохмотьев. Сарай был буквально набит народом. Когда мы вошли с доктором Н., то все ринулись к нему с расспросами: "Нашелся ли муж? Где муж? Когда возьмет?" Дети пищат: "Нашел тятьку? Где он? Когда придет?" А эти тятьки и мужья когда-то еще найдутся, да и, отыскавши их, не велико счастье обрящешь..."
        Тем, у кого мужья на юге Сахалина, приходится целую зиму, - студеную, жестокую сахалинскую зиму, - до первого весеннего рейса жить в посту Александровском на казенном "пайке", которого еле-еле хватает, чтобы не умереть только с голода.
        - А одеться, а обуться нужно? А детишек обуть, одеть?
        - Как же живут?
        - Да так и живут!
        Те, кого вы спрашиваете, только машут рукой.
        На посту Александровском я проезжал мимо складов. Смотрю, - куча баб, и начальник тюрьмы пайки им раздает.
        - Что за народ?
        - Добровольно следующие. Завтра на "Байкале" в Корсаковск к мужьям идут.
        - Когда же их привезли?
        - Привезли-то еще в прошлом году в ноябре. Да тогда уж пароходного сообщения с Корсаковским не было. Вот и оставили их зимовать до первого весеннего рейса в Александровске.
        - Да ведь пароход, который их привез, мог сначала в Корсаковск зайти?
        - Мог-то, мог, да такой уже порядок, чтобы всех добровольно следующих сначала в Александровск доставлять, а отсюда уже рассылают.
        Изголодавшиеся, исхолодавшиеся из-за "такого порядка", неизвестно для чего целую зиму просидевшие в Александровском, бабы, ворча и ругаясь, увязывали в платки "пайки". Все валили вместе: крупу, рыбу, хлеб.
        - Ты бы, тетка, поаккуратнее!
        - Нечего тут разбирать! Все в один день спахтаем! Отощавши. Сакалин, чтобы ему пусто было!
        Невдалеке одна из баб сидела, разливалась, плакала.
        - Чего она?
        - Известно, к мужу идти не хотца! Набаловалась за зиму-то!
        - Набалуешься, как с голоду дохнуть придется да с холоду!
        - Как теперь мужу покажется?
        Баба была в интересном положении.
        - Ох, убьет он меня, родныя! Ох, конец моей жизнюшке! - ревела несчастная женщина.
        А рядом с ней другая причитала по другому поводу.
        - И на что я теперь на этот Сакалин попала? В Рассеюшку бы!
        - Да ведь сама ехала!
        - Да разве я для себя ехала? Для детей все. Сама-то я одна завсегда себе пропитание найду, в работницы пойду. А с детьми куда я денусь? Из-за детей сюда и ехала.
        - Ну, а где же дети?
        - Примерли. Двое меньшеньких на пароходе померли, а старшенький здесь, в Александровском посту, по зиме помер. Сирота я горькая, чего я теперь к моему аспиду пойду? Провались он пропадом!
        Я был при отходе этого парохода "Байкал".
        На пристани одна баба рвала на себе волосы, рыдала навзрыд. Плакали дети. А около стоял поселенец, убитый, растерянный, мял в руках картуз и повторял:
        - Так что уж прощайте!..
        А у самого глаза были полны слез.
        - Господи! Господи! - вопила баба. - За что казнишь? Этакого-то человека, хорошего, да доброго, да смирного, да работящего, кидать должна! К идолу идти, к убивцу! Чтоб опять он меня смертным боем бить зачал, детей калечил! От такого-то человека! Меня-то как любил! Детям моим лучше родного отца был!
        - Так что уж прощайте... Так что уж прощайте! - побелевшими, дрожащими губами повторял поселенец.
        - Эка баба-то какая горькая! - сказал мне один служащий. - И там, в России, подлец-муж жизнь разбил, и здесь нашла было счастье, полюбила человека, - бросать должна.
        - Так нельзя ли как-нибудь... Ну, не отправлять ее к мужу...
        - Невозможно. За мужем пришла, к мужу и должна идти. Порядок!
        И вот эти "добровольно следующие", после всех мытарств, "поступают", наконец, к мужьям, которых они спасли от тюрьмы ценой собственной жизни, страданий, мучений.
        Кто же приходит к ней из тюрьмы вместо ее "Стяпана", мужика, приговоренного за нанесение смертельных побоев в пьяном виде?
        Выходит "жиган", игрок, готовый проиграть и ее и себя.
        Выходит "хам", самое презираемое существо, даже в каторге. Наголодавшееся, отощавшее, полупомешанное от голодной жадности существо, готовое за одну копейку на все.
        Выходит представитель несчастной "шпанки", изолгавшийся, изворовавшийся, забитый, трусливый, несчастный.
        И ей, шедшей за мужиком "Стяпаном" придется жить с "жиганом", с "хамом", со "шпанкой".
        Есть исключения. Люди, которые ухитряются "уцелеть" в тюрьме, выйти из них такими же "Стяпанами", как вошли. Их спасет эта надежда:
        - Приедет жена, приедут дети. Будем жить.
        И, среди грязи и ужаса каторги, эта надежда их хранит и спасает.
        Но это только исключения.
        Они спасены, но какой ценой: Сакалин жизнь за жизнь требует, страна уж такая! - как говорят здесь.
        А сколько напрасных жертв! Сколько напрасно загубленных жизней!
        "Добровольно следующую" с мужем отправляют на поселенье.
        - Ни лошаденки, ничего! - слышите вы от поселенок, "добровольно последовавших", в глухих, голодных сахалинских посельях. - Дадут тебе мотыгу (род заступа) много ли земли намотыжешь? Какая это пашня!
        - Просили бы лошадь.
        - Лошадей не дают, нету. Просили, просили - насилу коровенку в рассрочку выпросили. Да и ту бродяги зарезали. Теперь и коровы нет и деньги в казну каждый месяц плати!
        Это как нельзя более частая жалоба.
        Итак, нищенское хозяйство еле-еле идет, а тут, что есть, последнее беглые, бродяги разоряют.
        В конце-концов ссыльно-каторжная - это повсеместно предмет зависти для "добровольно следующих".
        - Им и паек, им и все. А нам что? им ли не житье? Гуляй - не хочу. Отдадут сожителю, - не понравится ей - уйдет, другого дадут!
        Жить - вечно дрожать, что любимого человека, за которым пошла на каторгу, каждую минуту могут выпороть, по первому капризу, первой жалобе заковать и посадить в "кандальную". Изругать последними словами за то, что он не снимает шапки перед каким-нибудь возвращающимся из клуба служащим, а он должен стоять в это время без шапки, дрожа от бессильного бешенства и страха, и говори:
        - Простите, ваше высокоблагородие!
        Видеть ежечасное, ежеминутное унижение любимого человека, тяжкое, часто гнусное.
        Слава Богу, что на Сахалине мало "добровольно следующих" интеллигентных женщин.
        В посту Александровском вы встретите маленькую, миниатюрную женщину, скорее ребенка, с детским лицом, по-девичьи заплетенной косой. На вид ей лет семнадцать.
        - Должно быть, дочь кого-нибудь из служащих?
        - Нет, это жена ссыльного каторжного Э.
        Этот ребенок здесь, среди каторги. Ей бы, казалось, еще жить под крылышком у родных. А между тем жизнь этого ребенка такая трагедия, какой не вынести и большому-то, пожившему человеку.
        Ее жених, совсем еще юноша, убил своего товарища.
        - Совершив это под влиянием мозгового увлечения! - как довольно витиевато объясняет он.
        Его приговорили на двадцать лет каторжных работ.
        Их любовь была "детской любовью": они оба еще учились.
        Но этот ребенок пожелал следовать за своим несчастным женихом. И решимость принести себя в жертву была так велика, что родителям молодой девушки пришлось уступить. Она выхлопотала себе разрешение следовать на том же пароходе, на котором отправляли ее жениха.
        Это стоило большого труда. Это "не по правилам".
        В Одессе молодой девушке объявили:
        - Вы можете отправляться только со следующим пароходом. С этим - ни под каким видом.
        Эта юная, со школьной скамьи девушка бросилась хлопотать, просить, умолять, - и добилась своего. Одесский градоначальник приказал взять ее на пароход.
        Что это было за путешествие - можете судить.
        И так-то тяжело ехать пассажиром на "каторжном" пароходе. Тяжко плыть под это неумолчное громыханье, лязг кандалов, которые доносятся из трюмов.
        А слушать эту неумолчную, страшную песню, зная, что в этом хоре звенят и его кандалы. Ходить по палубе, зная, что там, под ногами, в трюме среди серых халатов и наполовину бритых голов, среди людей, потерявших человеческий облик, томится любимый человек.
        - Она меня спасла! - говорил мне Э. - Без нее я бы погиб. Чтобы мне было полегче, меня перевели в лазарет. И вот в Сингапуре ко мне входит конвойный.
        В Сингапуре пароход пришвартовывается прямо к пристани, спускаются сходни. Близость земли дразнит каторжан. Конвойный предложил Э.:
        - Слушай, за мной есть преступление. Как только пароход придет во Владивосток, меня сдадут под суд, а военный суд не помилует. Мне остается одно - бежать. Хочешь бежать вместе? Один я здесь, в чужой земле, пропаду, я человек без языка. Ты человек с языком, знаешь по-ихнему, - вместе не пропадем. Сегодня ночью я буду стоять на часах у лазарета, - вместе и уйдем.
        - Какая жажда свободы проснулась! - говорит Э. - Даже голова закружилась. Да как вспомнил, что здесь она, что она мне всю жизнь отдала. Что я собираюсь делать? И ответил конвойному: "Нет".
        Побег, конечно, не удался бы. Английские власти живо поймали бы беглецов и доставили обратно. А тогда - вечная каторга, плети.
        - Если бы не она, - погиб бы я.
        Несчастный Э. прав. Она и в каторге здесь, на Сахалине, его спасла, - но какой ценой?
        - Сакалин! Жизнь за жизнь ему отдать надо. Такой уже порядок! - вспоминается поговорка каторжан.
        По прибытии на Сахалин Э. поместили, как долгосрочного в кандальную тюрьму, а молодую девушку приютила семья доктора Л.
        И началась "жизнь" с маленькими, грустными праздниками: получасовыми свиданиями по воскресеньям в тюрьме.
        Ждали, пока Э. выпустят из кандальной. Но тут в дело вмешалась сахалинская администрация. Она поняла разрешение следовать за женихом так:
        - Значит, мы должны их немедленно перевенчать.
        Молодой девушке было предписано:
        - Или немедленно венчаться или уезжать.
        Свадьба состоялась в Александровском соборе. Жениха с конвойными привели из кандального отделения.
        Это была картина венчанья среди слез, - венчанья, на котором все плакали.
        - До сих пор, как вспомню, сердце переворачивается! - рассказывает мне жена доктора.
        Из церкви "молодые" зашли в дом доктора Л., напились чаю, а через десять минут Э. снова отправили в "кандальную". Брачный пир был кончен.
        Госпожа Э. осталась жить в семье доктора.
        Свидания с мужем, как раньше с женихом, по-прежнему происходили по воскресеньям в тюрьме.
        Чего-чего не вынесла эта маленькая страдалица "новобрачная".
        Она ученица консерватории, отличная пианистка, которой сулили блестящее будущее, и она должна была ходить играть на вечеринках у господ служащих. Играть им танцы, аккомпанировать их пению, - все это, конечно, "из любезности".
        - Ну, чего вы идете? - говорят ей, бывало, в семье доктора Л. - До того ли вам? Вы посмотрите. Извелись совсем, на себя непохожи...
        - Нельзя, нельзя! - отвечает она. - Присылали звать. Могут на меня обидеться, - и на "нем" выместят!
        Кто был на Сахалине, кто видел, как дрожат несчастные женщины за своих бесправных мужей, тот поймет, каким ужасом, вероятно, сжималось сердце бедняжки при одной этой мысли.
        И она шла играть.
        Господа служащие считали неудобным подавать руку "жене ссыльного каторжного", и она, приходя на вечеринку играть "из любезности", делала общий поклон и немедленно садилась за пианино, ожидая приказания.
        - Играйте!
        Особенно ее допекало всесильное лицо, - правитель канцелярии, и тогда уже душевнобольной, вскоре затем посаженный в сумасшедший дом.
        - Послушайте, как вас! - говорил он обыкновенно с юпитерским величием. - Играйте то-то! Не так скоро! Играйте медленнее. Теперь играйте веселее! Что вы, черт знает, как играете!
        Она Плакала и играла. Играла, низко наклонясь к клавишам, чтобы не заметили слез:
        - Еще обидятся.
        И все для "него".
        Это длилось несколько месяцев. Как вдруг на Сахалин приезжает из Петербурга очень влиятельное лицо.
        В честь приезжего в Александровске, в пожарном сарае, обычном месте спектаклей, был устроен господами служащими любительский спектакль и танцевальный вечер. На спектакле, в качестве музыкантши, была и госпожа Э.
        Влиятельный гость, перед которым все преклонялись, вошел, оглянув собравшихся, заметил стоявшую у пианино госпожу Э., направился прямо к ней и сказал:
        - Здравствуйте, мое дитя!
        И... поцеловал ей руку.
        Он знал ее по Петербургу.
        Все изменилось в один момент. Госпожа Э. была окружена женами господ служащих. При встрече с ней после этого уже издали снимали фуражки. Все наперерыв выражали ей свое внимание и заботливость.
        Ее муж вскоре был выпущен из тюрьмы. Ему поручили заведывать метеорологической станцией и дали даже маленькое жалованье. Ей дали место учительницы.
        Они живут в крошечной, уютной квартирке при здании метеорологической станции и школы. У них есть ребенок.
        Украшение их квартирки - это великолепное пианино, которое прислали ей родные из России. Под пианино в венке из колосьев портерт ее великого учителя - А. Г. Рубинштейна.
        Музыка - это все, что красит ее жизнь в долгие, долгие сахалинские зимние вечера, когда за окном стонет и крутит пурга, а несчастный муж сидит и рисует или пишет стихи.
        Музыка, строгая, классическая, ее единственная радость после ребенка, и играет она так, как не играет может быть никто. Только очень несчастные люди могут очень хорошо играть. В ее игре чудится столько страдания, и горя, и муки, и слез...
        Они счастливы, как можно быть счастливым на Сахалине. Но то, что пережито, навек испугало ее. Этот испуг светится в ее детских глазах. Вся жизнь ее - трепет. Трепет за него.
        Легкомысленный, еще мальчик, - он любит немножко "позволить себе", как говорят на Сахалине, - пройтись по улице со знакомым служащим или приезжим. И надо видеть ее в такие минуты.
        Ведь впечатление от приезда "влиятельного лица" уже улеглось. Мало ли на кого, мало ли на что может нарваться ее муж. Не понравится какому-нибудь служащему, что ссыльно-каторжный так "свободно" разгуливает. Поклонится он, по легкомыслию, недостаточно почтительно какой-нибудь мелкой сошке. Кандальная недалеко, и ссыльно-каторжные подлежат телесным наказаниям.
        - Я пойду вместе с вами! - говорит Э.
        И эта маленькая женщина как-то вся пугливо сжимается, словно ужас ее охватывает, вот-вот сейчас ударят.
        И перед посторонним человеком его в неловкое положение ставить не хочется. Она деликатна по природе, деликатна до бесконечности. И за него она боится.
        - Мне нужно тебе сказать два слова! - старается она его отозвать в сторону.
        - Вечно у тебя секреты. После скажешь.
        Даже зло берет:
        - "Ведь за тебя же боятся! Как ты этого понять не хочешь!"
        - Молод еще, никак понять не может, что он уже ссыльно-каторжный! - как объяснял мне один старый служащий.
        Стараешься уже прийти к ней на помощь:
        - Знаете ли, я лучше один пойду, мне к такому-то еще зайти надо.
        - Вот и отлично, и я к нему зайду.
        Наконец она кое-как оттаскивает его в сторону, что-то быстро, быстро шепчет с умоляющим видом, и он, немного покраснев, говорит:
        - Знаете ли, я, действительно, потом один приду... У меня тут еще дельце одно есть...
        Слава Тебе, Господи!
        Странную пару представляют они.
        Он, способный, даже талантливый, но как-то поверхностно, все быстро схватывает, все быстро ему надоедает, дилетант, считающий себя гением. Он любит попозировать, порисоваться всем: стихами, рисунками, даже своим преступлением. Он считает себя человеком необыкновенным и спокойно принимает ту человеческую жертву, которая ему приносится.
        Она тихая, трепещущая, робкая, бесконечно деликатная, скромная, словно не сознающая, в своей деликатности и скромности, величия той жертвы, которую она приносит.
        Он любит ее, но иногда капризничает, "командует". Она думает только о нем, ухаживает за ним, словно за тяжело больным, и никогда никому не жалуется на долю, которая выпала ей.
        Когда она говорит об их сахалинском житье, она старается счастливо улыбнуться. И эта "счастливая улыбка" на бледном, печальном лице, - словно слабый луч света на мглистом, облачном осеннем небе.
        Если разговор идет при нем, а они неразлучны, эта женщина-ребенок смотрит за ним, как за ребенком, - она спешит взглянуть на него своими испуганными глазами, словно боится:
        - Не заметил ли он, что ей тяжело?
        Только раз, да и то без него, у нее вырвалось слово, которое перевернуло мне сердце.
        Я привез ей поклон от корабельного инженера, - она из семьи моряков, - который знал ее маленькой.
        - Кланяйтесь и ему от меня. Вы его увидите, а я... я ведь  н и к о г д а.
        Она спасла своего "жениха".
        Но стоит ли его жизнь такой жертвы?
        И когда я пишу теперь об этой мученице, мне стыдно за мою бедную прозу. Она стоила бы того могучего стиха, которым написаны "Русские женщины".

__________

        - Это что за женщина?
        - Сожительница ссыльно-каторжного! - презрительно говорит служащий.
        - Здесь получил?
        - Нет, из России пришла. Гувернанткой она у него была. Семья-то за Г. пойти не захотела, а гувернантка пошла, подавала прошение, - разрешили в виде исключения. Ребенок у них тут есть.
        - А как живут?
        - Как с ним можно жить! Тьфу, а не жизнь.
        Этот Г. занимал очень важное общественное положение. Он сослан за очень скверное преступление.
        - Каторга - ужасная вещь. Словно щипцы, которыми колят орехи. Она удивительно "раскусывает" человека. Раскусит всю эту скорлупу, которая называется общественным положением, и видит сразу, было ли какое-нибудь зерно, или одна труха.
        Этот Г., как я уже говорил, удивительно пришелся в каторге "по месту".
        Занимается мелкими мошенничествами, пьянствует, - его любимое общество - каторжанин-грек, сосланный за грабежи, специалист по взлому касс, ничем другим в своей жизни не занимавшийся.
        "Сожительница", пошедшая за ним на Сахалин, спасла Г. Без нее сидел бы он в кандальной тюрьме и, при его замашках, натерпелся бы всего. Благодаря ей, он живет на свободе, своим домом, пьянствует.
        А она живет, всеми презираемая "сожительница", интеллигентная женщина, которой приходится проводить время в обществе громил, за водкой повествующих о своих похождениях.
        Живет и не жалуется.
        - Пожалуйся! Бьет он ее, когда пьяный!
        - У нас была тут одна интеллигентная женщина, добровольно последовавшая за мужем, Добрынина. Окончила гимназию она, - рассказывала мне жена начальника округа в селенье Рыковском, - умерла, бедняжка, от воспаления почек. На новое их поселье послали. Там, в землянке, и умерла. Где же женщине такое вынести.
        Знаете ли вы, что такое новое Сахалинское поселье?
        Кругом тайга, хвойная, мертвая сахалинская тайга. Молчаливая. Ни шороха, ни звука. Только дятел нет-нет застучит, словно крышку гроба заколачивают. Жутко, тихо. Ветер сбил в колтуны вершины сосен.
        Кому-то из господ служащих показалось, что здесь хорошо будет устроить поселье. Его назовут по имени и отчеству инициатора: каким-нибудь Петро-Ивановским или Афанасьево-Михайловским.
        Сюда, в этот девственный лес, пробираясь по валежнику, по тундре, приходит партия поселенцев. Редко с пилами, - пил обыкновенно не хватает. С топорами и с веревками Вот и все для борьбы с тайгой.
        Ночуют под открытым небом. Валят деревья и мастерят землянки. Кое-как из стволов сколачивают срубик, для теплоты обкладывают землей, в виде крыши наваливают валежник. И в этих темных берлогах спят, днем выходя на работу: выкорчевывать пни, поднимать новь без лошадей, без сох, - одними заступами - мотыгами.
        Раз ударил мотыгой, - два вершка земли вскопнул, другой раз - опять два вершка.
        Так вершками отнимают землю у тайги, медленно, медленно, нехотя раздвигается тайга для нового поселенья.
        Работа голодная.
        Приедят паек поселенцы, - отправляют по очереди двоих в пост за пайками. Идут те с топорами, плутают по тайге, прорубают себе в чаще дорогу, валят деревья в быстрые горные сахалинские реки, и по этим мостам переходят. Пока-то они еще дойдут, пока пайки получат, пока назад придут, половину голодного пайкового довольствия дорогой съедят, а тут жди. Случается, неделю ягодами одними питаются и работают до изнеможения, борются с тайгой, а наборовшись за день, грязные, потные, месяцами не мытые, валятся, как попало, в темных землянках. Заболеешь, - помощи ниоткуда. Лежи, выздоравливай или умирай в землянке, где и дышать-то нечем.
        В такой землянке, на таком новом поселке, и жила, и схватила воспаление почек, и умерла несчастная Добрынина, интеллигентная женщина, приехавшая делить каторгу с мужем.
        Какая жизнь, какая смерть...
        Слава Богу, что на Сахалине мало добровольно следующих интеллигентных женщин.
        При мне в Одессе отправлялась вслед за мужем, сосланным за убийство во время ссоры, интеллигентная женщина.
        Моряки - "добровольцы" хлопотали, чтоб устроить ее как можно получше. И каюту ей дали подальше от машины, чтобы спокойней было. И лонгшез кто-то на палубу из своей каюты вытащил:
        - Это будет вам!
        И было что-то в этой заботливости и трогательное и печальное.
        - Словно вы, господа, на казнь ее везете и последние минуты ей усладить хотите!
        - А на что же мы ее везем?!


Уроженцы острова Сахалин

        Одно лицо, посетив пост Корсаковский, на юге Сахалина, захотело непременно увидеть:
        - Уроженца острова Сахалина.
        Ему привели двадцатилетнего парня, и "лицо" торжественно, всенародно расцеловало этого "уроженца".
        Я не знаю, что именно привело его в такой восторг.
        Он целовал, я полагаю, не этого несчастного парня, - он целовал еще более несчастную идею о "сахалинской колонии".
        Перед ним было живое олицетворение этой идеи, - свободный житель Сахалина, не привезенный сюда, а здесь род


Категория: Книги | Добавил: Armush (22.11.2012)
Просмотров: 154 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа