Главная » Книги

Дорошевич Влас Михайлович - Сахалин (Каторга), Страница 4

Дорошевич Влас Михайлович - Сахалин (Каторга)


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

о дело! - уже с тоской отвечает толпа.
        Но "Мосей Левонтич" вошел в раж, ничего не слышит и не слушает.
        - Какой есть на свете человек Мосей Левонтич?! Сейчас мне поселений смотритель лично известен. Призывает. "Можешь, Мосей Левонтич, бюсту для сада сделать". Так точно, могу, - потому я скульптор природный. Природный!
        "Природный скульптор" начинает опять усиленно колотить себя в грудь и утирает слезы.
        - Не какой-нибудь, а природный! Из Россеи еще скульптор. "Можешь?" - Могу. - "На тебе две записки на спирт". Обидно! Что я с ними, с записками-то, делать буду? Куда денусь. Ежели у всякого свои записки есть? Правильно я говорю, ай нет? Что вы, черти...
        - Ну, слушай! - перебиваю я его, видя, что красноречию "скульптора" конца не будет, - я вижу, что ты человек серьезный. Мы с тобой в другой раз поговорим. А теперь дай мне с народом покончить. Поотодвиньте-ка его, братцы.
        Десяток рук берется за природного, но огорченного скульптора, - и его тщедушная фигурка исчезает в толпе.
        Положение тягостное.
        - Что ж я для вас могу сделать? Я ничего не могу.
        - Так! - уныло говорит толпа, - к кому ни пойдешь, все ничего не могут! Кто ж может-то? Делать-то теперь что же?
        - Этак в тюрьме лучше!.. Куда! Не в пример!.. Там хошь работа, да зато корм!.. А здесь ни работы ни корма. Что ж теперь делать? Одно остается: убивать, грабить! Пущай опять в тюрьму забирают. Там хошь кормить будут! Больше и делать нечего: хватил кого ни попадя! - раздаются озлобленные голоса.
        Тут-то мне в первый раз пришел в голову афоризм.
        - Каторга начинается тогда, когда она кончается - с выходом на поселение.
        Афоризм, который повсюду на Сахалине имел одинаковый успех, где я что ни говорил.
        - Это действительно. Это правильно. Это слово верное! - говорили каторжане и поселенцы. - Это истинно, так точно!
        - Совершенно, совершенно справедливо! Именно, именно так! - подтверждали в один голос чиновники.
        И даже те, кому, казалось бы, следовало именно заботиться, чтобы это было не так, - и те только вздыхали.
        - Вы это напишите! Непременно напишите. Это правда, глубокая правда. Ужас, ужас!


Сожительница*

        Что за фантастическая картина! Где, когда по всей России вы увидите что-нибудь подобное?
_______________
        * Так называются на Сахалине каторжные женщины, выдаваемые поселенцам "для совместного ведения хозяйства". Так это называлось официально раньше. Теперь даже официально, - напр., в "Сахалинском календаре", - это называется "незаконным сожительством", что гораздо ближе к истине.

        - Бог в помощь, дядя!
        - Покорнейше благодарствуем, ваше высокородие! Ты бы привстала, - видишь, барин идет! - говорит мужик, вытаскивающий из печи только что испеченный хлеб, в то время как баба, развалясь, лежит на кровати.
        Баба нехотя начинает подниматься.
        - Ничего, ничего! Лежи, милая. Больна у тебя хозяйка-то?
        - Зачем больна? - недовольно отзывается баба, снова принявшая прежнее положение. - Слава Те, Господи!
        - Что ж лежишь-то? Нескладно оно, как-то, выходит. Мужик и вдруг бабьим делом занимается: стряпает.
        - Ништо ему! Чай, руки-то у него не отвалятся. Свои - не купленые. Пущай потрудится!
        - Да ведь срам! Ты бы встала, поработала!
        - Пущай ее, ваше высокоблагородие! Баба! - извиняющимся тоном говорит мужик, видимо, в течение всей этой беседы чувствующий себя ужасно сконфуженным.
        - Больно мне надоть! Дома поработала, - будет. Дома, в Рассее, работала, да и здесь еще стану работать! Эка невидаль! Может и он мне потрафит. А не желает, кланяться не буду. Меня вон надзиратель к себе в сожительницы зовет. Их, таких-то, много. Взяла, - да к любому пошла!
        Баба - костромичка, выговор сильно на "о", говорит необычайно нахально, с каким-то необыкновенно наглым апломбом.
        - Но, но! Ты не очень-то! Разговорилась! - робко, видимо, только для соблюдения приличия, осаживает ее поселенец. - Помолчала бы!
        - Хочу и говорю. А не ндравится, - хоть сейчас, с полным моим удовольствием! Взяла фартук и пошла. Много вас таких-то безрубашечных! Ищи себе другую, - молчальницу!
        - Тфу ты! Веред - баба, - конфузливо улыбается мужик, - прямо веред.
        - А веред, - так и сойти веред может. Сказала, - недолго.
        - Да будет же тебе. Слова сказать нельзя. Ну, тебя!
        - А ты не запряг, так и не нукай! Я тебе не лошадь, да и ты мне не извозчик!
        - Тфу, ты!
        - Не плюй. Проплюешься. Вот погляжу, как ты плеваться будешь, когда к надзирателю жить пойду...
        - Ты какого, матушка, сплава? - обращаюсь я к ней, чтобы прекратить эту нелепую сцену.
        - Пятого года*.
_______________
        * 95-го. Женщин присылают обыкновенно осенью.

        - А за что пришла?
        - Пришла-то за что? За что бабы приходят? За мужа.
        - Что ж, сразу к этому мужику в сожительницы попала?
        - Зачем сразу? Третий уж. Третьего сменяю.
        - Что ж те-то плохи, что ли, были? Не нравились?
        - Известно, были бы хороши, - не ушла бы. Значит, плохи были, ежели я ушла. Ихняго брата, босоногой команды, здесь сколько хошь: ешь, не хочу! Штука не хитрая. Пошла к поселений смотрителю: не хочу жить с этим, назначьте к другому.
        - Ну, а если не назначат? Ежели в тюрьму?
        - Не посадят. Небойсь! Нашей-то сестры здесь не больно много. Их, душегубов, кажинный год табуны гонят, а нашей сестры мало. Кажный с удовольствием...
        Становилось прямо невыносимо слушать эту наглую циничную болтовню, эти издевательства опухшей от сна и лени бабы.
        - Избаловал ты свою бабу! - сказал я, выходя из избы провожавшему меня поселенцу.
        - Все они здесь, ваше высокоблагородие, такие, - все тем же извиняющимся тоном отвечал он.
        - Меня баловать неча! Сама набалована! - донеслось из избы.
        Я дал поселенцу рублишко.
        - Покорнейше благодарствую вашей милости! - как-то необыкновенно радостно проговорил он.
        - Постой! Скажи, по чистой только совести, на что этот рубль денешь? Пропьешь, или бабе что купишь?
        Мужик с минуту постоял в нерешительности.
        - По чистой ежели совести? - засмеялся он. - По чистой совести, полтину пропью, а на полтину ей, подлой, гостинцу куплю!

__________

        Через день, через два я проходил снова по той же слободке.
        Вдруг слышу - жесточайший крик.
        - Батюшки, убил! Помилосердуйте, убивает, разбойник! Ой, ой, ой! Моченьки моей нет! Косточки живой не оставил! Зарежет! - пронзительно визжал на всю улицу женский голос.
        Соседи нехотя вылезали из изб, глядели, "кто орет?" - махали рукой и отправлялись обратно в избу:
        - Началось опять!
        Вопила, сидя на завалинке, все та же - опухшая от лени и сна баба.
        Около стоял ее мужик и, видимо, уговаривал.
        Грешный человек: я сначала подумал, что он потерял терпение и "поучил" свою сожительницу.
        Но, подойдя поближе, я увидел, что тут было что-то другое.
        Баба сидела, правда, с растрепанными волосами, но орала спокойно, совсем равнодушно и терла кулаками совершенно сухие глаза!
        Увидев меня, она замолчала, встала и ушла в избу.
        - Ах, ты! Веред-баба! Прямо веред! - растерянно пробормотал мужик.
        - Да что ты! "Поучил", может, ее? Бил?
        - Какое там! - с отчаянием проговорил он. - Пальцем не тронул! Тронь ее, дьявола! Из-за полусапожек все. Вынь ей да положь полусапожки. "А то, - говорит, - к надзирателю жить уйду!" Тьфу, ты! Вопьется этак-то, да и ну на улицу голосить, чтобы все слышали, будто я ее тираню, и господину смотрителю поселений подтвердить могли. А где я возьму ей полусапожки, подлюге?!
        Вот вам типичная, характерная, обычная сахалинская "семья".


Сожитель

        - Барин! Господин! Ваше высокобродие! - слышится сзади крик.
        Останавливаюсь.
        Подбегает, без шапки, запыхавшийся поселенец.
        Видимо, гнался за мной долго и упорно.
        - Я вас по всему посту ищу, бегаю!
        - Что тебе?
        - Изволили давеча такую-то заходить требовать?
        Он называет мне фамилию одной ссыльно-каторжной, преступление которой меня интересовало.
        - Да. А что?
        - Дозвольте доложить. Она теперь дома.
        И он спрашивает уже, понизив голос, тоном чрезвычайно конфиденциальным:
        - К вам их прикажете прислать или сами пойдете?
        А на лице так и светится "полная готовность" на все услуги.
        - Да ты думаешь, зачем мне?
        Поселенец осклабляется во всю свою физиономию: "Шутник, дескать, барин".
        - Известно, зачем господа требуют!
        Боже! Зачем я не художник, чтобы нарисовать в эту минуту эту подлую физиономию!
        - Да ты кто ж такой ей будешь, что этакие дела за нее берешься устраивать?
        - Я-то?
        - Ты-то!
        Поселенец чешет слегка в затылке.
        - Сожитель ейный!
        - Как же ты... Как тебя даже и назвать, не знаю...
        - Михайлой зовут-с!
        - Как же ты... Михайла ты этакий!.. Как же ты свою же собственную сожительницу, сам же...
        "Михайла" смотрит на меня и удивленно и иронически. "Откуда, мол, такой взялся, что никаких порядков не знает?"
        - Не извольте беспокоиться, - с усмешечкой говорит он, - по здешним местам это принято. Не токмо что сожительницу или жену там, дочь представляют.
        И заканчивает уж совершенно серьезно:
        - Жрать надо, ваше высокоблагородие... Так вам, ваше высокоблагородие, как же-с? Требуется?
        Тошно становится глядеть на этого субъекта, - но разговор интересный.
        - Слушай, ты! Заплачу тебе все равно, не за это, а за другое: скажи мне откровенно, где была твоя сожительница давеча, когда я заходил ее спрашивать. Вот деньги.
        - Покорнейше благодарствуем...
        - Слышь, только откровенно!
        - Это мы завсегда можем. Не извольте сумлеваться... Где ж ей быть? На фарт ходила*.
_______________
        * "Фарт", - от слова "фортуна", - на арестантском языке означает вообще "счастье". Фартовый - счастливый. Для женщины "отправиться на фарт" - имеет особое, специальное значение.

        - Так вы и живете?
        - Так и живем. Да нешто мы одни, барин? Оно вам, конечно, может, спервоначала не кажется. А поживете, обвыкнете! Так не требоваится?.. Прощения просим. На милости покорнейше благодарим. Ваши деньги фартовые. Выиграю на них, - за ваше здоровьице выпью...
        И, отбежав на небольшую дистанцию, он повернулся и крикнул:
        - Потребуется что, - кликните Михайлу.
        Он назвал свою фамилию.
        - Завсегда с полным моим удовольствием!
        Вот вам еще не менее типичная, обычная сахалинская "семья".


Добровольно последовавшая

        Вот изба, где живет семья, добровольно последовавшая за своим поильцем-кормильцем на Сахалин.
        Они прибыли почти в одно и то же время: он - весной, семья - осенью девяносто пятого года.
        По сахалинским правилам, его на первое время освободили от работ, "для домообзаводства".
        Как и большинство таких семей, - если они приезжают с маленькими деньжонками, - они устроились сравнительно недурно.
        Купили у какого-то поселенца, выехавшего на материк, избенку, завели огородишко, есть корова, разводят "чушек".
        По-сахалински, это совсем "слава Тебе, Господи".
        В избе грязновато, но домовито.
        Из-за ситцевых занавесей, закрывающих колоссальную постель, выглядывают детишки.
        Не сахалинские, хмурые, забитые, мрачные детишки, а со светлыми льняными волосенками, веселыми, продувными глазишками.
        Видно, что дети хоть, по крайней мере, сыты.
        Хозяина нет дома, ушел в тайгу отбывать каторжную работу, таскать бревна. Хозяйка дома работает и, видимо, чем-то сильно раздражена.
        - Здравствуйте, хозяюшка.
        - Здравствуй, добрый человек. Спасибо хоть на добром слове, что доброе слово сказал. А то здесь, окромя "подлеца" да "мерзавца", и слов других нет. Только день деньской и слышишь: подлят да мерзавят. Живой бы в землю легла, чтобы ушеньки мои не слышали. Сторона тоже, чтобы пусто ей было. Чтобы ей, окромя святых икон, скрозь землю провалиться. Господи, прости меня, грешницу! Милости просим присесть.
        - Что, тетка, ужли так Сахалином недовольна?
        - Да чем тут довольной-то быть, прости, Господи! Этаку даль ехали. Этакое добро-то везли, - деньги. Последнее добро попродали. Копленое, береженое тратишь.
        В этакой-то глуши. Господи!
        Баба принялась утирать слезы.
        - Что ж теперь делать! Зачем ехала?
        - Отчего едут? От страму, от стыда, - все в глаза тычут: "Муж каторжный, муж каторжный!" Побежишь куда глаза глядят от этакой жисти проклятой. Опять же мой душегуб с дороги пишет: больно хорошо, дом дают, лошадь, корову, свиней, - живи только! Никто, как он, подлый, чтоб мои слезы всю жизнь его окаянную, весь век отзывались, аспиду каторжному! Все он, ничего путем не узнавши, отписал. Нешто бы я, когда б знала, поехала! В этаку-то глушь! Ни тебе лета, ни тебе ведрышка, ни тебе дождичка вовремя! Господи!
        - Ну, зато мужу участь облегчила. Мужу легче, как семья пришла. Святое дело!
        На мою собеседницу напал прилив ярости.
        - Ему-то, идолу, легче! Гнил бы, паралич его расшиби, в каторге, в тюрьме. Ему-то, аспиду, душегубу, чтоб его лихоманка трясла, чтоб на него, злодея этакого, трясучка напала, - ему-то легче? Да мы-то из-за его душегубства за что должны теперь мучиться, муку этакую терпеть?
        - А за что муж попал?
        - Купца, что ли, задавили. Я этими делами не займаюсь. Это мужики все. Деньги нажить надумали. Как же, нажили, - свои проживаем!.. Из-за него, из-за душегубца. Дети меня держат, дети, по рукам, по ногам вяжут. Нешто, если б не дети, стала бы я этакую муку терпеть! Быть хуже каторжницы всякой, прости, Господи! Чтоб тебя ниже всякой подлой ставили!
        - Ну, матушка, это уж того... Кто ж тебя ниже ставит? Напротив...
        - А что ж, по-твоему, выше, что ль? Каторжной - паек, а мне - шиш с маслом. Пошла к окружному просить. "Положения - говорит - такого нет. На детей получай по полтора целковых, а тебе положения нет". Каторжной положение есть, а которые сами пришли, - будто нетути. Она, подлая, мужа с полюбовником убила, - ей паек. А я этаку даль за душегубом шла, родных всех побросала, - мне нет ничего. Да ежели бы не дети меня вязали...
        - Ну, что бы ты сделала, если бы не дети?
        - На фарт бы пошла. Ужели ж на своего душегуба стала смотреть? В сожительство бы определилась. С нами вон в партии гнали каторжных. Как теперь живут, - любо-дорого. Со стороны поглядеть лестно. В Рассее так чисто не ходили: полусапожки козловые, платье - кумач не кумач, ситец не ситец. Полушалок в три целковых, фартук наденет, - глаза бы не глядели. Завистно!
        Она утерла слезы.
        - А что сделали? Мужей на тот свет поотправляли, - только и всего. А тут, прости Господи, работаешь, бьешься, ровно собака какая...
        Как раз в эту минуту дверь отворилась, и на пороге появилась молоденькая "сожительница", кажется, слегка выпившая:
        - Тетенька Арина, нет ли у вас яичек, к нам гости пришли, - верещагу* хошь сделать.
_______________
        * Верещага - яичница.

        - Нет у меня для тебя яиц. Куры еще для тебя не снеслись!
        Бабенка вильнула хвостом и выбежала.
        - Шкура! - напутствовала ее Арина. - Видели ее, подлую. Верещаги захотела! В будень как жрут! Повесить бы ее мало, в землю бы, подлую, живьем закопать надо, на куски резать да не дорезывать за дело-то за ее. Как она мужа на куски изрубила! А она "верещаги". Да это ли еще! Зимой тут всем каторжным бабам работу выдали, рубахи шить. Так она, вишь ты, тварь, не может. Я ж за нее шила, нанималась, от рубахи она мне платила. От детей уходила. Я сижу, рубахи шью, а она на кровати лежит, - пряник жует. Тьфу!
        Это была уж высшая степень бешенства. Вся горечь, вся обида на эту разницу в судьбе с каторжной сказалась в этом плевке.
        Бедная баба разразилась горькими слезами.
        - Ну, муж-то все-таки хорош с тобой? Для дома старается, работает?
        - Работает, пес его задави! Да много ль из его работы проку-то? - отвечала баба сквозь слезы. - Ни тебе ржицы, ни тебе овсеца, одна картошка. С ей и пухни... Господи, за что такое попущение!
        И слезы полились еще горче. За занавеской захныкали дети.
        - Цыц вы, дьяволята, нет на вас пропасти! - крикнула баба и взялась за ухват ставить в печь корчагу.
        Я распрощался и вышел.
        Вот вам "героиня" каторги.


Домовладельцы

        Такой дом только и можно встретить, что на Сахалине.
        Дом, никому решительно не принадлежащий.
        Был и у него хозяин, да ушел на материк, покупателя не нашлось, - он и бросил дом так, на произвол судьбы.
        Одно время здесь жили, кажется, певчие.
        Теперь это "приют для ночлега".
        Даже не ночлежный дом. У ночлежного дома есть хозяин.
        А здесь приходи, когда хочешь, ложись на голый пол и спи.
        Чтоб пробраться к этому дому, потребовался добрый десяток минут.
        - Сюда, барин! Шагайте смелей! Ничего, становитесь! - кричали мне обитатели этого дома, подбрасывая дощечки в невылазную, зловонную грязь: обитатели дома не любят ни за чем ходить далеко.
        Окна все выставлены. Рам нет. Ни скамьи, ничего. Чтоб мне присесть, - притащили откуда-то совместными усилиями чурку.
        И вот я сижу в пустом доме на чурке, а передо мной стоят без шапок восемь "домовладельцев".
        И мы беседуем о их "владениях".
        У всякого из них есть свой дом где-нибудь на поселенье. Дом, выстроенный "для правов", чтобы иметь право через пять лет получить крестьянство и уехать "на ту сторону", "на материк".
        - Что ж ты не живешь в своем доме? - спрашиваю наудачу у первого попавшегося.
        - Да в нем и жить нельзя! - В нем, вашескобродие, ежели порядочным петуху да курице, не приведи им Господь, вдвоем жить доведется, они друг друга задушат! - иронизирует он над своим "домом".
        Остальные одобрительно улыбаются: и у них дома такие же.
        - Зачем же ты такой строил?
        - Зачем на Сакалине дома строят! Известно, для правов.
        - Что ж, у тебя хозяйство, что ли, было?
        - Какое, вашескобродие, хозяйство может быть? Одно слово: Сакалин! Да я, вашескобродие, позвольте вам доложить, и что с ей делают, с землей-то, не знаю. Отродясь не занимался.
        - Что же ты мастерство какое знаешь?
        - Так точно. Мастерство знаю. Только мне по моему мастерству здесь делать нечего.
        - Кто же ты?
        - Литограф.
        Литографу, действительно, на Сахалине, где ни одного и литографского камня-то нет, делать нечего.
        - Ну, а ты?
        - Мы - плотники.
        - Ну, плотнику легче найти работу.
        - Где ж ее тут найдешь?! Поселенцу платить нечем. Сам бьется, как ни на есть сколачивает. А то у тех берет кто на материк уезжает. А господ, на которых бы работать, у нас, сами изволите знать, нету.
        - Ну, а ты кто?
        - Печники будем.
        Опять та же песня: поселенец сам печи кладет, платить нечем, а "господ" нету.
        - Ты?
        - По торговой части занимался... Дозвольте вам, вашескородие, заметить, для житья прямо никаких способов нет. Питаться нечем. Казенного пайка не дают. Прекратили.
        - Да ведь не может же казна вас всю вашу жизнь кормить!
        - Оно, конечно, так... Справедливо изволите говорить! Только и нам без пищи жить тоже никак невозможно.
        - Зачем же вы сюда пришли, в пост?
        - Работу найти думали. Как можно, все-таки - пост! Не поселье дикое.
        - Ну, и что ж? Нашли здесь работу?
        - Нет! Какая здесь работа! На промыслах на рыбных все японцы. Вон Кармаренков господин, ему от казны вспомоществование вышло, каторжными ему и завод весь выстроили, - а он японцами работает!
        - Что ж вы здесь делаете, однако? Работаете хоть что-нибудь!
        - Так, придется что - работаем. Какая здесь работа.
        - Так слоняетесь?
        - Так слоняемся.
        - Воруете?
        - Что здесь у них украдешь, - самим жрать нечего!
        - Ну, а сейчас чем занимались, как мне прийти?
        - Так... говорили промеж себя...
        - Врете, братцы. В карты, небось, играли? Говорите, - никому не скажу!
        Домовладельцы переглядываются и улыбаются.
        - Так точно, играли.
        У всей компании оказалось, в общей сложности, сорок восемь копеек, которые они целый день и стараются изо всех сил выиграть друг у друга.
        Где они достали эти сорок восемь копеек?
        Заработали?
        Возможно.
        Украли?
        Вероятно.


Резцов

        - Да есть ли, наконец, у вас тут хоть один зажиточный поселенец, который разжился бы на Сахалине честным трудом? - уж в отчаянии восклицал я, исходив все поселье. - А то куда ни глянь, или нищета, или если зажиточный, то нажил деньги тайной продажей водки, кулачеством, ростовщичеством, самым алчным, жестоким, бесчеловечным обиранием своего же брата! Есть ли хоть кто-нибудь, кто разжился бы трудом? Или нет таких совсем?
        - Как нет? Очень немного, но попадаются. Да вот вам Резцов. Зажиточный мужик и отличный человек. Он здесь даже старостой слободским одно время был. Про него слова дурного никто не скажет. На Сахалин пришел без гроша - здесь хозяйство - дай Бог всякому.
        Слава Тебе, Господи! Иду смотреть эту "гордость Сахалина".
        Резцов - отличный столяр и прекрасный хозяин. У него хорошие огороды, пятнадцать штук скота, - он разводит скотину и продает в казну. И, главное, все это нажито, действительно, своим трудом и бережливостью.
        Резцов пришел в каторгу на семь лет за убийство в драке, окончил поселенчество, теперь крестьянин...
        Захожу в избу - чисто. Веет зажитком.
        Резцов, молодой еще человек, производит странное впечатление.
        Не то что больной, - нет. А словно вот-вот свалится. Такие лица бывают у людей, проводящих бессонные ночи, - у людей с измученными, издерганными нервами.
        - Здравствуйте, Резцов. Пришел посмотреть, как вы живете-можете.
        - Милости просим, барин. Живем ничего. Бога гневить не стану. Огороды есть, работников держу троих, скотина... Вот, Бог даст, все продам, на материк поеду...
        - Как на материк? Да ведь у вас и тут хозяйство идет, сами же говорите, - слава Богу, столярничаете.
        - Ну, это что! Какое здесь мастерство? Поселенцам столяр не нужен, - а господа в тюрьме все себе делают задарма.
        - Ну, скот у вас, хозяйство.
        - А Бог с ним и со скотом и с хозяйством. Только бы отсюда выбраться.
        - Да почему ж, наконец?
        Резцов вздохнул.
        - Жить здесь страшно. Жуть, оторопь берет. Вы избу по соседству изволили видеть, - заколочена? Писарь тут жил с сожительницей. Деньжонки были... Недели две тому назад произошло. Утром смотрим, что он на службу не идет? Зашли, а он - мертвый, и кругом лужа крови. Зарезали. Сожительница же и подвела. Тут не токма что за деньги, - за двадцать копеек друг дружку режут. Только и слухов, что там зарезали, там зарезали. Господ трогать не смеют, а своего брата - валяй, сколько влезет. Нет уж, ну ее с такой жизнью! Минуты спокойной не знаешь... Ночью - собака залает, вскочишь, оторопь берет, жутко, руки, ноги холодеют: уж не подходят ли? У меня тут как-то собака сдохла. Неделю потом не спал. Думал - отравили. А уж это примета верная, - отравят собаку, значит, "подойти" думают. Знают, что у меня есть деньжонки. Долго ли? Вон она тайга-то, убежал, - ищи там его. Нет уж, будет! Вот, как бы не она...
        Резцов указывает на еле-еле сидящую за столом сожительницу, куда старше его; баба в последних градусах чахотки.
        - Ежели бы не она, - минуты бы здесь не остался. Поправится немножко, продам все, за что ни попадя, и на ту сторону. Лучше уж в бедности, чем так-то!
        - Плоховата у вас хозяйка! - говорю я Резцову, когда мы выходим из избы. - Вы бы ее к доктору.
        - Ходит в лазарет! - со вздохом отвечает Резцов. - Тут доктор что! Тут доктор не поможет. При ней только сказал, что, мол, "поправится"! Где!
        - Да, плоховата, очень плоховата.
        - Жду. Вот, может, весной этой, а не то позже осени помрет. Тогда уж распродам все и на материк. А тоже так-то бросать ее не годится. Все, хоть и не жена, а сколько годов вместе жили, - радостей немного, а горя-то что переделили! Пускай уж помрет. Подожду.
        Не правда ли, сухостью веет от этих слов? Эх, там, где речь идет о жизни, - "нет суше дерева, чем человек", по сахалинской поговорке.


Свободные люди острова Сахалин

I

РЕДАКТОР-ИЗДАТЕЛЬ

        Редко в жизни бывал я изумлен более.
        На пристани, в коротеньком тулупе, с Георгием в петлице и колоссальными жгутами тюремного ведомства на плечах, стоял, громоподобно и молниеносно распоряжаясь работами... бывший редактор-издатель газеты "Голос Москвы" и многих других В. Н. Бестужев.
        Вообразите себе Геркулеса, вся грудь которого, точно в кольчуге, в орденах и медалях. В медалях и орденах, пожалованных им самому себе, на ношение которых он не имел ни малейшего права. Вот вам внешность этого стихийного человека. Он сделал все компании, какие только были за его жизнь, вступил и вышел из военной службы рядовым. В разговоре он часто упоминал:
        - Когда в таком-то году я был унтер-офицером...
        - Как же ты мог быть унтер-офицером, когда ты рядовой? - интересовались приятели.
        - А меня потом разжаловали, - и при всей своей ноздревской натуре он в этом отношении не лгал; едва он успевал дослужиться до унтер-офицера, как моментально подвергался разжалованию за какие-нибудь безобразные деяния. Подчиненных он не мог иметь без того, чтобы не совершить над ними какого-либо возмутительного самоуправства: мордобойства или насилия.
        После военной службы он занимался всем и ничего не признавал в умеренных размерах.
        Был владельцем огромного имения, вводил самое усовершенствованное, самое рациональное хозяйство, - и имение самым рациональным образом вылетело в трубу.
        Затем имел огромный мыловаренный и свечной завод, где мыло и свечи должны были приготовляться особенными, еще не виданными, машинами. Но мыла и свечей, приготовленных невиданными машинами, так никто и не увидел.
        Далее мы видим его владельцем самой большой типографии в Москве, - типографии, в которой одновременно печатались: три ежедневных газеты, один еженедельный и один ежемесячный журнал, масса земской и частной работы.
        Типография улетела туда же, куда улетело и имение вместе с мыловаренными заводами. Бестужев судился в московском окружном суде за двоеженство, - тогда эти дела слушались с присяжными заседателями, - и был оправдан, хотя факт преступления был признан. Из дела выяснилось, что свою вторую жену, богатую вдову-купчиху, Бестужев прельстил, выдавая себя за камер-юнкера и несметного богача. Все состояние несчастной женщины было потом проиграно в карты и истрачено на разные аферы. Разбирательство этого громкого процесса наделало в свое время много шума в Москве. Перечислить "мелкие дела" Бестужева не было бы никакой возможности: почти еженедельно у кого-нибудь из московских мировых судей разбиралось какое-нибудь "Бестужевское дело": или по иску с него, или по обвинению его в самоуправстве, драке и насилии.
        Бестужев был одновременно редактором-издателем четырех ежедневных газет* и издавал из них одновременно три!!!
_______________
        * Из которых три должны были выходить в Москве, а одна - в С.-Петербурге.

        Его литературная известность была грандиозна, но скоротечна. Он вдруг создал себе всероссийскую известность, но в тот же момент ее и утратил.
        Он в одно прекрасное утро "проснулся знаменитостью".
        Bona fibe, ничего не подозревая, напечатал в издаваемой им газете "Жизнь" Пушкинскую "Пиковую даму"... за произведение какого-то начинающего литератора Ногтева. Все дальнейшие извинения и объяснения редакции ничего не прибавили к лаврам, заработанным в один день.
        О газете "Жизнь" говорили все газеты!
        Но это была единственная минута литературного успеха.
        Бестужев в журналистике играл роль душеприказчика, "брата милосердия".
        На его руках умирали газеты.
        На его руках покончил свои недолгие, но многострадальные дни "Голос Москвы".
        На его руках скончалась начатая господином Плевако и доконченная литературными самозванцами газета "Жизнь".
        На его руках умер им же основанный "Вестник объявлений и промышленности".
        На его руках замерло, не издав даже писка, многогрешное "Эхо", купленное Бестужевым у петербургского адвоката господином Т., - знаменитого господина Т., который, защищая еще более знаменитую Луизу Филиппо, обвинявшуюся "в публичном оскорблении общественной нравственности", вынув во время речи из портфеля одну из принадлежностей ее туалета, потрясал этой шелковой "безделушкой" в воздухе и патетически восклицал:
        - Неправда! Вот в чем она была в "вечер преступления". Как видите, все дело состоит только в том, что шелк не выдержал и лопнул от усиленного канкана!
        По окончании литературной деятельности, Бестужев сразу превратился в... станового пристава Нижегородской губернии. Собственно живейшее его желание было принять участие в шумевшей тогда Ашиновской экспедиции. Бестужев составил уже свой собственный отряд и изумлял Москву, щеголяя в необыкновенной черкеске, увешанный оружием и с небывалыми орденами. Но знаменитый "атаман" отказался принять Бестужева к себе в есаулы.
        Больно буен.
        С горя бывший редактор и неудавшийся есаул и пошел в становые. В становых он не удержался: "превысил" власть, натворил каких-то "насилий", и мы видим экс-редактора в роли исправника в Томске.
        Затем мы его видим, - вернее, мы его совсем не видим.
        Из Томска, не удержавшись в исправниках и натворив каких-то "дел", он уезжает в Буэнос-Айрес с целым караваном проводников и слуг, зачем-то объезжает Аргентину.
        Далее, он живет в Чили, ищет счастья в Калифорнии, отбывает за что-то срок в каторжной тюрьме в Сан-Франциско, - в конце-концов, я встретил его на Сахалине, в роли смотрителя поселений, устроителя быта отбывших наказание преступников и насадителя колонизации.
        Таковы, в кратких чертах, жизнь и приключения этого помещика, заводчика, редактора, станового и кругосветного путешественника.
        Интересна была первая фраза, которою приветствовал меня Бестужев, мой старый приятель.
        - Ты? На Сахалине? - воскликнул я.
        - А где ж ты думал меня встретить? - расхохотался Бестужев. - Хорошо еще, что хоть чиновником.
        При всех своих недостатках, он был человеком правдивым и как-то в беседе сказал мне:
        - Здесь нужны лучшие люди, а кого сюда присылают?! Кто там, в России, ни к чему не пригоден! Да вот хоть меня возьми. А я, честное слово, еще не из худших.
        Он действовал на Сахалине так же бурно, бестолково и не стесняясь никакими законами, как и всю свою жизнь.
        Он основывал новые селения, устраивал мастерские, построил церковь, школу, дом для приезжих, - и все это без копейки денег, - "за водку". О "пользе" вообще такой экономической и экономной политики я скажу ниже, а теперь только констатирую факт, что в результате Бестужевских "забот" явилось повальное и совершенное обнищание вверенных его попечениям поселенцев.
        Человек "старого склада мыслей", он слыл в своем округе "крутым, но отходчивым, бестолковым барином". И я не думаю, чтобы его образ управления "вверенными душами" особенно способствовал водворению в этих "душах" какого бы то ни было представления о законности... Когда по повальному разорению поселенцев увидели, что Бестужев в устроители сельского хозяйства не годится, его сделали смотрителем Корсаковской тюрьмы. Тут, оказавшись главою над бесправными, лишенными возможности протестовать людьми, Бестужев развернулся во всю ширь и мощь своей дикой натуры: бил, колотил, драл неистово, - что на Сахалине редкость, имел даже "неприятность" от начальства за то, что подвергал жестоким телесным наказаниям людей, заведомо больных и освобожденных от телесных наказаний. Бог весть, чем бы все это безобразие кончилось, если бы Бестужев вдруг не попал под суд. Контроль открыл бесцеремонное хозяйничание казенными деньгами. Бестужев был смещен и отдан под суд.
        Надеясь, что ему удастся как-нибудь "отговориться", он поехал к генерал-губернатору в Хабаровск, но там его ждал последний удар.
        Бестужев дожидался своей очереди в приемной, когда вышел чиновник особых поручений и сказал:
        - Генерал приказал передать вам, что он вас не примет... Довольно! Ваше дело будет решено по закону.
        Тучный Бестужев зашатался, лицо его потемнело, он упал, на губах показалась пена.
        Прибежал доктор. Бестужев был мертв.
        Он умер от апоплектического удара.
        Так кончил свои дни этот "свободный человек острова Сахалина".
        Каторга, любящая всем давать свои прозвища, прозвала его "атаман-буря".


II

"САХАЛИНСКИЙ ОРФЕЙ"

        Корсаковск - это царство селедки.
        - Селедка идет!.. - Это - событие для тюрьмы, поселенцев, промышленников, - для всех. Это то, чем живут целый год.
        Что за фантастическая картина! Что за декорация из какой-то феерии!
        По морю течет молочная река.
        На версту от берега вода побелела, стала молочного цвета.
        А кругом, кругом!
        Блещут фонтаны китов, ревут сивучи (моржи), с воплями носятся тысячи чаек.
        И над всем этим царит господин Крамаренко.
        "Сахалинский Орфей", променявший скрипку на селедку.
        Но и скрипка не всегда была постоянным инструментом господина Крамаренко. Когда-то он играл на другом инструменте, - щелкал на счетах, служа в конторе кого-то из астраханских рыбопромышленников.
        Господин Крамаренко - человек молодой годами, но "старый опытом".
        В тридцать лет он успел стать конторщиком, скрипачом-виртуозом и превратиться в рыбопромышленника.
        Вкусил лавра и питается селедкой.
        Господин Крамаренко - астраханский мещанин. Так сказать, земляк астраханской сельди. Но этим и кончается все его родство с соленой рыбой.
        По его собственному, искреннему, чистосердечному и делающему ему честь сознанию, он о селедке имеет ровно столько же понятия, сколько всякий, кому случалось видеть эту рыбу, приготовленной с уксусом, маслицем, горчичкой, свеклой, лучком и картофелем.
        Он знает, что селедка - великолепная и рифма, и закуска к водке.
        Но на этом все его познания и кончаются.
        Даже ваш покорнейший слуга, - и тот оказался более опытным рыбопромышленником в сравнении с этим "сахалинским Орфеем".
        - Зачем вы солите селедку только сухим способом? То есть кладете и пересыпаете солью? - спросил я. - Отчего бы вам не пускать рыбу в готовый тузлук (рассол)? Наглотавшись тузлука, рыба лучше бы просолилась и была бы нежнее.
        Господин Крамаренко посмотрел на меня во все глаза, как на человека, только что открывшего Америку.
        - А ведь, знаете, это - идея!!! Непременно попробую.
        Хороша "идея", которая уж десятки лет применяется на практике! Об этом способе засола селедки я слышал лет шесть перед тем, на нижегородской ярмарке, от керченских рыбопромышленников.
        - Да у вас, что же, были свои рыбные промыслы в Астрахани?
        - Нет.
        - Служили вы на промыслах?
        - Тоже нет. Я занимался счетоводством в конторе у купца. Ну, а когда начинался ход селедки, - эта ведь неделя весь год кормит, - тогда всякое счетоводство побоку: нас всех посылали на промыслы смотреть за рабочими. Тут я и видел.
        Вот и все. Вся его школа. Все его познания.
        Потерпев какое-то крушение на родине, господин Крамаренко, как человек предприимчивый, забросил счеты, взял под мышку скрипку, на которой для любителя хорошо играл, и уехал в Уссурийский край, куда в те времена тянуло многих.
        Здесь он имел сразу успех. Можно сказать, весь край плясал под его скрипку.
        Господин Крамаренко играл на свадьбах, на крестинах, на именинах, украшал себя фантастическими медалями экзотических владык и давал концерты в качестве "придворного виртуоза эмиров афганского, бухарского и киргиз-колпакского".
        Он одинаково охотно играл Венявского, Берлиоза, польку "трам-блям", концерты Паганини и кадриль "Вьюшки", изображал при помощи смычка, как "баба голосит", и отжаривал на скрипке, как на балалайке, трепака.
        Когда же все это разнообразное искусство достаточно поднадоело и ему и всему краю, господин Крамаренко уехал "концертировать" на Сахалин.
        На Сахалин он попал как раз в минуту "рыбного замешательства" и даже "рыбного помешательства".
        - Рыба - вот в чем богатство Сахалина! - кричали справа и слева.
        На самом деле, рыбы - "уйма", рыбы девать некуда, рыбой кишат реки, рыба мириадами трется у морских берегов.
        А как к ней приступить, что с нею делать, как ее солить, - никто не знал.
        Всякий ел селедку, но решительно не знает, как она приготовляется. Положение трагическое!
        И вдруг приезжий скрипач-виртуоз, в антракте между двумя отделениями танцев, объявляет:
        - А ведь я, господа, в Астрахани был, на рыбных промыслах жил, как селедку солят - знаю.
        За него ухватились, как за находку.
        Господина Крамаренко назначили на три года "техническим надзирателем" за тюремными рыбными промыслами.
        Поручили ему исследования по рыбному делу на Сахалине.
        И в результате этих исследований помогли выстроить собственный рыбный завод.
        Астраханский конторщик и свадебный скрипач превратился в крепостного владельца.
        Отпущенные ему в помощь, за грошовую плату казне, каторжные строили ему завод, погреба, подвалы.
        Правда, погреба мало на что годятся, рыба в них портится, подвалы для засола рыбы текут, и тузлук из них уходит. Но это уж вина не каторжных, отданных во временное крепостное пользование господину Крамаренко, - это вина самого скрипача-архитектора.
        Первые опыты господина Крамаренко были довольно печальны. С первых же шагов он сильно и основательно шлепнулся, можно сказать "на гладком месте".
        Первый ход селедки он пропустил. Второй хоть и не прозевал, но толку не вышло: тузлук вытек, и рыбу пришлось обратно выкинуть в море. При третьем ходе хоть и получилась, наконец, желанная селедка, но такая дрянь, что никто брать не хотел.
        Господин Крамаренко теперь "учится". Да и чего ж не учиться? Даровой лес и за гроши доставшийся труд каторжных. В виде маленькой ежегодной субсидии, - 1000 рублей вперед за рыбу, которую господин Крамаренко обязан поставить в тюрьму. Потом, впрочем, эту субсидию от господина Крамаренко, кажется, отняли, убедившись, что это за рыбопромышленник. В сахалинском "календаре" вы найдете статью господина Крамаренко, в которой он очень громко и весьма справедливо выступает против "хищничества" японских рыбопромышленников.
        На самом деле! Такую ценную рыбу, как сельдь, они ловят на Сахалине стадами, варят в котлах и превращают в удобрительные туки.
        Разве это не варварство? Разве не хищничество?
        Что же делает сам господин Крамаренко?
        Ловит сельдь, варит ее и готовит из нее "тук", то есть занимается тем же самым хищничеством, против которого так горячо и справедливо выступает. Весь его игрушечный комический "засол" рыбы не дает ни гроша, простая игра "для отвода глаз".
        Главное его дело, - он и сам не скрывает, - "туковое дело". Приготавливая удобрительный тук из селедки, он продает его тем же самым японцам. Вся разница состоит только в том, что казна с "поощряемого" господина Крамаренко получает гораздо меньше, чем получала бы с арендаторов-японцев. К хищничеству тут следует еще добавить и "обставление" казны. Промыслы господина Крамаренко ничего не дают населению, потому что, сам подставное лицо японцев, господин Крамаренко работает исключительно японскими рабочими.
        В чем же, однако, секрет такого быстрого, крупного и ничем, казалось бы, не заслуженного успеха этого виртуоза? - спросите вы.
        Очень просто.
        В том, что на Сахалин мало кто едет по доброй воле.
        Каждый доброволец-предприниматель, как редкость, здесь встречается с распростертыми объятиями, находит поддержку и помощь.
        Жаль только, что эти предприниматели-то...
        Нет спора, край многим и многим богатый, но он требует людей знания, людей дела, а не кулаков-эксплуататоров, не свадебных скрипачей, готовых схватиться за что угодно, не людей "без определенных занятий, средств и образа жизни"...
        А там исключительно "орудуют" или неудачники, потерпевшие в России крушения на всех поприщах, или хищники, - какие это плохие устроители благосостояния действительно "несчастных" острова Сахалин.


III

"СПИРТОВАЯ ТОРГОВЛЯ"

        Если Сахалин, - как в шутку называют его местные чиновники, - "совершенно особое, самостоятельное государство", то Корсаковский округ, непроходимыми тундрами и тайгой отрезанный от административного центра, поста Александровского, представляет собой уже "государство в государстве", "Сахалин на Сахалине".
        Здесь свои особые порядки, обычаи, законы, даже своя особая денежная единица.
        Наши обыкновенные денежные знаки в Корсаковске упразднены. Вся торговля, все дела ведутся на спирте.
        Денежная единица Корсаковского округа - бутылка спирта, даже не бутылка спирта, а записка на право купить бутылку спирта. Чтобы понять эту "девальвацию", очень выгодную для многих, надо знать условия продажи спирта на Сахалине.
        Спиртом имеет право торговать только колонизационный, он же "экономический" фонд.
        Не возбраняется и в каком угодно количестве спирт могут покупать только люди "свободного состояния", то есть чиновники.
        Поселенцам же разрешается покупать спирт перед праздниками или по запискам лиц свободного состояния.
        "Отпустить такому-то бутылку спирта. Такой-то".
        В "фонде" бутылка спирта стоит 1 руб. 25 коп., рыночная ее цена колеблется от 2 р. 50 коп. до 6 рублей.
        Поселенец, получив такую записку, "выкупает" на свои деньги в фонде бутылку спирта и перепродает ее с прибылью поселенцам же и каторге.
        А то просто перепродается сама "записка". Записки ходят как ассигнации. Бывают даже подложные!
        На эти записки чиновники покупают у поселенцев соболей, - по записке за шкуру, - этими записками платят за поставленные продукты, за сделанные работы.
        В сущности, таким образом, они получают все даром, предоставляя только поселенцам возможность заниматься торговлей водкой и спаивать каторгу.
        Смотритель поселений Бестужев, лично для себя не применявший этого "порядка", как я уже говорил, пробовал зато применить этот "порядок" к казенным работам.
        Он быстро построил, без копейки денег, церковь, школу, мастерские, дом для приезжающих чиновников, - за все расплачиваясь "записками".
        Он рассуждал так:
        - Если господа служащие делают так, почему же не делать казне? Пусть уж лучше в казенный карман идет, чем в карманы господ служащих.
        Совершенно забывая, что "quod licet bovi - non licet Iove".
        К сожалению, изобретательный финансист не рассчитал одного.
        Что с появлением на "рынке" массы записок, цена на них упадет.
        Так и случилось.
        Работавшие поселенцы разорились в конец: думая получить за записки рубли, они получили гроши.
        Среди нищенствующих в Корсаковске пришлых поселенцев мне много приходилось встречать жертв этой оригинальной финансовой затеи.
        Я не стану уже говорить о влиянии этой "спиртовой системы" на нравственность поселенцев.
        За спирт в Корсаковске продается и покупается все, - до сожительницы или дочери включительно.
        Но какое же уважение может иметь каторга к чиновникам, даром покупающим ее труд, и чиновникам, торгующим спиртом?
        А на Сахалине так много говорят о необходимости поддерживать престиж.
        - Каторга распускается! Становится дерзка, непослушна!
        Как будто "престиж" создается и поддерживается одними наказаниями.


IV

БИРИЧ

        Бирич - мой сосед по комнате. Он живет у того же ссыльно-каторжного Пищикова, у которого остановился и я.
        Он - компаньон одного из крупных рыбопромышленников и ужасно любит говорить о том, какие огромные убытки он терпит, благодаря дурной погоде.
        - Помилте-с. Законтрактованные пароходы с японцами-с не идут. Тут каждый день дорог-с. Не нынче - завтра селедка пойдет. Ведь это мне тысячными убытками пахнет-с. Ведь я тысячи могу потерять-с.
        Он ужасно любит подчеркнуть это слово "тысячи".
        Бирич - человек средних лет, маленький, невзрачный, одет не без претензии на франтовство, по жилету "пущена" цепь, на которую смело можно бы привязать не часы, а собаку.
        Ото всей его особы ужасно веет не то штабным писарем, не то фельдшером, вышедшим "в люди".
        Так оно впоследствии и оказалось.
        При встрече, при прощанье он обязательно по нескольку раз жмет вам руку, словно это доставляет ему особое удовольствие - здороваться "за руку".
        Когда "заложить за галстук", - а это с ним случается часто, - Бирич становится особенно невыносим своей назойливостью и необыкновенной развязностью.
        Он является без спроса, говорит без умолку и в разговоре принимает позы одна свободнее другой.
        Собственно говоря, он даже не столько говорит, сколько позирует.
        То раскинется на стуле и заложит нога за ногу так, что они у него чуть не на столе. То встанет и поставит ногу на стул.
        "Вот человек, который стремится к тому, чтобы ноги у него были непременно выше головы", - думал я, улыбаясь про себя.
        То он хлопнет вас по колену. То возьмет за борт сюртука. То бросит свой окурок в ваше блюдечко.
        И все это решительно без всякой надобности, просто, словно он каждую минуту хочет доказать вам, что он с вами на равной ноге и может вести себя "непринужденно".
        Эта мысль словно тешит его, доставляет ему невыразимое наслаждение.
        Когда подопьет, Бирич особенно яростно принимается ругать ссыльно-каторжных.


Другие авторы
  • Мольер Жан-Батист
  • Украинка Леся
  • Буслаев Федор Иванович
  • Водовозов Николай Васильевич
  • Анненская Александра Никитична
  • Маколей Томас Бабингтон
  • Ренье Анри Де
  • Ежов Николай Михайлович
  • Коваленская Александра Григорьевна
  • Осипович-Новодворский Андрей Осипович
  • Другие произведения
  • Надеждин Николай Иванович - Вечера на хуторе близ Диканьки
  • Шатобриан Франсуа Рене - В. П. Балашов. Шатобриан
  • Помяловский Николай Герасимович - Н. Г. Помяловский: об авторе
  • Белинский Виссарион Григорьевич - История князя Италийского, графа Суворова Рымникского, генералиссимуса российских войск. Сочинение Н. А. Полевого
  • Поуп Александр - Мысли из Попа, Английского Поэта
  • Наседкин Василий Федорович - Н. В. Есенина (Наседкина). Мой отец
  • Зотов Владимир Рафаилович - Зотов В. Р.: Биографическая справка
  • Аверченко Аркадий Тимофеевич - Михаил Андраша. Ave, Аверченко
  • Подолинский Андрей Иванович - Стихотворения
  • Раевский Николай Алексеевич - Друг Пушкина Павел Воинович Нащокин
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (22.11.2012)
    Просмотров: 168 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа