Главная » Книги

Филиппов Михаил Михайлович - Михаил Скобелев. Его жизнь, военная, административная и общественная деятельность

Филиппов Михаил Михайлович - Михаил Скобелев. Его жизнь, военная, административная и общественная деятельность


1 2 3 4 5

   Михаил Михайлович Филиппов

Михаил Скобелев

Его жизнь, военная, административная и общественная деятельность

Биографический очерк

С портретом Скобелева, гравированным в Петербурге К. Адтом, и другими иллюстрациями

Михаил Скобелев

  

Предисловие

   Имя Скобелева принадлежит такому недавнему прошлому, что написать сколько-нибудь полную биографию этого замечательного человека невозможно, не только по недостатку материала, но и по той причине, что многого еще нельзя писать.
   Кроме вполне заслуживающих доверия печатных материалов, из которых укажу на труды Гродекова, Куропаткина и Маслова, мне поневоле пришлось пользоваться и такими воспоминаниями и записками, к которым необходимо отнестись с величайшей осторожностью. Это, однако, не относится к "Воспоминаниям" Дукмасова, поразительно наивным и в то же время необыкновенно правдивым, а также к вполне беспристрастным "Воспоминаниям" д-ра Гейфельдера. Из корреспондентов наибольшего доверия заслуживает Мак-Гахан. Значительно тенденциознее корреспонденции, помещавшиеся в газете "Голос" и многих других газетах, и не всегда точны "Воспоминания" знаменитого художника В. В. Верещагина, который пишет, впрочем, в одном и том же духе и о Скобелеве, и о себе самом и сообщает некоторые несомненно важные сведения. Гораздо меньше значения имеют рассказы Немировича-Данченко и В. Крестовского, в которых фантазия слишком часто дополняет действительность. Множество материалов рассеяно в "Военном сборнике" (статьи Колокольцева, Черняка, Демурова, Гершельмана) и в "Русской старине" (кроме записок Верещагина, здесь находятся статьи Арцишевского, Гейфельдера и Панютина, а также "Путешествие" Мозера). В "Историческом вестнике" за 1882 год помещены важные посмертные бумаги Скобелева. Книжечка госпожи Адан "Skobeleff" содержит любопытные данные о встречах автора со Скобелевым. Укажу еще на работы Гейнса, Туган-Мирзы Барановского, на дельные компиляции Чанцова и Кашкарова, на сборник "Военные рассказы", изданный князем Мещерским, и, наконец, на массу статей в различных газетах и журналах за 1882 год (год смерти Скобелева).
  

Глава I

Родословная. - Детство. - Первые учителя. - Боевое крещение. - Практическое испытание. - Загадочная рекогносцировка. - Первые походы. - Интриги против Скобелева в Ташкенте и Петербурге. - Хивинский и Кокандский походы

   Родословная Скобелева может быть рассказана в нескольких словах: она начинается со скромного однодворца Никиты, который в конце прошлого столетия дослужился до сержанта. Таким образом, Михаил Дмитриевич Скобелев, принадлежавший по воспитанию, по привычкам, по родственным связям к высшему аристократическому обществу, в то же время мог бы сказать о себе словами поэта: "Я - просто русский мещанин". Впрочем, семейные предания Скобелевых гласят, что их дальние предки были дворяне; при московских царях и при Петре Великом они, как говорилось в то время, сказывались в нетях, то есть бежали от военной службы, а потому захудали и перестали считаться дворянами. Названный однодворец Никита вышел в люди, женившись на дворянке из хорошей фамилии - Татьяне Уваровой - и получив за ней недвижимое имение. Один из сыновей этого Никиты, Иван, дед Михаила Дмитриевича, был известный безрукий генерал, отличившийся в войну 1812 года. Иван Никитич был шефом Рязанского полка, комендантом петербургской крепости и сверх всего этого писателем: писал он рассказы и драматические сочинения, пользовавшиеся успехом, особенно среди военных. Знаменитый внук во многом походил на деда, отличаясь еще более выдающимися военными талантами и еще большим непостоянством относительно женщин. Любопытное совпадение: внук, подобно деду, развелся со своей женой. Дед успел жениться вторично, от второй жены имел кучу детей; один из его сыновей женился на Ольге Николаевне Полтавцевой и имел от нее трех дочерей и сына Михаила. Сестры и тетки (по матери) Михаила Дмитриевича вступили в брачные союзы с представителями различных аристократических фамилий; сам Скобелев был женат на княгине М. И. Гагариной, но развелся с нею и умер бездетным. Со смертью Скобелева род его в мужской линии прекратился[*].
  
   [*] - Тетки Скобелева вышли замуж: одна - за графа Адлерберга, другая - за графа Баранова; из сестер его старшая вышла за князя Белосельского-Белозерского, средняя - за Шереметева, а младшая - за Евгения Максимилиановича Лейхтенбергского.
  
   Михаил Дмитриевич Скобелев родился в Петербурге 17 сентября 1843 года. О своем детстве и первоначальном воспитании он сам нередко рассказывал друзьям и знакомым, обрисовывая первые впечатления детства далеко не в привлекательном виде. Известно, что в первой половине нашего века воспитание молодых дворян сплошь и рядом находилось в руках невежественных гувернеров, большей частью из немцев. Если тогда уже вывелись гувернеры вроде описанного Фонвизиным Вральмана и беглые каторжники, обучавшие детей, о чем можно прочесть в записках Болотова и Державина, то, во всяком случае, многие из гувернеров в начале сороковых годов недалеко ушли от этих вральманов. Отец Скобелева был человек старых порядков. Вздумав воспитать сына как можно более сурово, он нанял гувернера-немца, которому предоставил неограниченную власть над мальчиком. Немец оказался не только строгим, но и свирепым. За малейшую ошибку при вызубривании немецких вокабул, за всякую детскую шалость гувернер жестоко сек мальчика прутом. В этом воспитании следует видеть чуть ли не первый зародыш позднейшей нелюбви Скобелева к немцам. Скобелев с детства обладал независимой, пылкой и живой натурой; в течение долгого времени он был вынужден скрепя сердце терпеть подобное обращение. В его характере развились скрытность и мстительность. Немец-гувернер влюбился в какую-то особу и стал делать к ней частые визиты. Отправляясь к возлюбленной, гувернер всегда надевал фрак, цилиндр и новые перчатки. Мальчик подметил это и отомстил немцу по-своему. Он подкрался к комнате, куда должен был войти гувернер, вымазал ручку двери ваксой и потом с наслаждением подглядывал, как щеголеватый немец перепачкал свои перчатки. Из всех уроков гувернера на мальчика повлияли главным образом его интрижки. Двенадцатилетний Скобелев, в свою очередь, вообразил себя влюбленным в девочку своего возраста. Он совершал прогулки верхом рядом со своей воображаемой невестой. Однажды, когда эта девочка гостила у Скобелевых, гувернер при ней выбранил питомца, Скобелев что-то ответил. Взбешенный гувернер ударил мальчика по лицу. Тут случилось нечто непредвиденное. Скобелев, до сих пор мстивший только исподтишка, не вынес обиды и, в присутствии своей возлюбленной, сначала плюнул немцу в лицо, затем ответил ему, в свою очередь, пощечиной. Ошалевший немец побежал жаловаться. Но этот смелый поступок мальчика решил дальнейшее направление его воспитания в более благоприятном смысле. Отец понял, что немец довел сына до отчаяния; он рассчитал гувернера и отдал мальчика на воспитание французу Дезидерию Жирардэ, имевшему пансион в Париже. Таким образом, с раннего детства, Скобелев успел возненавидеть немцев и затем попал под чисто французское влияние. Хотя в то время национальная вражда между французами и немцами не достигала и сотой доли той, какая появилась после франко-прусской войны, но эти влияния детства достаточно подготовили позднейшие национальные симпатии и антипатии, отличавшие Скобелева в зрелом возрасте. В лице Жирардэ Скобелев, по общим отзывам, встретил воспитателя образованного, человечного и честного, притом искренне привязавшегося к своему питомцу. Жирардэ последовал за Скобелевым в Россию, не разлучался с ним даже во время военных действий, был его лучшим наставником и другом, провожал Скобелева и во время его последней поездки за границу. Во всех важных случаях жизни Скобелев советовался с Жирардэ; он питал к нему самую искреннюю привязанность.
   Преувеличивать влияние Жирардэ на Скобелева, конечно, не следует. Быть может, и справедливо, что Жирардэ более всего старался развить в своем питомце "религию долга"; но есть основания утверждать, что Скобелев был обязан прежде всего самому себе и что он много поработал над своим нравственным воспитанием. Нельзя, конечно, принять и другого крайнего мнения, высказанного известным художником В. В. Верещагиным, который в своих записках о Скобелеве уверяет, что даже на двадцать седьмом году жизни Михаил Дмитриевич был юношей чрезвычайно нетвердых правил и не обладал будто бы даже простейшими понятиями о военной честности, а потом в течение нескольких лет развил это все в себе собственными усилиями[*]. Истина находится в этом случае посередине. Пройдя школу Жирардэ, Скобелев был, конечно, далек от нравственного совершенства и от отвлеченного преклонения перед долгом; он был просто неустановившимся юношей, во многом сходным с представителями так называемой "золотой" молодежи, но с тем отличием, что еще в те годы выказывал необыкновенные способности и ту своеобразность ума и чувства, которая отличает гения от сотни блестящих, но неглубоких талантов.
  
   [*] - Вообще записки Верещагина о Скобелеве, представляя драгоценный сырой материал, требуют строгого критического отношения, в особенности в тех случаях, когда автор вместо фактов приводит свои догадки и мнения.
  
   По желанию родителей, Скобелев после окончания учения у Жирардэ возвратился в Россию для дальнейшего образования. Он поступил (в 1861 году) на математический факультет Петербургского университета. По некоторым сведениям, Скобелев учился здесь не с большой охотой: его тянуло к военной службе, и он с завистью смотрел на сверстников, уже заслуживших эполеты. Вскоре в университете вспыхнули известные студенческие беспорядки, повлекшие за собою временное его закрытие; это было решительным поворотом в жизни Скобелева. Путь университетского образования был для него навсегда отрезан. Оставив университет, Скобелев поступил юнкером в кавалергардский полк и в 1863 году, как раз в начале польского восстания, был произведен в корнеты. Сгорая от нетерпения пойти на войну, Скобелев стал хлопотать о переводе в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк. В битве под Меховым Скобелев получил так называемое боевое крещение. В течение всей Польской кампании Скобелев вел себя так, что его военные способности уже тогда обратили на себя внимание и товарищей, и начальников.
   Возвратившись в Петербург, Скобелев пожелал достичь высшего военного образования и поступил в Николаевскую академию генерального штаба. Подготовка его была найдена блестящей, способности - отличными; но во время пребывания Скобелева в Академии о нем составились разные мнения. Товарищи ценили его; начальство считало Скобелева способным, но ленивым.
   На самом деле Скобелев, подобно большинству замечательных людей, не подходил под общую мерку. Он занимался с упоением тем, что его привлекало, и часто пренебрегал тем, чего требовала школьная рутина. Нередко Скобелев, собрав вокруг себя товарищей, читал им какую-нибудь записку своего сочинения, касавшуюся походов Наполеона или какого-либо события из русской военной истории. Это чтение всегда приводило товарищей в восторг, вызывало оживленные споры и рассуждения. Несмотря на то, что Скобелев читал массу книг, начальство было уверено, что он ровно ничего не делает; на экзаменах он отвечал плохо и вышел по второму разряду. Рассказывают, что только случай решил зачисление Скобелева в генеральный штаб. После экзаменов по теории были заданы по обыкновению практические испытания. Под впечатлением недавних польских событий были избраны темой съемки и рекогносцировки в Северо-западном крае. Скобелеву было задано отыскать наиболее удобный пункт для переправы кавалерийского отряда через Неман. Когда явилась проверочная комиссия, в которой участвовал один из известнейших наших теоретиков, профессор Академии, впоследствии генерал, Леер, то, к немалому изумлению членов комиссии, оказалось, что Скобелев провел все назначенное время на одном и том же пункте. Когда ему были предложены вопросы, Скобелев вместо ответа вскочил на коня, ободрил его плетью, прямо с места бросился в Неман и благополучно переплыл его в оба конца. Ученый теоретик Леер, приведенный в восторг таким практическим решением задачи, настоял на том, чтобы Скобелева зачислили в генеральный штаб.
   Скобелев не пропускал ни одного удобного случая ознакомиться с практикой войны не по книгам, а на деле. За отсутствием русских войн он старался присмотреться к военным действиям западных держав. В 1864 году, во время Датской кампании, Скобелев испросил заграничный отпуск, и ему удалось посетить театр войны.
   Вслед за тем Скобелев был назначен на службу в Туркестан. Он принимал участие в не совсем удачной экспедиции генерала Абрамова на бухарской границе и успел ознакомиться с азиатскими способами ведения войны. В 1870 году Скобелев получил назначение на Кавказ, потом состоял при полковнике Столетове в Закаспийском крае. К этому времени относится загадочное происшествие, поведшее к столкновению Скобелева с начальством. Суть дела в том, что Скобелев произвел скрытую рекогносцировку к Саракамышу, не входившую в виды и расчеты кавказского штаба. За этот самовольный поступок он был отослан обратно в Петербург.
   Полное разъяснение этого события невозможно в настоящее время за недоступностью официальных документов, к нему относящихся. Приходится довольствоваться рассказами, очевидно, неточными и, быть может, пристрастными. Замечательно, что близкий приятель Скобелева, В. В. Верещагин, говорит об этом эпизоде, очевидно, не со слов самого Скобелева, но под впечатлением рассказов его бывших начальников. Между тем из всего этого дела и даже из рассказа Верещагина очевидно, что начальство Скобелева относилось в то время к молодому капитану генерального штаба далеко не дружелюбно. На него смотрели как на петербургского выскочку, приехавшего поучать людей старых и опытных. Все это надо иметь в виду при оценке фактов и слухов, излагаемых Верещагиным. Сам художник, без сомнения, слышал в то время так много дурного о Скобелеве, что поддался общему мнению. Вот что повествует г-н Верещагин в своих "Воспоминаниях".
   Верещагин познакомился со Скобелевым в 1870 году в единственном ресторане города Ташкента. До того времени художник ничего не знал ни об отце Скобелева, ни о нем самом, но много слышал о его известном деде - безруком генерале. Дальше пусть рассказывает сам г-н Верещагин.
   "Некто Жирардэ, очень милый француз, учивший детей тогдашнего генерал-губернатора Кауфмана, подвел ко мне юного стройного гусарского штаб-ротмистра.
   - Позвольте вам представить моего бывшего воспитанника Скобелева. - Я пожал руку офицерика, почтительно поклонившегося... Фигура юного Скобелева была так привлекательна, что нельзя было отнестись к нему без симпатии, несмотря на то, что история, висевшая на его шее, была самого некрасивого свойства. Дело в том, что, возвратившись из рекогносцировки на бухарской границе, он донес о множестве разбитых и побитых бухарских разбойников, которых в действительности не существовало (?), как оказалось, и которые были им просто сочинены для реляции".
   Спрашивается, чей же авторитет противопоставляет г-н Верещагин реляции Скобелева и на чем основывалось начальство, не поверившее этой реляции? Оказывается, что доверие к донесению Скобелева поколебал уральский казак, имевший повод для личной мести Скобелеву. По скверной привычке, до сих пор еще кое-где существующей, - привычке, которую в более зрелых летах Скобелев осуждал самым беспощадным образом, - юный штаб-ротмистр, как его называет Верещагин, как-то в запальчивости ударил одного из бывших с ним уральских казаков. Ему стало тотчас стыдно, и он при первом удобном случае представил казака в урядники. Но уралец, "дворянин", как они себя величают, не удовольствовался этим, а стал всячески пакостить Скобелеву и всюду громко говорил, что "офицер сочинил от начала до конца всю историю о разбойниках".
   Но до тех пор, пока не будут приведены более убедительные доказательства лживости донесения, составленного Скобелевым, мы не видим никакого основания верить мстительному казаку.
   Так или иначе, но из этого дела вышел крупный скандал. Двое офицеров из ташкентской "золотой" молодежи, кирасир Г. (сын известного генерала Г., трагически погибшего в Варшаве) и П. (адъютант генерал-губернатора), поссорились со Скобелевым, который настаивал на своем, резко осуждая низших и высших офицеров, веривших на слово не ему, а казаку.
   Оба офицера вызвали Скобелева на дуэль. Верещагин рассказывает эту историю, становясь на сторону противников Скобелева. Но все-таки он просил этих последних "пощадить малого", как он снисходительно отзывался о Скобелеве. Просьба оказалась неуместной. Во время дуэли Скобелев обнаружил мужество и хладнокровие, и один из противников, адъютант, после дуэли пожал ему руку; другой был опасно ранен Скобелевым. Тогда генерал-губернатор счел необходимым вмешаться в дело. Экстренно созвав офицеров в большой зал своего дома, генерал Кауфман при всех жестоко распек Скобелева. Верещагин уверял, что после этого внушения на Скобелева все смотрели как на человека осрамленного и ошельмованного. Ему оставалось только уехать в Петербург, где Скобелев был привлечен к участию в занятиях военно-ученого комитета; затем он был назначен начальником штаба 22-й пехотной дивизии. Несмотря на все, способности Скобелева слишком заявляли о себе, и с началом военных действий в Хиве и Коканде мы видим его опять в Средней Азии.
   Сведения о первых походах Скобелева в Азии находятся, между прочим, в известной книге Мак-Гахана, и этот корреспондент отличается беспристрастием и точностью, заставляющими нас предпочитать его показания отрывочному и не всегда беспристрастному изложению Верещагина. Рассказ о хивинских подвигах Скобелева мы приведем главным образом со слов Мак-Гахана.
   Еще казацкие атаманы пытались завоевать Хиву. Затем, со времен Петра Великого, был предпринят ряд экспедиций, большей частью крайне неудачных. Снаряженная генералом Кауфманом экспедиция была по счету шестая. Четыре отряда были двинуты различными путями; в одном из них, находившемся под начальством полковника Ломакина, находился и полковник Скобелев. Переход оказался необычайно трудным. Из четырех отрядов один, под начальством Маркозова, совсем не достиг места назначения. Отряд Ломакина дошел 2 мая до Кизил-Агира, а так как на следующий день надеялись подойти к самым границам Хивы, то созван был военный совет. Решено было выслать вперед, к озеру Айбугиру, авангард под начальством Скобелева, что и было немедленно приведено в исполнение. Но 4 мая были получены известия, изменявшие весь этот план. Ломакин получил инструкции идти не на юг, а на север, чтобы сойтись с оренбургским отрядом. Ломакин послал воротить Скобелева; но Скобелев получил приказ слишком поздно. Он исполнил поручение Ломакина раньше, чем рассчитывали, и 5 мая имел уже схватку с большим туркменским отрядом. Туркмены эти направлялись в Хиву с большим караваном. В завязавшемся бою несколько туркмен было убито и захвачены полтораста верблюдов со множеством припасов. Зато сам Скобелев, другой офицер и несколько казаков были ранены.
   28 мая произошел штурм самой Хивы. Об этом штурме Верещагин рассказывает, очевидно, со слов лиц, приближенных к Кауфману, утверждая, что Скобелев снова сделал промах, не такой, правда, большой, как в 1870 году, то есть в истории с бухарскими разбойниками, "но и не малый". По словам Верещагина:
   "Скобелев повел солдат на штурм города Хивы с одной стороны в то самое время, как с другой городская депутация выходила с хлебом-солью для выражения командующему войсками полной и безусловной покорности. Генерал Кауфман рассказывал мне, что, зная уже о сдаче города и готовясь въехать в него, он был поражен и возмущен, услышав ружейные залпы и крики "ура", - словом, настоящий штурм, затеянный Скобелевым и Ш.".
   Здесь Верещагин по крайней мере указывает на авторитетное показание генерала Кауфмана, которому, очевидно, было приятно думать, что Хива сдалась бы ему помимо всякого штурма. Необходимо, однако, сличить эти показания с вполне беспристрастным рассказом Мак-Гахана. Из этого рассказа оказывается, что вовсе не Скобелев распорядился о штурме - он только охотно исполнил приказание - и что сам штурм был последствием двуличного поведения жителей, в числе которых находились туркмены, вовсе не помышлявшие о сдаче.
   После соединения трех отрядов было решено напасть на Хиву.
   Утром 28 мая подошли к городу. Командовавший генерал Веревкин был ранен и сдал начальство полковнику Саранчеву. Теперь открыта была правильная бомбардировка под руководством Скобелева.
   В это время прибыл от хана посланный, прося прекратить пальбу и предлагая капитуляцию. Саранчев и Ломакин согласились приостановить действия; но едва посланный удалился, как хивинцы опять стали стрелять. Скобелев немедленно возобновил бомбардировку. Опять явился посол от хана с уверением, что хан тут ни при чем, что стрельбу продолжают вопреки его приказу непокорные туркмены. Заявление это было принято за нахальное бесстыдство, и бомбардировка продолжалась.
   Впоследствии оказалось, что хан говорил правду: он действительно не имел никакой власти над туркменами. Но откуда Скобелев, да и его прямые начальники, могли знать о положении хана? Надо знать, что в это время генерал Кауфман стоял еще в пятнадцати верстах от города. Хан прислал генералу письмо, прося прекратить бомбардировку. Кауфман послал курьера с приказанием о прекращении, а хану написал, чтобы тот выехал на следующее утро за городские ворота для сдачи.
   В то время, когда Кауфман выслушивал донесение оренбургского отряда, со стороны города вдруг послышались выстрелы. Туркмены, недовольные сдачею, решили продолжать сопротивление. Полковник Саранчев чуть ли не был так же расположен сражаться, как и сами туркмены; сверх того, его окружали молодые, пылкие офицеры, подобные Скобелеву и графу Шувалову. Как раз в ту минуту, когда Кауфман уже самым мирным образом входил в город с противоположной стороны, туркмены стали стрелять по отряду Саранчева. Разгоряченный огнем неприятеля Саранчев отдал приказание штурмовать город. Скобелев и Шувалов с радостью ухватились за этот предлог. Направили несколько гранат в Хозаватские ворота, и Скобелев с Шуваловым во главе тысячи солдат бросились на приступ под градом выстрелов из ручных орудий, сыпавшихся на них с городских стен. Как только русские овладели воротами, туркмены сошли со стен и разбежались, продолжая стрелять. Наши войска расчищали себе дорогу ракетами и шли, сражаясь на ходу, пока не достигли ханского дворца. Не успели они здесь простоять и пяти минут, как пришло известие, что отряд генерала Кауфмана входит другими воротами. Скобелев немедленно дал приказ отступать, откуда вошли.
   Таковы факты. Очевидно, что только нападения на мирных обывателей, пославших депутацию к генералу Кауфману, в этом нельзя видеть, и весь этот эпизод рисуется совсем в ином свете.
   После взятия Хивы потребовалось узнать причины, воспрепятствовавшие кавказскому отряду достигнуть соединения с тремя остальными отрядами, и пространство в 70 верст все еще оставалось неисследованным; для восполнения пробела предполагалось снарядить целый отряд из пехоты, кавалерии и артиллерии.
   Скобелев вызвался сделать эту поездку один, с немногими провожатыми. Рассказ Мак-Гахана об этой смелой рекогносцировке в существенных чертах совпадает с показаниями Верещагина.
   Рекогносцировка была бы слишком тяжела для большого отряда, а для маленького представляла опасности, потому что всюду скитались озлобленные туркмены. Проехать опасный путь, набросать карту местности, исследовать колодцы и решить, какое количество воды могли они доставить, должен был кто-нибудь один, полагаясь только на свою ловкость и на быстроту своей лошади. Это дело было предпринято и блистательно исполнено Скобелевым. Переодевшись в туркменский костюм, он взял с собою трех туркмен, которые служили у него несколько лет, и углубился в пустыню. Скобелев пропадал без вести в течение десяти дней, и уже потеряли надежду на его возвращение, когда он внезапно явился, сильно утомленный, но с известием, что предприятие его исполнено. Он пришел к заключению, что всякая попытка со стороны Маркозова идти дальше повела бы к гибели его отряда от недостатка воды.
   Посмотрим, как отнеслись к подвигу Скобелева, одинаково приведшему в восхищение и Мак-Гахана, и Верещагина, те ташкентские аристократы, для которых Скобелев был давно бельмом на глазу. Адъютант П. и другие, по словам Верещагина, открыто насмехались над Скобелевым, замечая, что он все-таки не доехал пятнадцати верст до тех колодцев, от которых повернул назад Маркозов. Не ограничиваясь этим, уверяли, что все это дело было затеяно Скобелевым не ради пользы армии, но с единственной целью получить Георгиевский крест. На этот раз Верещагин берет Скобелева под свою защиту. "Неверно, - пишет он, - чтобы Скобелев хлопотал только о Георгиевском кресте, статут которого, по его собственным словам, он знал наизусть еще с юных лет". Крест был все-таки получен Скобелевым; но генерал Кауфман вместе с поздравлением многозначительно прибавил:
   - Вы исправили в моих глазах ваши прежние ошибки, но уважения моего еще не заслужили.
   Скрыть заслуги Скобелева в этом походе было невозможно. О его подвигах заговорили не только в России, но и в Англии, зорко следящей за нашими успехами в Средней Азии. За хивинский поход Скобелев получил множество отличий - между прочим чин генерал-майора и назначение в свиту.
   В конце похода Скобелев близко сошелся с Мак-Гаханом по следующему поводу. 24 августа наши войска оставили Хиву и направились к Оксусу. Скобелев, только что возвратившийся из своей опасной рекогносцировки, не хотел уезжать, пока не напишет полного донесения Кауфману. Он предложил Мак-Гахану остаться с ним в местном дворце хана. Несмотря на рискованное положение среди враждебного населения, Мак-Гахан согласился, чем сразу завоевал расположение Скобелева. Дальше пусть рассказывает сам Мак-Гахан:
   "Войска выступили около двух часов и к трем часам скрылись из виду, а ничтожный остаток победоносной армии полковник Скобелев, его два служителя и я остались одни среди неприятеля. На другой день, рано утром, мы пустились в путь, чтобы присоединиться к войску. Часа три или четыре мы ехали среди цветущих полей и садов оазиса, встречая по пути узбеков, которые кланялись нам почтительно, но, видимо, радуясь, что последние русские уезжают. Никто не выказал, однако, ни малейшего поползновения оскорбить нас, и наш отряд в четыре человека ехал так же спокойно, как если бы нас была тысяча".
   С этих пор между Скобелевым и Мак-Гаханом завязалась искренняя дружба, которая заставила впоследствии (в 1878 году) Скобелева с чисто детским отчаянием оплакивать Мак-Гахана, умершего от тифа в Константинополе, куда он добрался, совершив поход с нашей дунайской армией.
   Когда Скобелев, увешанный орденами, возвратился в Петербург и как назначенный в свиту стал появляться в высшем обществе, многие взглянули на тридцатилетнего генерала несочувственно и свысока. Великосветские остряки прозвали Скобелева "победителем халатников" и громко заявляли, что ему следует позаботиться заслужить все ордена, украшающие его грудь. Хотя Скобелев был уже в полном смысле слова опытным боевым генералом, ему пришлось удовольствоваться весьма скромными назначениями. Сначала он был назначен начальником штаба одной кавалерийской дивизии, да и то потому, что дивизией командовал его отец. Затем дивизию эту расформировали, и "Скобелева-второго" причислили к главной квартире.
   В 1874 году Скобелев отправился в южную Францию, первоначально с целью отдыха и развлечений. Но здесь, заинтересовавшись партизанской Карлистской войной, он вздумал пробраться к дону Карлосу. Оборонительные действия партизан казались ему более достойными изучения, чем действия регулярной испанской армии. Он был свидетелем сражений при Эстелье и Пепо ди Мурра.
   Возвратившись в Среднюю Азию, Скобелев вскоре получил важный пост военного губернатора Ферганской области и начальника всех войск, действовавших в бывшем Кокандском ханстве. Предоставим слово г-ну Верещагину, который сознается, что с этих пор Скобелев заслужил уважение и генерала Кауфмана, "что, по нашему мнению, вовсе не служит мерилом заслуг Скобелева".
   Будучи в Коканде во время вспыхнувшего там мятежа против хана, Скобелев (тогда еще губернатор), начальствуя конвоем русской миссии, отступил к русской границе, охраняя и русских чиновников, и самого хана со свитою, не потеряв при этом ни одного человека. Любопытно, как отнеслись к действиям Скобелева завистники. Раньше они же упрекали Скобелева в безумной храбрости, теперь они называли Скобелева трусом за то, что он со своим маленьким отрядом не задевал шедших за ним по пятам десятков тысяч узбеков. Ответом на обвинения были действия Скобелева во время открывшейся затем Кокандской кампании. Скобелев был в этом походе начальником кавалерии и действовал так стремительно, что привел в восхищение даже Кауфмана. После битвы под Махрамом Кауфман, любивший щеголять отборными русскими словами, телеграфировал в Петербург: "Дело сделано чисто!"
   В этом же Кокандском походе Скобелев вздумал воспользоваться своим знанием библейской истории - он умел все применять к военным целям. Вспомнив рассказ о Гедеоне, Скобелев проделал такой же маневр со скопищем кокандской конницы. Взяв с собою сотню оренбургских казаков под начальством Машина, Скобелев подкрался ночью к неприятельскому стану и без факелов, с криками "ура!" налетел на кокандцев. Неприятели в панике стали давить и убивать друг друга и разбежались во все стороны.
   Верещагин, рассказывая об этом событии, и тут считает долгом говорить "об относительной честности" Скобелева. Дело в том, что хотя Скобелев придумал ночную атаку, но откровенно сознавался, что лично мало участвовал в ней. В темноте он потерял Машина и его казаков из виду и прискакал, когда все уже дрогнуло и побежало. По реляции Скобелева, на поле битвы было собрано 2 тысячи чалм; Верещагин делит это число на два, но все-таки прибавляет, что "дело сделано было недурно".
   Один перечень сражений, в которых участвовал Скобелев во время Кокандского похода, занял бы слишком много места. Достаточно напомнить, что в 1876 году был занят Коканд, затем Скобелев организовал известную Алайскую экспедицию, при этом перешел горные перевалы, высотою превосходящие Монблан (Сары Могул, 18000 футов). Герцеговинское восстание и сербская война совершенно изменили планы Скобелева: внимание его было отвлечено от Средней Азии к Балканам.
  

Глава II

Начало турецкой войны. - Переход через Дунай. - Отвага Скобелева. - Удачи и неудачи

   Мы коснемся истории войны 1877 года лишь настолько, насколько это необходимо для оценки военной деятельности Скобелева. Но с этой же целью нельзя обойтись без беглого очерка общего плана действий русских войск. Русское общество и даже весь русский народ привыкли считать Скобелева самым выдающимся героем турецкой кампании; эта справедливо заслуженная слава была плодом исключительно личных способностей Скобелева, но никак не его служебного положения в армии. В начале турецкой войны Скобелев занимал такие ничтожные должности, что, судя по этому, почти невозможно было предположить, какую роль должен был играть молодой генерал в последовавших затем событиях.
   Причины турецкой войны общеизвестны, хотя еще не вполне раскрыты все пружины, руководившие герцеговинским восстанием, из-за которого началась сербская война. Восстание это было вызвано главным образом экономическим гнетом, действиями мусульманских помещиков и чиновников; немало способствовали восстанию агенты различных соперничающих держав, в числе которых находилась одна личность, в то время игравшая роль отчаянного панслависта, а впоследствии поселившаяся в Германии и издававшая в Берлине газету, имевшую связи с германской имперской канцелярией [*]. Эти международные люди, возбудившие восстание, были наилучшими подготовителями австрийской оккупации, которая, судя по заявлениям босняков и герцеговинцев, хуже всякого турецкого ига. Известно, что восстание Боснии и Герцеговины, бывшее исходным пунктом всех балканских столкновений и самой русско-турецкой войны, вскоре отошло совсем на задний план. Русская дипломатия устроила даже отдельное соглашение с Австрией, о котором Австрия не замедлила уведомить князя Бисмарка. В силу этого соглашения Австрии была предоставлена оккупация восставших турецких провинций на тот случай, если Россия займет Константинополь. Константинополя мы, как известно, не заняли, уступая угрозам Англии, подстрекаемой тою же Австрией, но австрийцы избрали благую часть и, однажды войдя в Боснию и Герцеговину, решили остаться там на неопределенное время. С точки зрения босняков и герцеговинцев, вся наша турецкая кампания и привела лишь к ухудшению их положения.
  
   [*] - Речь идет о публицисте с двойной славянской фамилией, женатом на англичанке и впоследствии жившем в Дрездене, Гейдельберге и Берлине, откуда он корреспондировал в 'Новое время' и другие газеты .
  
   Но босняки и герцеговинцы были только предлогом. Турецкая война была затеяна под влиянием двух совершенно противоположных мотивов, определивших всю внешнюю политику, отстаиваемую нашими националистами. Один из этих мотивов - идейный - состоял в стремлении освободить христианское население Турции из-под мусульманского ига; другой, гораздо более практический, сводился к стремлению овладеть турецкими проливами, а быть может и самим Константинополем, с чисто стратегической и коммерческой целями, а именно - доставить нашему военному и торговому флоту выход из Черного моря в Средиземное. Несомненно, что в последнюю русско-турецкую войну первый - идейный - мотив одержал верх, хотя постоянно слышались голоса, требовавшие, чтобы Россия вознаградила себя за понесенные жертвы более ощутимым образом - путем захвата Константинополя и проливов.
   Каковы бы ни были мотивы, нельзя не признать, что последняя турецкая война была начата нами без строго обдуманного не только политического, но и чисто военного плана. В этом вопросе сходятся и наши, и иностранные писатели, и теоретики, вроде генерала Богдановича, и боевые генералы, подобные Зотову.
   Вот что писал, например, генерал П. Д. Зотов, находившийся в момент объявления войны в Могилеве:
   "Война объявлена, и конечно, она должна быть с нашей стороны наступательной, для которой первое условие успеха - значительный перевес в силах. Достаточно ли их у нас? В Европейской Турции, по газетным сведениям, под ружьем 250 тысяч армии. Мы мобилизовали 8 корпусов... к половине июня на Дунае можно сосредоточить 6 корпусов, которые в сумме составят менее 200 тысяч. В 1828 и 1853 годах мы были уже наказаны за нарушение основных правил стратегии - не пренебрегать неприятелем; но уроки не пошли впрок. Мы увлеклись впечатлением действий Черняева, рассказами о том, что турки бегут при виде больших русских сапог".

 []

Генерал Черняев

   Два дня спустя тот же генерал жалуется на крайние беспорядки. В каждом полку оказывался некомплект, в некоторых полках более 100 человек. Расчеты оказались чисто бумажными. Местами мобилизация была затруднена бездействием губернских властей, причем иные администраторы заботились лишь о "величии своего звания". С приближением к Дунаю непорядки все увеличивались, а между тем еще до перехода через границу многие получили отличия. 16 мая Зотов пишет: "На пути слышал много рассказов о знаменитом товариществе Грегера, Горвица и Когана; это тоже что-то вроде канцелярии. Войска жалуются на недостаточность, несвоевременную доставку и недоброкачественность продуктов; но товарищество сильно поддерживается... При армии сверх того огромный персонал интендантских чиновников".
   О наших железнодорожных неурядицах и говорить нечего. По показанию Салова был, например, такой случай: Чугуевский уланский полк должен был сесть в Дубно; приходит телеграмма: "Сесть в Здолбунове, за 45 верст". Полк по тревоге скачет в Здолбунов, здесь стоят вагоны для посадки; вдруг поезд уходит по чьему-то приказанию в Дубно, и полк вынужден ехать назад, чтобы сесть там! Главным средством успеха мобилизации считалось соблюдение строжайшей канцелярской тайны. Секретничанье дошло до того, что 30 июня в главный штаб приехал Контакузен с вопросом: "Где 16-я дивизия?" Оказалось, что сам штаб не знал этого.
   Этих немногих отрывочных замечаний достаточно, чтобы обрисовать условия, найденные Скобелевым, который, бросив все свои среднеазиатские дела, променял почетный и независимый пост губернатора целого Ферганского края на совершенно неопределенное положение в дунайской армии.
   12 апреля 1877 года была объявлена война, и в тот же день наши войска перешли границу. 10 июня произошла переправа через Дунай. 15 числа авангард перешел через Дунай против Зимницы и после упорного боя овладел высотами противоположного берега и городом Снеговом. При этой переправе Скобелев ограничился более чем скромной ролью охотника, или, если угодно, добровольца. Для него, уже отличившегося в целом ряде серьезных битв в Средней Азии, не нашлось подходящей должности в армии. Оставалось одно: самому себя назначить, и Скобелев сам себя произвел в ординарцы М. И. Драгомирова.

 []

Свиты Его Величества генерал-майор Михаил Иванович Драгомиров

   В ночь переправы, после второго рейса наших лодок, Скобелев отправился на тот берег вместе с Драгомировым, штабом дивизии и адъютантами.
   Едва отчалили, как турки стали осыпать лодку пулями. Переехали благополучно. Бой кипел всюду. Генерал Драгомиров осмотрел все происходившее, насколько это было возможно в страшном дыму и в утреннем тумане. Все показалось ему страшно бестолковым.
   - Ничего не разберешь, лезут, лезут, ничего не разберешь, - повторял он.
   Скобелев был рядом с ним: оба были пешком. В раздумье и молча глядел М. И. Драгомиров; вдруг раздался голос Скобелева:
   - Ну, Михаил Иванович, поздравляю!
   - С чем?
   - С победою, твои молодцы одолели.
   - Где, где ты это видишь?
   - Где? На роже у солдата. Гляди на эту рожу! Такая у него рожа только тогда, когда он одолел; как прет, любо смотреть.
   Драгомиров взглянул и постиг тайну, еще не разъясненную ни в одном учебнике тактики: читать победу на лице солдата. Около девяти часов утра турки отступили. Еще на правом фланге поддерживалась перестрелка.
   - Не пора ли остановить солдатиков? - спросил Скобелев Драгомирова.
   - Пора-то пора, да некого послать, все ординарцы в расходе.
   - Хочешь, пойду?
   Скобелев отправился. Это был первый его подвиг за Дунаем, о котором все говорили с удивлением [*].
  
   [*] - См. единичные показания Верещагина, самого Драгомирова (в его рапорте) и очевидца, описавшего это событие, в сборнике, изданном князем Мещерским .
  
   В белом кителе пошел он тихою походкою, "как будто прогуливался на бульваре", как говорит Верещагин, "как совершенно опытный боевой офицер", по словам Драгомирова... Скобелев отправился в самый жар сражения: слева наши стрелки в виноградниках, а справа стреляют с высот турки. Он идет, подходит к стрелкам, остановится с одним поговорить, другого ободрит, и таким образом, везде один, открыто и медленным шагом, он обошел все войска, передавая приказание Драгомирова.
   И тем не менее, по словам Верещагина, нашлись начальники, которые сделали Скобелеву выговор, сказав, что он "суется не в свое дело".
   Относительно дальнейших действий Скобелева мы будем следовать главным образом рассказу Куропаткина. Этот близкий товарищ Скобелева в предисловии к своей замечательной книге оговаривается, что именно вследствие близости к покойному едва ли мог писать вполне беспристрастно. Но сличение показаний Куропаткина со множеством других сведений убеждает, что именно его рассказ наиболее беспристрастен.
   В начале турецкой войны наши войска одерживали блестящие победы. Это был самообман, основанный на полном незнании сил и планов неприятеля. Мы привели выше мнение Зотова, который полагал, что у турок около 250 тысяч войска, и все-таки считал двинутую нами армию недостаточной. На самом деле у турок было 494 тысячи отлично вооруженного войска. Достаточно сказать, что у каждого турецкого пехотинца приходилось от 500 до 1000 патронов на ружье, тогда как у наших было в среднем по 60 патронов. План турок состоял в том, чтобы завлечь нашу армию в глубь страны и здесь по возможности окружить ее со всех сторон; следует сознаться, что турки были на шаг от выполнения этого плана.

 []

Карта театра войны России с Турцией в 1877-78 гг.

   Наши так называемые победы в начале кампании были прямым следствием плана, придуманного турками, которые почти беспрепятственно дозволили нам занять значительную часть болгарской территории. Через три недели после взятия Систова наши войска захватили область шириною до 90 верст и глубиною до 150. Вновь сформированный отряд генерала Гурко опередил всех: 25 июня он занял Тырново. Об этом событии генерал Зотов, впоследствии имевший под своей командой Скобелева, пишет в своем дневнике: "4 июля был взят Никополь, в то же время Гурко занял Казанлык и Шипку, 7 июля взял Шипкинский перевал, но проглядели важное событие, а именно: движение энергичного Османа-паши, полководца, которого если не по образованию, то по природным военным талантам можно поставить наряду со Скобелевым". В начале войны Осман-паша находился в Видине. Граф Н. П. Игнатьев, близко знакомый с турецкими генералами, несколько раз предупреждал Криденера о силе видинского гарнизона и энергии Османа-паши. На это предупреждение не обратили должного внимания. Пока мы занимали Тырново и Шипку, турки успели выйти из Никополя и Видина и сосредоточились в Плевне, с того времени ставшей их опорным пунктом. Как легко взглянули наши полководцы на происшедшую перемену, показывает распоряжение, полученное генералом Шильдер-Шульднером, занять Плевну. Отряд Шильдер-Шульднера атаковал Плевну 8 июня, не имея ни малейшего понятия о силе неприятеля. По словам Куропаткина, у нас поход считался почти оконченным: многие офицеры, назначенные в армию в начале июля, боялись, что опоздают на войну и не будут иметь случая отличиться! Шильдер-Шульднер был отбит с большим уроном. Впечатление этого первого понесенного нами поражения было необычайное. Турки необычайно ободрились, у нас явилось смущение. Слухи преувеличили число турецких войск, сосредоточенных в Плевне. До сих пор еще многие военные историки уверяют, что при осаде Плевны мы имели дело с неприятелем, далеко превосходившим нас силами. Мнение это лишено основания, и, основываясь на данных, собранных полковником генерального штаба Артамоновым, Куропаткин утверждает, что силы Османа-паши в начале борьбы под Плевной не превышали тридцати тысяч. Против этих сил мы двинули более значительную армию под командою Криденера. Правда, у Османа-паши была отборная армия, которою распоряжался он сам; снабжение армии было отличное, и турецкие орудия били несколько дальше наших.
   18 июля было произведено второе, еще более несчастное нападение на Плевну. В этом деле участвовал Скобелев. Но что мог сделать "генерал Скобелев-второй" в своей подчиненной роли, когда всем руководили лица, очевидно неспособные к борьбе с таким противником, как Осман-паша?
   После перехода через Дунай Скобелев в течение долгого времени оставался не у дел; затем ему поручили произвести рекогносцировку к Рушуку, но не дали ему никакого отряда. Скобелев отказался от роли "соглядатая земли обетованной" (по выражению Верещагина). Во время второй атаки на Плевну решились наконец поручить Скобелеву, кроме казаков, еще батальон пехоты. С одним этим батальоном Скобелев спас войска, бывшие под командою князя Шаховского и помогавшие Криденеру, от окончательного поражения, о чем официально донес сам Шаховской. С горстью солдат Скобелев бросился на отовсюду наступавших турок, которым не пришло в голову, что они имеют дело с несколькими сотнями солдат; ему удалось таким образом отвлечь внимание неприятеля и обеспечить Шаховскому отступление.
   В этом деле Скобелев обнаружил рыцарские черты своего характера. Между прочим, он призвал Сергея Верещагина (брата знаменитого художника) и сказал ему:
   - Поручаю вам удаление с поля ранены

Другие авторы
  • Ключевский Василий Осипович
  • Коллонтай Александра Михайловна
  • Волошин Максимилиан Александрович
  • Великопольский Иван Ермолаевич
  • Энгельмейер Александр Климентович
  • Лукомский Георгий Крескентьевич
  • Жаколио Луи
  • Немирович-Данченко Владимир Иванович
  • Суханов Михаил Дмитриевич
  • Гейман Борис Николаевич
  • Другие произведения
  • Павлов П. - Заметки досужего читателя
  • Зарин Андрей Ефимович - Федька-звонарь
  • Муйжель Виктор Васильевич - В мертвом углу
  • Толстой Алексей Николаевич - Хождение по мукам. Книга 2: Восемнадцатый год
  • Гримм Вильгельм Карл, Якоб - Господин Корбс
  • Немирович-Данченко Владимир Иванович - Письмо Е. Б. Вахтангову
  • Скабичевский Александр Михайлович - Начало литературной работы. "Рассвет". "Иллюстрация". Педагогическая деятельность
  • Зайцевский Ефим Петрович - Стихотворения
  • Лунин Михаил Сергеевич - (Письма из Сибири)
  • Станюкович Константин Михайлович - Побег
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
    Просмотров: 598 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа