Главная » Книги

Хомяков Алексей Степанович - В. Зеньковский. Начало "славянофильства". А. С. Хомяков, Страница 2

Хомяков Алексей Степанович - В. Зеньковский. Начало "славянофильства". А. С. Хомяков


1 2

ости, в явлении. При такой характеристике рассудочного познания остается непонятным разрыв его с реальностью в нем, - между тем, этот тезис, это учение, что в рассудочном анализе мы уже имеем дело с "явлением", а не реальностью, - составляет основу всей критики рационализма, столь нужной Хомякову в его богословских рассуждениях. Вот его точные слова: "познание рассудочное не обнимает действительности познаваемого; то, что в нем мы познаем, уже не содержит первоначала в полноте его сил"[2]. Но почему? Почему изначальная онтологичность познания (в первичных актах "живознания") испаряется, как только начинает действовать рассудок? В системах идеализма, начиная с Декарта, это было последовательно, ибо и первичные акты знания они понимали феноменалистически, т.е. не онтологично. Но Хомяков, с такой силой утверждающий онтологичность первичных актов - "живознания" усваивает затем терминологию идеализма, не замечая того, что он покидает почву установленной им самим онтологичности знания. Понятно, что эта онтологичность должна где-то вновь появиться, - так же без оснований, как без оснований она исчезала в рассудочном анализе. Это есть уже знакомая нам стадия "всецелого разума" с его уже синтетической функцией.
  Такова основная непоследовательность у Хомякова в его гносеологии. С одной стороны, он первый в русской философии выражает позицию онтологизма в гносеологии, начиная работу познания актами веры ("живознания"), в которых познание не отделено от познаваемого бытия. С другой стороны, желая вскрыть уже в сфере гносеологии ту коренную ошибку западного рационализма, которая восходит к религиозным корням (т.е. особенностям "латинизма"), Хомяков усиленно подчеркивает дефектность рассудка, который создает из данных веры (еще не отделившихся от бытия) "явление". Хомяков не замечает, повторяем, странности того, что в работе рассудка почему-то утрачивается связь с реальностью; такой характеристикой функции рассудка он всецело движется в линиях трансцендентализма. Ведь противоставление рассудка разуму не только исторически расцвело в трансцендентализме, но именно в нем, и только в нем, и получает серьезный смысл. Между тем в поисках новой философской позиции, которая отразила бы духовные преимущества Православия (и в богословском, и в культурно-философском отношении), Хомяков хотел показать философскую неприемлемость трансцендентализма (в особенности гегелианства), который для него является проявлением и венцом рационализма. Онтологизму Хомякова естественно было отвергать идеализм всех трансценденталистов, и в особенности Гегеля, но беда в том, что Хомяков не смог выпутаться из сетей трансцендентализма. Хомяков постоянно восхваляет Гегедя за его стройные схемы[3], но ему надо было вскрыть внутренний порок всей системы Гегеля, показать, что Гегель "достиг в феноменологии до самоуничтожения философии". Эта мысль Хомякова вытекала из самой глубины его духа, - из его онтологизма, из учения о соборности в познании[4], из отталкивания от богословского и философского рационализма. Но, стремясь показать внутренний порок идеализма, Хомяков сам становится на почву трансцендентализма, - во всяком случае, характеристика "рассудочного" познания у Хомякова близка к аналогичным утверждениям трансценденталистов[5]. Поэтому учение Хомякова о рассудочном познании двоится: с одной стороны, он признает, что рассудочное познание есть неизбежная и необходимая стадия в развитии познания[6], а с другой стороны, роковая порочность рационализма заключается именно в рассудочном познании, в его отрыве от бытия и создании из объекта "явления". Правда, Хомяков часто говорит о том, что рассудок получает роковой смысл, когда он "разрывает связь между познанием и внутренним совершенством духа". Но тогда порочной является не сама по себе функция рассудка, а ее изоляция от "духовной целостности", - а упрекать в последнем Гегеля не приходится. Критика Гегеля требовала преодоления трансцендентализма как такового, чего не дает Хомяков именно потому, что он характеризует рассудочное познание согласно как раз трансцендентализму. В этом смысле в гносеологии Хомякова есть несомненная непоследовательность; если бы учение об онтологичности познания проведено было им до конца, тогда оказалось бы, что рационализм, с которым так настойчиво борется Хомяков во имя основных мотивов его богословия, вовсе не есть продукт рассудочного познания. Рационализм, как роковой продукт западной духовной жизни, западной культуры, связан действительно не с господством рассудка и отходом от целостного духа, а с болезнью последнего. Это хорошо понимали не раз и на Западе, когда осознавали дефектность рационализма. Утверждать, как это делал Хомяков, пользуясь формулой Киреевского, что "философии рассудка доступна только истина возможного, а не действительного"[7]- это, значит, защищать онтологизм (как устремление к познанию реального быта) - но с помощью
  антионтологичных
  положений трансцендентализма (который перетолковывает материал знания в смысле того, что он обнимает "явления", т.е. "тень" бытия, его "закон", а не "действительность", его логическую структуру, а не реальность).
  Вскрывая борьбу двух направлений в гносеологических взглядах Хомякова, мы отнюдь не имеем в виду умалить ценность тех трех основных его положительных идей, которые были выработаны им. Учение об общей онтологичности всего познания и отвержение идеализма в гносеологии, характеристика первичных актовзнания ("живознания") как актов "веры", наконец, утверждение соборной природы познания - все это построения высокой ценности, плодотворно отразившиеся в дальнейшем развитии русской гносеологии. Но тем ярче выступает перед нами зависимость Хомякова от трансцендентализма, которая привела к его придирчивой критике рассудочного познания. Несмотря на ряд ценнейших замечаний Хомякова о Гегеле, приходится признать, что критика Гегеля не была у него удачной, и прежде всего потому, что, отвергая идеализм Гегеля, Хомяков не сумел сам выйти за пределы трансцендентализма. Во всяком случае, гносеология Хомякова есть, бесспорно, большой, ценный вклад его в развитие чисто философского умозрения в России.
  
  [1] Ibid. Стр. 248.
  [2] Ibid. Стр. 278.
  [3] "Феноменология Гегеля, - пишет Хомяков (Соч. Т. I. Стр. 264), - останется бессмертным памятником неумолимо строгой и последовательной диалектики, о котором никогда не будут говорить без благоговения".
  [4] См., напр., его насмешливые замечания о "мистическом понятии о собирательном духе собирательного человечества" (Соч. Т. I, стр. 36), которому Хомяков противоставляет учение о соборности в познании. См. также Ibid. Стр. 144.
  [5] Особенно к Шеллингу, о котором см., напр. Соч. Т. I. Стр. 266, а также passim.
  [6] В одном месте (Соч. Т. II, стр. 242) Хомяков даже так говорит: "Труд аналитический неизбежен, мало этого - он свят".
  [7] Хомяков. Соч. Т. I. Стр. 273-4.
  10. Коснемся кратко того, что высказал в своих статьях Хомяков по другим философским темам, - и прежде всего по вопросам онтологии и космологии. Хотя все это высказывалось кратко и a propos, тем не менее все это очень интересно, - напр., Хомяков отказывается признать исходным пунктом онтологии материю, так как ее придется в таком случае мыслить бесконечной, как основу "всего". Но понятие "бесконечного вещества" внутренне противоречиво, потому что вещество дробимо, измеримо, всегда конечно. Отвергая материализм, как учение о природе бытия, должно признать, что "субстрата бытия, который необходимо мыслить бесконечным, тем самым, перестает быть вещественным. "Всевещество, - говорит Хомяков, - является отвлеченностью невещественной, не имеющей характера вещества"[8]. Динамизм бытия, так сказать, поглощает вещественность, и мир приходится мыслить в терминах силы. Если при первом приближении "мир является разуму как вещество в пространстве и как сила во времени", то в дальнейшем вещественность перестает быть изначальным понятием и становится функцией силы. "Время есть сила в ее развитии, - говорит Хомяков, - пространство - сила в ее сочетаниях"[9]. "Разум дает общее название "силы" началу изменяемости мировых явлений", - говорит дальше Хомяков; он признает, однако, справедливым замечание Тена (который верно в данном случае выражает тенденцию новейшего естествознания), что "сила не имеет самостоятельности, а всегда обозначает свойство чего-либо другого". Еще дальше Хомяков приходит к выводу, который в его время и несколько позже с большой силой выразил Lotze (в своем Mikrokosmos[10]), что "сила или причина бытия каждого явления заключается во "всем"[11]. Но это "все" не есть сумма, не есть итог явлений, по мысли Хомякова, который подходит здесь к чрезвычайно важным для космологии темам: "частное не итожится в бесконечное "все", - и, наоборот, начало всякого явления заключается именно в этом "все""[12]. Таким образом, "все" (как целое), первичнее частных явлений, оно является корнем всего отдельного, ибо всякое явление есть нечто "выхваченное из общего". Сущее лежит - не только в порядке познавательного анализа - за пределами анализа; оно онтологически первичнее явлений - "сущее осталось перед нами свободным от явлений". И далее: "явление, как реальность, не может быть признано фактором в движении "всего". Что же такое сущее? Оно обладает свободой (ибо необходимость присуща лишь явлениям, а не их "корню")[13], оно разумно, - оно есть "свободная мысль", "болящий разум". Хомяков совершенно определенно склоняется в онтологии к волюнтаризму, и здесь он во многом предвосхищает построения Эд. Гартмана[14]. Конечно, нет никакого сомнения, что волюнтаризм относится к космосу, к тварному бытию, т.е. не ведет нас к абсолютированию мира, т.е. к пантеизму. Но высказывания Хомякова остаются здесь недоговоренными, и если он" своих космологических идеях вплотную подходит к тем построениям, которые уже в XX веке обозначили себя, как софиологическая метафизика (Флоренский, Булгаков), то все же у самого Хомякова его космологические идеи остаются фрагментарными.
  [8] Соч. Т. I. Стр. 306.
  [9] Ibid. Стр. 326.
  [10] Лотце Рудольф (1817-1881), немецкий естествоиспытатель и философ. "Микрокосм" (Bd 1-3,1856-1864; рус. пер., ч. 1-3,1866-1867).
  [11] Ibid. Стр. 335.
  [12] Здесь Хомяков чрезвычайно приближается к метафизической концепции Николая Кузанского.
  [13] " "Необходимость есть только чужая воля, а поскольку всякая объективация есть вольное самоотчуждение мысли (от) нея, то необходимость есть проявленная воля" (Ibid. Стр. 344).
  [14] Гартман Эдуард (1842-1906), немецкий философ, опирался в своей "философии бессознательного " на волюнтаризм Шопенгауэра.
  
  11. Мы уже приводили мысль Хомякова об иерархическом строе души[15], но этот строй не является устойчивым. Здоровье души требует того, чтобы она пребывала в "общении любви" с другими душами; отчего же происходит уклонение от этой нормы? На этот вопрос у Хомякова ответа нет. Его учение о двух типах духовной структуры ("иранский" и "кушитский" тип) имеет силу, лишь как обобщение исторических наблюдений, но не разработано с точки зрения антропологии. Если возможно преодоление тенденции к поклонению необходимости, то это означает наличность некоей единой основы в человеке; как и почему все же и отдельные люди" и целые народы, дают нам картину раздвоения единой духовной основы, этого вопроса не ставит и не разрабатывает Хомяков. Любопытно отметить, что он никогда не касается темы зла; это тем более странно, что Хомяков глубоко ощущал свободу в человеке, считал реальной случайность в бытии, а в историософских построениях никогда не умалял момента ответственности. Между тем все эти моменты существенно связаны с проблемой зла.
  Мы не будем излагать высказываний Хомякова по вопросам эстетики, - они слишком беглы, но и они всецело связаны с его учением о примате социального целого над индивидуальностью. Обратимся к последнему отделу в философской мысли Хомякова - к историософии. Надо заметить, что Хомяков совсем по-иному подходит к проблеме истории, чем Чаадаев. И он, как Чаадаев, всю жизнь размышлял на темы историософии, - свидетельством чего являются "Записки по всемирной истории" и отдельные статьи на эти темы. Но Хомяков прежде всего признает естественную закономерность в историческом бытии. Это не исключает действия Промысла в истории, но провиденциализм у Хомякова несравнимо более скромный, чем у Чаадаева. Уже одно его обобщение о двух типах исторического развития (одно утверждает во всех областях начало необходимости, другое - начало свободы) указывает на самостоятельную духовную природу исторического бытия. Для Хомякова в истории творится "дело, судьба всего человечества", а не отдельных народов; хотя каждый народ "представляет такое же лицо, как и каждый человек". Но именно (обычное в то время) сближение народного целого с индивидуальным существованием подчеркивает то, что в истории действует "естественная закономерность", возможны "законы" исторического движения. Это вносит ограничения в систему провиденциализма во имя свободы и ответственности людей в их самоустроении. Известны превосходные стихи Хомякова, написанные перед Крымской войной и обращенные к России:
  
  Но помни: быть орудьем Бога
  Земным созданьям тяжело;
  Своих рабов Он судит строго,
  А На тебя, увы! так много
  Грехов ужасных налегло.
  Молись молитвою смиренной!
  И раны совести-растленной
  Елеем плача исцели![16]
  
  Провиденциализм в истории не только не ослабляет ответственности людей, а следовательно, и их свободы, но, наоборот, он на свободу людей как раз и опирается. Именно потому история движется свободой и противоположной силой - свободным устремлением к оковам необходимости. Поэтому исторический процесс по своему существу есть духовный процесс, а основной движущей силой истории является вера, т.е. религиозные движения в глубине народного духа. Бердяев утверждает о философии истории Хомякова, что "в ней есть религиозно-нравственные предпосылки, но нет провиденциального плана"[17]. Это утверждение слишком далеко заходит, но некоторые основания для такого вывода Хомяков действительно дает. Если процитировать, например, такую мысль Хомякова[18]: "До сих пор история (как наука. - 5.3.) не представляет ничего, кроме хаоса происшествий", - то с первого взгляда можно подумать, что это цитата из Герцена с его утверждением алогизма в истории. Но достаточно вчитаться в контекст, из которого взята указанная фраза, чтобы убедиться, что Хомяков упрекает лишь историческую науку за то, что она не умеет за "хаосом происшествий" вдуматься в "судьбу человечества" (которое как раз и есть субъект всемирной истории). В другое месте Хомяков пишет[19]: "Логика истории произносит свой приговор над духовной жизнью Западной Европы".
  В свете этой мысли понятно, что в истории действительно совершается (по логике исторического развития) суд над свободным творчеством народов и всего человечества. Здесь Хомяков ближе, конечно, к Гегелю, чем к Чаадаеву; философия истории у Хомякова формальна и по духу весьма близка к гегелианским схемам. Содержание же истории, конечно, мыслится Хомяковым иначе, но учение о "логике истории", об имманентной истории закономерности совершенно соответствует принципам гегелианства. Даже диалектический метод применяется Хомяковым к истолкованию исторического процесса.
  Мы не будем входить в изучение конкретных историософских построений Хомякова - критики Запада и противопоставления Западу России. Это очень важная и творческая тема всего славянофильства, но философски здесь важно не конкретное содержание критики Запада, а лишь ожидание - напряженное и даже страстное, - что Православие через Россию может привести к перестройке всей системы культуры. "Всемирное развитие истории, - утверждает Хомяков[20], - требует от нашей Святой Руси, чтобы она выразила те всесторонние начала, из которых она выросла". "История призывает, - читаем в той же статье[21], - Россию стать впереди всемирного просвещения, - история дает ей право на это за всесторонность и полноту ее начал".
  Хомяков, называвший Запад "страной святых чудес"[22], написавший очень вдумчивое письмо об Англии, побывавший сам за границей, не был "ненавистником" Запада, но у него было очень глубокое сознание не только особого пути России, но и всемирной задачи России. Эта всемирная задача состояла в том, чтобы освободить человечество от того одностороннего и ложного развития, какое получила история под влиянием Запада[23].
  Социальная философия Хомякова покоится тоже на принципе "органичности" - отсюда культ "общины" и борьба с индивидуалистическими тенденциями современности, но отсюда же горячая защита свободы. Идеал социальной жизни дан в Церкви, как единстве в свободе на основе любви, - и это определяло изнутри стойкое и непоколебимое исповедание свободы у Хомякова.
  Из органического понимания социальной жизни вытекает у Хомякова и отношение к государству. У него нет никаких даже намеков на анархическое отвержение государства, но у Хомякова есть нечто аналогичное учению Руссо о народном суверенитете. Для Хомякова в порядке исторической реальности народ - значительнее и существеннее государства; сама верховная власть покоится на том, что народ признает ее властью: "Повиновение народа, - писал Хомяков, - есть "un acte de souverainite". Народ, будучи источником власти, вручает эту власть царю, который и несет "бремя власти". Себе же народ оставляет "свободу мнения".
  12. Подводя итоги всему сказанному, отметим прежде всего, что Хомяков не на словах, а на деле стремился к построению "христианской философии" - для всей его мысли живое чувство Церкви и разумение ее смысла имели решающее значение. Хомяков уже целиком стоит вне тенденций секуляризма - он сознательно и без колебаний пытался исходить из того, что открывалось ему в Церкви. Однако дух свободного философского исследования ни в чем не был стеснен у него, - само церковное его сознание было пронизано духом свободы; именно эта внутренняя свобода, ненужность в Церкви авторитета и определяют духовный тип Хомякова, определяют и основные линии его мысли.
  Хомяков выводит из своего церковного сознания невозможность остаться на позиции индивидуализма - он начинает первый разрабатывать антропологию в духе "соборности". Можно, конечно, сказать, что то, что в учении Хомякова присваивается Церкви, совершенно аналогично трансцендентальной "сфере" в немецком идеализме, в котором ведь тоже личность "находит себя", - ив познании, и в морали, и в творчестве, - лишь восходя к трансцендентальным началам. Здесь, конечно, есть формальная аналогия, но есть и то существенное различие, что Церковь для Хомякова есть "первореальность". Принцип "соборности", преодолевающий индивидуализм и в гносеологии, и в морали, и в творчестве, по самому существу онтологичен, - и именно потому, что "соборность" не есть "коллектив", а Церковь, т.е. первореальность, уходящая своими корнями в Абсолют. Гносеологический онтологизм, как он раскрывается у Хомякова, неотделим от Церкви, как "богочеловеческого единства", - и это очень существенно отличает онтологизм Хомякова от аналогичных построений в позднейшей русской философии.
  Та внутренняя раздвоенность, то совмещение онтологизма и трансцендентализма, которое мы видим у Хомякова в его пристрастном отношении к "рассудочному" знанию, показывает, что не все в его философии вытекало из его сознания Церкви. Хомяков сам в себе не замечал скованности его мысли началами трансцендентализма, не до конца понимал, насколько в последней своей глубине трансцендентализм глубочайше связан с религиозной трагедией Запада. Хомяков остро это чувствовал и потому и верил, что на основе идеи Церкви возможна совсем другая установка в философии, чем на Западе. Но в критике Запада он ставил ударение на его "рационализме", рационализм связывал с "рассудочным" познанием, и этими своими характеристиками лишь запутывал и затемнял проблему, перед которой он стоял. Основная тема Хомякова была в том, чтобы извлечь из идеи Церкви (в православном ее понимании) основы философии и всей культуры, но на этом пути он незаметно сошел с церковной почвы и стал на почву чужой ему секулярной системы (в идеях трансцендентализма, который вообще есть высший продукт секулярного сознания). Внутренняя незаконченность построений Хомякова не должна, однако, ослаблять в наших глазах тот огромный шаг в разработке философской проблематики, который был им сделан.
  
  [15] См. выше, стр. 27.
  [16] В. Зеньковский приводит строки из стихотворения Хомякова "России " (23 марта 1854).
  [17] Бердяев. Op. cit. Стр. 154.
  [18] Соч. Т. I. Стр. 38.
  [19] Соч. Т. I. Стр. 148.
  [20] Ibid. Стр. 169.
  [21] Ibid. Стр. 174.
  [22] В стихотворении "Мечта".
  [23] "Зап. Европа, - утверждает Хомяков (Ibid. Стр. 148), - развивалась не под влиянием христианства, а под влиянием латинства, т.е. христианства, односторонне понятого".

Другие авторы
  • Арсеньев Константин Константинович
  • Ермолова Екатерина Петровна
  • Кузьмин Борис Аркадьевич
  • Пущин Иван Иванович
  • Шубарт Кристиан Фридрих Даниель
  • Тарасов Евгений Михайлович
  • Ватсон Эрнест Карлович
  • Хвостов Дмитрий Иванович
  • Комаровский Василий Алексеевич
  • Фонвизин Павел Иванович
  • Другие произведения
  • Мопассан Ги Де - Утопленник
  • Воровский Вацлав Вацлавович - Изволят тешиться
  • Белоголовый Николай Андреевич - Из воспоминаний сибиряка о декабристах
  • Щепкина-Куперник Татьяна Львовна - Памяти Пушкина: ("Есть мир безсмертия. За гранями земного...")
  • Успенский Глеб Иванович - За малым дело
  • Огарев Николай Платонович - Юмор
  • Надеждин Николай Иванович - Европеизм и народность, в отношении к русской словесности
  • Томас Брэндон - Тетка Чарлея
  • Иванов Александр Павлович - Стереоскоп
  • Крестовский Всеволод Владимирович - Жница
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
    Просмотров: 412 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа