Главная » Книги

Кони Анатолий Федорович - Памяти Д. В. Григоровича

Кони Анатолий Федорович - Памяти Д. В. Григоровича



Анатолий Федорович Кони

Памяти Д. В. Григоровича

(1822-1922)

  
   Кони А. Ф. Воспоминания о писателях.
   Сост., вступ. ст. и комм. Г. М. Миронова и Л. Г. Миронова
   Москва, издательство "Правда", 1989.
   OCR Ловецкая Т. Ю.
  
   Конец прошлого и начало нынешнего года ознаменовались всесторонним чествованием Достоевского и Некрасова по случаю 100-летия обоих и 40-летия со смерти первого из них. Однако есть в русской литературе и другие имена, которые не должны быть забываемы в те или другие годовщины. Так, в 1921 году исполнилось 40-летие со смерти выдающегося русского писателя Писемского, во многих отношениях явившегося по характеру и содержанию своего творчества прямым преемником Гоголя. Так, 1 апреля нынешнего года минуло 100 лет со дня рождения Дмитрия Васильевича Григоровича. По яркости художественных образов и силе вдохновения у Некрасова и по глубине анализа душевных состояний у Достоевского сравнивать с ними Григоровича невозможно. Но Некрасов, обращаясь к художнику слова, сказал: "Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан". Какую службу в качестве "гражданина" сослужили России Некрасов как певец "горя народного" и Достоевский как заступник за "униженных и оскорбленных" излишне говорить. Еще большая заслуга признается за Тургеневым. Его "Записки охотника" справедливо считаются одним из первых этапов на пути осознания русским обществом невозможности дальнейшего существования крепостного права. Но именно в этом отношении гражданская заслуга Григоровича несомненно еще выше. Несмотря на горячие строки Радищева, на трогательные указания Пнина, несмотря на многозначительное содержание трех повестей Н. Ф. Павлова, появившихся в 1835 году, русское общество "im Grossen und Ganzen" {В общем и целом (нем.).} не только спокойно сживалось с крепостным правом, но и вживалось в него, как в необходимую основу всего общественного строя. Упоминая о простом русском человеке или с юмористической стороны (гоголевские дядя Миняй и дядя Митяй) или в виде аксессуара для театральных (представлений, причем в афишах после перечислений действующих лиц подчас упоминались "гости и пейзане", авторы как бы подражали известному полицейскому возгласу на уличных сборищах: "Публика - вперед! Народ - назад!". Тургенев первый показал русского крестьянина, умевшего и при тяжких условиях крепостной неволи сохранить трогательные черты, нарисовал его душевный облик, берущий за сердце и волнующий читателя. Он заставил последнего невольно задаваться вопросом: всё ли благополучно в судьбе носителя этого привлекательного образа и догадываться, в какие тяжкие условия поставлен "сеятель и хранитель" русской земли, "клейменной,- по позднейшему выражению Хомякова,- игом рабства". Один из русских критиков справедливо замечает, что Тургенев "собрал с крестьянской нивы, где растут чертополох и репейник, только благоуханные цветы и составил из них чудный букет". Но Григорович пошел другим путем. Он окунулся в самую глубину этого ига, нарисовал условия его осуществления и несения, и если Тургенев умел возбудить в мало-мальски отзывчивом коллективном читателе чувства жалости и стыда, то Григорович возбудил чувства печали и гнева. Со своими произведениями, рисующими крепостной быт, Тургенев и Григорович выступили почти одновременно, но цикл "Записок охотника", начавшийся печатанием в 1846 году ("Хорь и Калиныч"), закончился лишь к 1849 году, тогда как в 1846 и 47 годах уже появились повести Григоровича "Деревня" и "Антон Горемыка", произведшие глубокое впечатление. Недаром Белинский, стесняемый цензурными условиями, писал по поводу последнего произведения: "Эта повесть трогательная, по прочтении которой в голову невольно теснятся мысли грустные и важные", весьма ясно давая понять, о чем и о каком невыносимом порядке вещей говорят эти мысли. Недаром, вспоминал Салтыков-Щедрин, что Антон Горемыка вызывает "первые разумные слезы человечности".
   Значение заслуги Григоровича характеризуется и отношением к нему цензуры. Благодушно пропускавшая отдельные очерки из "Записок охотника" и лишь впоследствии спохватившаяся, когда они были собраны воедино, цензура неминуемо запретила бы "Антона Горемыку", не сумей цензор Никитенко убедить автора переделать конец и обратить героя из доведенного до отчаяния мстителя в идущего в Сибирь ссыльного. Подозрительное отношение к Григоровичу, вероятно, под влиянием запоздалого сознания значения его двух повестей продолжалось и в первой половине пятидесятых годов. Для пропуска его "Проселочных дорог" - большого бытового романа с оригинальным отсутствием любовной интриги - ему было предъявлено требование вставить целую страницу с указанием на совершенно вымышленные им, а не почерпнутые из действительной жизни типы и обстоятельства. Предпринятое им совместно с Некрасовым издание сатирического журнала "Зубоскал" не было разрешено, потому что в программе было выражено - horribile dictu! {Страшно сказать (лат.).} - намерение "смеяться над тем, что кажется смешно".
   По знакомству с бытом и разговорной речью крестьян, по полному и без всяких преувеличений реализму, по глубокому чувству сострадания первые сочинения Григоровича и до сих пор не лишены историко-бытового значения. И с художественной точки зрения они заслуживают внимания. Описания злополучной жизни сироты, по отношению к которой даже доброе побуждение барина устроить ее судьбу заставляет вспомнить слова Лизы из "Горя от ума": "Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь" - и трогательный конец ее похорон пьяным истязателем-мужем, с бегущею за дровнями осиротевшей девочкой - и до сих пор звучат печальной и несомненной житейской правдой. Тою же правдой проникнут и рассказ, с рядом характерных подробностей, о непрерывной цепи бедствий Антона Горемыки вследствие условий крепостного права. Замечательно, что Григорович как бы разделил с Тургеневым задачу обрисовки наступившего разлада между отцами и детьми, избрав только другую область наблюдений. В его "Рыбаках" с чрезвычайным предвидением последствий указывается этот разлад между пахарем-отцом и городским фабричным сыном и намечается разлагающее влияние фабричных нравов на простой и во многом патриархальный быт сельского населения.
   В жизни и даже внешности Григоровича и Тургенева было много общего: у обоих безотрадное детство и невеселая юность. Внук погибшего на гильотине роялиста, на дочери которого женился русский помещик, рано умерший, Григорович обладал чисто французской живостью, общительностью и тем видом упорной настойчивости, которая определяется словом "ténacité" {Стойкость (фр.).}. Отзывчивый, впечатлительный и разносторонний, он умел, однако, принявшись за какой-нибудь труд, вносить в выполнение его большое внимание и тщательное ознакомление с источниками и данными, эти его свойства и сказались в изучении им крестьянского быта и народного языка, хотя в детстве и отрочестве он почти не говорил по-русски и был воспитан бабушкой, вовсе не знавшей русского языка, и иностранкой Монигетти, педагогические приемы которой сводились главным образом к наказаниям воспитанников, когда (и очень часто), по ее словам, "горчица вступала ей в голову". Отданный затем в инженерное училище, он пережил тягостные впечатления от отвратительного обычая "цуканья" старшими воспитанниками младших, внедрившегося в наши закрытые учебные заведения, причем единственным его заступником являлся будущий герой Шипки - Радецкий. Дружба с товарищем по училищу Достоевским развила в нем любовь к литературе, а гнев великого князя Михаила Павловича, которому он, по рассеянности, не отдал чести на улице, был отчасти причиной того, что из будущего рядового инженера он сделался выдающимся писателем.
   Влияние Достоевского, знакомство с Некрасовым и вдумчивая наблюдательность над разными явлениями городской жизни толкнули его на литературный труд, и его первые произведения - "Петербургские шарманщики" и "Петербургские углы" - отразили на себе эту наблюдательность, свойственный автору безобидный юмор и трогательное сочувствие к бедным и незаметным людям. Богатые подробности тяжести жизни шарманщиков и заключительная картина рассказа о возвращающемся, под полные грусти звуки "Лучинушки", в свой далекий холодный угол, шарманщике-итальянце, которому грезится ясное небо родины, едва ли совершенно отошли в прошлое Петербурга. Если бы, однако, Григорович пошел по этой дороге, поспешно изготовляя мелкие рассказы, скудно оплачиваемые (тогда высший писательский гонорар составлял 40 рублей с печатного листа и лишь к шестидесятым годам поднялся до 60), то он, конечно, разменялся бы на мелкую монету, но судьба готовила ему другую задачу, как бы говоря ему словами поэта: "Иные ждут тебя страданья, других восторгов глубина". Он уехал на несколько лет в деревню, и результатом его пребывания в ней был "Антон Горемыка" и такое описание крестьянского быта, на которое Л. Н. Толстой указывал как на единственно правильное и образцовое.
   Ко времени освобождения крестьян Григорович мог считать свою гражданскую задачу завершенной и обратился к изображению наших житейских типов в среде культурного класса и преимущественно светского общества. Пред нами проходят длинной вереницей помещики, чиновники и финансисты и ярко расстилается жизнь так называемого "большого света" с ее пустотой, условностью, лживой чувствительностью и отчужденностью от народа. Прервав затем свое писательство надолго, Григорович вернулся к нему пред концом своей жизни в двух повестях: "Гуттаперчевый мальчик" и "Акробаты благотворительности". В первой из них он клеймит бессознательную жестокость общества, допускающую его терпеть существование опасных для жизни акробатических представлений и наслаждаться ими. В его несчастном "Гуттаперчевом мальчике" ярки и, к сожалению, вполне согласованы с действительностью фигуры скотоподобного гиганта акробата Беккерса и заразительно веселого клоуна Эдвардса, у которого под рыжим париком, размалеванным лицом и огромными бабочками на груди и спине бьется теплое и скорбное сердце, ищущее себе забвения в запое. Во второй дышат жизнью картины лицемерного сочувствия к несчастным, служащего честолюбивым мечтам светских дам, суетному тщеславию сановников и услужливо почтительному исканию карьеры предприимчивыми молодыми людьми. Нельзя не упомянуть также его "Скучных людей", как бы в соответствии с "Русскими лгунами" Писемского, в остроумной классификации которых во всей силе сказался его наблюдательный юмор, разделивший скучных людей на весельчаков и унылых, с целым рядом тонко подмеченных в жизни разновидностей.
   Чуждый зависти и крайнего самомнения, способный сознаваться в своих промахах и ошибках, дружелюбно, вопреки господствующим нравам, отзывавшийся о товарищах по перу, Григорович умел признать и горячо приветствовать талант в Чехове, когда к последнему относились еще свысока и небрежно. На одобрительное письмо Григоровича Чехов отвечал "доброму, горячо любимому благовестителю" обещанием и надеждою "выбраться" на свою дорогу...
   Односторонняя критика шестидесятых годов, забывая заслуги Григоровича, смотрела на него довольно сурово, упрекая его за растянутость его произведений и за то, что некоторые чувства в области любовных отношений, приписываемые им русским крестьянам, не соответствуют прозаической действительности и написаны во вкусе Жорж Занд из той же области. Первый упрек справедлив. Если описания природы у Григоровича превосходны и могут стать наравне с тургеневскими, то диалоги и подробности обстановки у него местами очень растянуты. По-видимому, он забывал известные слова художника Федотова, советовавшего руководиться в творчестве тем же, чем в изготовлении наливки: "вино, ягоды и сахар есть, но надо дать им настояться". Григорович, благодаря живости своего темперамента, не давал себе настояться. Второй упрек несправедлив и обличает незнакомство с общечеловеческими чертами в таких замечательных произведениях Жорж Занд, как "La mare au diable" и "La petite Fadette" {"Чертова лужа" и "Маленькая Фадетта" (фр).}, которые, как и все, что она писала, останутся ценными литературными памятниками, несмотря на усилия представителей французского натурализма, переходящего в порнографию, свести творчество великой писательницы "на нет".
   Высокий, седой в последние годы, с прядью волос, падавшей, как у Тургенева, на лоб, он во многом его напоминал в увлекательной прелести рассказов и отчасти в живости движений, их сопровождавших. Блестящий собеседник, приковывавший к себе общее внимание и овладевавший им всецело, он в некоторых вызывал сомнения в действительности существования того, что он рассказывал. Ложные друзья не раз пробовали набросить тень таких сомнений и на Тургенева. Оба они, однако, не извращали истины, и то, что смущало некоторых слушателей, было результатом отмечаемой некоторыми психологами "мечтательной лжи". Детям свойственно в живой игре творческого воображения переходить от мысли, что какое-нибудь обстоятельство "могло быть", к тому, что оно "должно было быть", и, наконец, к уверенности, что оно "было". У людей с художественно настроенным воображением этот процесс иногда совершается обратно: сначала мысль сосредоточивается на том, что было в действительности, а затем к основной постройке невольно и, может быть, бессознательно приделываются украшающие орнаменты, представляющие ее в некоторых подробностях такою, какою она могла бы быть. Постепенно память притупляется, вымысел начинает казаться пережитою действительностью и ретроспективное внимание уже не в состоянии отличить настоящего фундамента от последующих пристроек и надстроек. Темперамент Григоровича заставлял его воспринимать разные обстоятельства и события с особой впечатлительностью. На похоронах Тургенева, которого он сердечно любил, у края могилы он стал говорить прощальное слово, но вдруг изменился в лице, заплакал и, горестно махнув дрожащею рукой, замолк...
   Есть за Григоровичем и другая заслуга. Считая свою беллетристическую песенку спетой, он не погрузился в "немое бездействие печали", но горячо отдался служению родному искусству не только веским и вдумчивым словом, но и трудом, в котором проявил настоящую "деятельную любовь". Об этом свидетельствуют как интереснейший подробный очерк английской живописи с блестящей характеристикой печали в сатирических картинах знаменитого Гогорта, так и горячая проповедь развития у нас, по примеру Запада и преимущественно Франции, художественного образования в приложении к промышленности. Много работы и забот вложил он в создание и организацию Общества поощрения художеств и при нем рисовальных классов, библиотеки и замечательного музея, и много хлопот ему стоило устроить пожалование этому Обществу в собственность дома на Большой Морской. Вот почему русское культурное общество имеет теперь полное основание помянуть Григоровича добрым и благодарным словом.

Комментарии

  
   Копия хранится в РО ИР ЛИ (ф. 568 А. Г. Фомина, готовившего в 1922 г. очерк для журнала "Ирида", который не увидел света). Печатается по т. 6 Собрания сочинений; частью вошел в однотомник "Воспоминания о писателях".
  
   Так, 1 апреля...- Григорович родился 19(31) марта.
  
   ...горячие строки...- Имеются в виду строки из знаменитого "Путешествия из Петербурга в Москву" (1790) Радищева, "Вопль невинности, отвергаемой законом" (1802) и других вещей Пнина, павловских повестей "Именины", "Аукцион", "Ятаган" (все три - 1835 г.).
  
   ..."сеятель и хранитель" русской земли, ".клейменой... игом рабства" - перефразировка - Некрасов "Размышления у парадного подъезда" (1858) и Хомяков "Россия" (1854).
  
   ...один из русских критиков.- Имеется в виду критик С. А. Венгеров; неточная цитата из статьи о Тургеневе в "Энциклопедическом словаре" Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона, т. XXXIV, СПБ, 1902.
  
   Недаром Белинский... писал по поводу последнего произведения.- Антикрепостническую суть "Антона Горемыки" раскрывал в статьях и письмах Белинский (писал о "страшном, гнетущем, мучительном, угнетающем впечатлении"), а также и Щедрин ("первые хорошие человеческие слезы" и "с легкой руки Григоровича мысль о том, что существует мужик-человек, прочно залегла и в русской литературе, и в русском обществе").
  
   "Зубоскал" запрещен в ноябре 1845 г. Григорович вспоминал о словах объявления, написанного Достоевским, испугавших цензуру: "Совершенно невинный, просто беззаботный ребяческий смех над всеми, над всем" ("Литературные воспоминания". М., 1985).
  
   ...житейской правдой - повесть "Деревня" (1846).
  
   ...сделался... писателем - перешел из Инженерного училища в Академию художеств.
  
   ...его первые произведения - рассказы "Петербургские шарманщики" и "Лотерейный бал" вошли в некрасовский альманах "Физиология Петербурга", СПБ, 1845; очерк "Петербургские углы" написан Некрасовым и помещен в том же издании.
  
   "Иные ждут тебя страданья, других восторгов глубина". - М. Ю. Лермонтов "Демон" (неточно).
  
   ...и такое описание крестьянского быта, на которое Л. Н. Толстой указывал как на единственно правильное и образцевое...- Толстой, в частности, отмечал в поздравлении Григоровичу в 1893 г. свои "умиление и восторг" от того, что "русского мужика... можно и должно описывать не глумлясь и не для оживления пейзажа, а... во весь рост, не только с любовью, но с уважением и даже трепетом" (Полн. собр. соч., т. 66. М., 1953).
  
   ...на свою дорогу...- Письмо Чехова от 28.III.1886 г.
  
   ...из той же области.- Автор имеет в виду критику Чернышевского и Щедрина (у последнего "жорж-зандовское происхождение его повествований" - в адрес Григоровича).
  
   "...дать им настояться".- Неточно из: А. Дружинин. Воспоминания о русском художнике Павле Андреевиче Федотове. СПБ, 1853.
  
   ...благодарным словом.- Общеизвестны заслуги писателя - автора статей о художественных выставках, устроителя их и организатора-мецената рисовальной школы и музея для выставок в центре Петербурга.
  

Другие авторы
  • Иволгин Александр Николаевич
  • Успенский Николай Васильевич
  • Полевой Николай Алексеевич
  • Цыганов Николай Григорьевич
  • Виноградов Анатолий Корнелиевич
  • Станиславский Константин Сергеевич
  • Цеховская Варвара Николаевна
  • Ренье Анри Де
  • Семенов Леонид Дмитриевич
  • Словацкий Юлиуш
  • Другие произведения
  • Фалеев Николай Иванович - Стихотворения
  • Гофман Эрнст Теодор Амадей - Церковь иезуитов в Г.
  • Хвостов Дмитрий Иванович - Хвостов Д. И.: Биобиблиографическая справка
  • Погодин Михаил Петрович - К характеристике Белинского
  • Печерин Владимир Сергеевич - Оправдание моей жизни
  • Белых Григорий Георгиевич - Григорий Белых и его книга "Дом веселых нищих"
  • Быков Петр Васильевич - С. И. Турбин
  • Бульвер-Литтон Эдуард Джордж - Кола ди Риенцо, последний римский трибун
  • Язвицкий Николай Иванович - Стихи, написанные по прочтении известия Генерал-фельдмаршала Князя Голенищева-Кутузова
  • Бичурин Иакинф - Кто таковы были монголы
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
    Просмотров: 382 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа