Главная » Книги

Лабзина Анна Евдокимовна - Воспоминания, Страница 2

Лабзина Анна Евдокимовна - Воспоминания


1 2 3 4 5

Но о искренности что ты мне скажешь?" - "И это необходимо, но надо делать с рассмотрением, к кому быть искренней, - а не ко всякому". - "Кого ж вы мне назначаете и с кем я должна быть откровенна?" - "К мужу и более ни к кому, к его матери, которая истинно вас любит, и она вам подаст совет добрый и полезный". - "Видно, я теперь совсем в другой школе: первое мое учение приносило сердцу моему радость и спокойствие, а нонешнее - делает скорбь и уныние. Еще вы меня научали терпеть и молчать, то сие последнее учение мне полезнее теперь будет. Ты - мой друг, и я тебя много люблю и почитаю, и более у меня ничего не спрашивай". Она заплакала и просила меня лечь, но я сказала: "Я спать не хочу и не могу". Пошла я посмотреть, спокоен ли мой муж, и нашла его покойно спящего на одной кровати с племянницей, обнявшись. Моя невинность и незнание так были велики, что меня это не тронуло, да я и не секретничала. Пришедши к няне, она у меня спросила: "Что, матушка, каков он?" Я сказала: "Слава Богу, он спит очень спокойно с Верой Алек., и она его дружески обняла". Няня, посмотря на меня очень пристально и видя совершенное мое спокойствие, замолчала, только очень тяжело вздохнула. Я, посидевши у окна, и мыслила, что - сама не знала: думала и о матери моей, живали она, но утешалась тем, что она не одна.
   В это время начинало восходить солнце, и я вспомнила мое спокойное время, в которое я сиживала на берегу с матерью моей или с няней, и какое я чувствовала тогда спокойствие, и сравнила с теперешним мучительным моим состоянием. Слезы невольно полились, и я сказала: "Не знаю, лучше ли вы сделали, давши мне мужа, и вывели меня из самого счастливого состояния и дали мне очень рано чувствовать горесть". Она, смотря на меня, сказала: "Успокойся, моя неоцененная, и вспомни: разве нет Бога, который внимает молениям сердца чистого и невинного? Поручай Ему все твои скорби - Он утешитель твой, Он даст силы и крепость к снесению всего неприятного, только верь и надейся и люби Его: Он любящих Его никогда не оставляет. Кажется, довольно утешения для сердца твоего, - не жалуйся на нас: мы никогда тебе не желали несчастия, а ежели бы возможно, то жизнию бы своей купили для тебя счастие. Сегодня к вечеру будет ваша матушка; старайтесь себя, сколько можно, успокоить, чтоб она не заметила горести вашей: вы ей можете ускорить и приближитъ смерть". В это самое время вошел мой муж. Я подошла с ним поздороваться и спросила, здоров ли он и как спал. Он у меня спросил: "А ты какова? Здорова? Пила ты чай?" - "Я не пью чаю, а мне дадут молока". Няня пошла приготовлять чай, а он сел подле меня. Я хотела ему показать, что я им интересовалась, и с веселым лицом сказала: "Я ходила тебя смотреть, покойно ль вы почиваете, и нашла вас в приятном сне с Верой Алек., и так я, чтоб вас не разбудить, ушла в спалъну". И вдруг на него взглянула: он весь побледнел. Я спросила, что ему сделалось? Он долго молчал и наконец спросил, одна я была у него или с нянькой? Я сказала: "Одна", - и он меня стал чрезвычайно ласкать и смотрел мне прямо в глаза. Я так стыдилась, что и глаз моих на него не поднимала. И сказал: "Я не знаю, хитрость ли это или точно невинность". Я посмотрела на него и заплакала. "Почему же вы думаете обо мне так? Какую я сделала против вас хитрость? Я, право, сему не учена, а что думаю, то и говорю". Я совсем не поняла, к чему он говорил. Между тем подали чай; я стала разливать и послала звать и племянницу. Она пришла, и я с ней ласкою поздоровалась. Напоивши их, пошла одеться. Няня мне сказала: "Не сказывайте вашему мужу, что вы были ночью у них". Я с удивлением спросила: "Для чего? Я не могу от него ничего скрыть. Я уж и сказала ему. - "Да не сказали ли вы, что я знаю?" - "Нет!" - "Дак я вас прошу - не говорите, ежели вы меня любите". Я взглянула на нее и сказала: "Боже мой, как вы все меня мучите! И я сама не знаю теперь, что мне делать; чему-нибудь надо быть такому, которого вы мне не хотите сказать, а я сама ничего не понимаю, да и вечно не пойму! Изволь - я тебе обещаю и не скажу, что ты знаешь, а тебя прошу, как друга: научай меня теперешней мудреной и скучной для меня жизни. Вам бы должно прежде меня научить, как жить с мужем, да потом выдавать. Вы до того меня довели в короткое время, что я не знаю, что я и что делать!" Она заплакала и сказала: "На кого вы жалуетесь? На мать? Ту, которая вас много любит и которая ничего не щадила для вас? Может ли человек предвидеть, что с ним будет? О, ежели бы была известна вперед участь всякого человека, то не было бы несчастных! А всякий человек должен быть готов на всякие кресты, и все надо с покорностью сносить. Нельзя пользоваться все сладким, - надо вкусить и горького. Будьте тверды - вас Бог не оставит".
   И так день прошел. Настал вечер, и мать мою привезли в жестокой слабости, принесли в комнату и положили на приготовленную для нее постель. Лекарь уже у меня ее дожидался, и, давши ей лекарства, она приободрилась несколько, а мое сердце успокоилось, что я с ней. И с тех пор время мое было в заботах о больной. Я просила мою добрую свекровь, чтоб она упросила моего мужа, чтоб он позволил мне быть при матери моей и не сердился бы на меня за мою любовь к ней. Она спросила меня: "Разве он тебе запрещает, мой друг?" Я слезами отвечала. Она обняла меня и сказала: "Будь спокойна и люби меня, и будь со мной чистосердечна. Я тебе буду доставлять всевозможные радости, какие я только могу".
   Мать моя день ото дня становилась хуже и видимо приближалась к смерти. Последнюю неделю ее жизни я не отходила от нее: и день, и ночь была возле ее. Накануне ее смерти, поутру рано, она посмотрела на меня и сказала: "Как ты, мой друг, переменилась. Непростительно тебе так себя убивать. Ты давно была приготовлена со мной к вечной разлуке, я от тебя не скрывала, что жизнь моя недолга, и самое это и понудило меня, чтоб отдать тебя замуж. Я не знаю, какова твоя будет жизнь, но какова б она ни была - не сетуй, моя любезная, на меня!" Я бросилась ее руки целовать и только рыдала. "Мне кажется, муж твой горячего ндраву, да, может быть, и еще есть что-нибудь в нем, которого я прежде не заметила. Но дело сделано. Одна моя надежда на моего друга - на мать его; и я ее просила и уверена, что она одна может тебя поддержать и слабую твою юность. Будь только добродетельна, кротка и терпелива, сноси все без ропота-ния на милосердного Отца нашего. Моя любовь к тебе велика, а Его и сравниться не может. Когда я, по любви своей, тебе ни в чем не отказывала, то может ли Он тебе отказать в своем милосердии, - только люби Его и будь во всем послушна. Ах, мой милый друг! И мужа надо любить и сносить его слабости... Не могу больше говорить, - дух занимается..." Я ей сказала: "Будьте спокойны, - я буду счастлива". Она, помолчавши, сказала: "Костентиновна с тобой не поедет, потому что муж твой не хочет ее иметь, но ты воле его не противься". Я со вздохом сказала: "Боже мой И последнего друга от меня отнимают! И так я буду во всем мире одна: без помощи, без советов! О, мать моя! думали ли вы когда-нибудь, что я, будучи молода и неопытна, и буду оставлена сама себе? Но успокойся, милая матушка, я буду жить и одна по твоим наставлениям и не забуду тех правил, которые вы мне давали". Она так была слаба и горька, что и слез у нее уж не было. Входит моя свекровь, и мать моя, меня взявши за руку, отдала ей и только сказала: "Вручаю Богу и тебе. Будь ее другом и наставником юности ее!" Муж мой входил редко, отговариваясь делами. Вечером она сказала няне, чтоб послать по-ранее к духовнику, чтоб после ранней обедни ее исповедать и приобщить Она спросила: " Разве вы чувствуете что-нибудь?" Она отвечала: "Конечно, мой друг, я очень скоро с вами расстанусь". Няня заплакала. Мать моя посмотрела и сказала: "Не плачь! Ты будешь покойна за все твои услуги, любовь и дружбу". Она отвечала:" Можно ж мне быть покойной, потерявши ту, которая была мне не госпожа, а мать и ценила мои малые услуги и почтила именем друга? Где ж я найду это благо, которое у меня отнимается навеки? И не будет душа моя покойна до гроба; хоть бы я этим была утешена, чтоб могла быть еще полезна оставшейся дочери твоей! На край бы света за ней пошла, оставила бы мужа и детей, но и этого лишают меня!" Она отвечала: "Сего уж сделать нельзя. Я бы сама этого хотела. Теперь поздно поправлять испорченное, а предоставить Богу: Он один может все поправить" . В это самое время вошел муж мой и сказал няне, чтоб она вышла со своими глупыми слезами. Мать моя сказала: "Не тронь ее, мой друг, и прости: она расстается с двумя друзьями: с одной вечно, а с другой - хоть и временно, но надолго. В ее горесть никто не может войти, кроме меня. Эти слезы не льстивые - я ее знаю и очень ценю ее дружбу и услугу. Оставьте ее при мне, пока я жива. Прошу вас и после меня ей сделать всевозможное успокоение и заклинаю вас не огорчать ее и дать ей хоть сколько-нибудь пожить с оставшейся юностью. Это самое ее облегчит, и мой прах успокоите!" Муж мой очень был недоволен сим, но обещал исполнить ее волю и вышел вон. Вечером меня позвали ужинать именем мужа. Я пошла и села за стол, но есть я ничего не могла. Отужинавши, подошла проститься с мужем, который мне сказал: "Скоро ты потеряешь мать: она худа, но уж кончатся скорее слезы твои, которые мне становятся несносны". Я пришла к больной и села. Свекровь моя не отходила от нее. И целую ночь она мало очень говорила и как будто спала, только по временам читала молитвы. Настало утро, и в шесть часов пришел духовник, исповедал и приобщил, и особоровал. После сего мать моя была покойна, но просила, чтоб духовник к ней поскорее пришел. И как он вошел, то она просила, чтоб ей прочитал отходную, и велела себя посадить и поставить перед себя Распятие и просила свекровь мою, чтоб она меня отвела и поставила так, чтоб меня ей было не видно. Кончивши все, подозвала меня и брата, поцеловала нас и благословила; свекровь мою поцеловала и няню и всех людей призвала, и всех благодарила за верность и послушание. После всего сего она легла и начала молиться и уж более никуды не смотрела, как на Распятие. Тогда было июля 21-е число 1772 г, десять часов утра. Перекрестилась три раза и что-то сказала невнятно, вздохнула, - и этот вздох был последний, но на лице не было никакого прискорбия. Я, смотря на нее, и не воображала, чтоб я так скоро ее потеряла, но свекровь моя подошла ко мне, обняла, взяла за руку и сказала: "Ну, мой друг, все кончилось: ее уж нет!" Я вырвалась и бросилась на тело, обливала лицо и руки ее слезами, кликала ее... И меня насилу оторвали от тела и унесли в другую комнату. Я не знала, что я и где я. Слезы остановились, лихорадка жестокая сделалась, а к ночи жар и бред. Поутру, на другой день, опомнилась, и первое слово было: " Где мой оставшийся друг?" Свекровь моя сказала, что она тотчас будет. И в самом деле, она пришла. Такая у ней на лице горесть была, что я смотреть на нее не могла. И, подавши ей руку, только сказала: "Она нас оставила, все кончилось!" И туг пошли у меня слезы и облегчили стесненное мое сердце, и я просила свекровь мою, чтоб позволили мне сходить к телу. Муж мой вошел и сказал, чтоб меня не пускать, но мать его сказала ему: "Это невозможно, чтоб она не была у тела своей матери! Войди в ее горесть: она в ней все потеряла; у ней редкая была мать, - пусть она у тела облегчит горесть свою; оставь, мой друг, ее на мое попечение, - я, конешно, ее сохраню, и будь уверен, что она мне очень дорога: это залог, вверенный мне дружбой, и теперь моя жизнь соединена с ее жизнию, и ее спокойствие - собственное мое спокойствие, и покойная - мой друг и благодетельница - для меня еще живет в дочери ее и сыне, который мне также дорог". Тут привели и брата ко мне, он бросился меня обнимать и с горькими слезами сказал: "Ты больна? И ты также меня оставишь, как маменька?" Я встала для него, хотя и насилу на ногах держалась, и сказала:" Не плачь, мой друг, я здорова, это не болезнь, но горесть принудила меня лечь в постель". Муж мой смотрел на все это очень неприятно и, подошедши, сказал своей матери: "Делайте что вам угодно, а я займусь приготовлением лошадей и всего нужного - везти тело в деревню". Вторая моя мать не отходила от меня. Принудя меня выпить чашку чаю, пошла со мной к телу и с братом. Вошедши, я зарыдала, увидя ее бездыханну, целовала руки ее и села подле стола, на котором она лежала. И вся моя будущая жизнь представилась в самом неприятном виде, и я себя видела с сиротой братом моим одних в целом мире, беспомощных. Кто нас утешит, кто даст советы, к кому я прибегну? И с этими горестными мыслями целый день сидела на одном месте, сколько меня ни уговаривали отойти.
   К вечеру собрались нищие и бедные, ею облагодетельствованные, и такое было стечение, что в комнате места не было, и такой был стон, что ужас наводило. Под окнами все ночевали, узкая, что поутру повезут тело. Поутру на другой день приносят мне записку из тюрьмы, в которой просят, чтоб я испросила у начальника последней милости для них: чтоб позволено было телу их матери поклониться. Я поехала сама к начальнику, человеку доброму и любящему нас. Как скоро я вошла к нему в комнату, он горько заплакал и удивился моему приезду в такое время и, скоро узнал причину, сказал: "Я сделаю вывоз тела обшей матери и благодетельницы великолепным: я сам буду с несчастными у вас, которые неутешны по потере своей благодетельницы". Как скоро я приехала домой, то уж начали приготовлять лошадей, и через два часа было все готово. Отпели мою мать и стаж выносить, ставить на роспуски. И только что отворили ворота, то сделался страшный шум, и стон, и бряк цепей, и все бросились к гробу, и упали на землю, и закричали: "Прости, наша питательница и мать! Оставила ты нас, осиротевших, бедных! Боже! прими наше сердечное моление и успокой душу ее!" Во дворе не было и места от бедных и нищих, и насилу могли вывезти тело за теснотой. И сия церемония и бряк цепей продолжались пять верст. И как начальник остановил гроб и велел им последний раз проститься, - то я не могу изобразить этого ужасного стону и крику, который они произнесли в один голос, и многие не могли стоять - и упали. Сам начальник не в силах был ничего выговорить Муж мой выскочил из кареты и, подошедши к начальнику, просил его, чтоб кончить поскорее. Он ему сказал: "Не удивляйтесь сему и не спешите их, несчастных, оторвать от гроба той, которая их называла друзьями: они все потеряли, что их несчастную жизнь услаждало! Дайте им опомниться, я уведу их и дам вам покой. Вы его найдете, а они - нет!" Я сидела, или, лучше сказать, лежала в коляске. Они бросились ко мне, целовали мои руки и ноги и крычали: "Дочь нашей благодетельницы, не оставь нас, насчастных, пока здесь! Но и тебя от нас отнимают, и не останется никого, кто б облегчил нашей участи!" Я насилу могла приподняться и сказала: "Вы, мои друзья, не будете оставлены. Это будет приказано приказчику, и мать моя, умиравши, об вас пеклась. Костентиновна будет все то делать, что для вас надо". Мать моя за два дни до своей смерти дала мне 500 рублей на собственные мои расходы. И они были со мной. Я вынула 300 и отдала им. Они отдали начальнику и сказали: "Береги ты, наш отец, на наши нужды". - "Дайте же нам последний раз проститься!" Свекровь моя им сказала: "Поберегите, друзья, оставшую дочь ее, которая последние силы потеряла!" И так мы поехали, и они вслед крычали: "Поберегите оставшуюся дочь матери нашей. Да будет с нею благословение Божие!"
   За сорок вера встретили тело крестьяне, которые остановили лошадей и несли гроб на руках до самой деревни. С каким унынием и горестию я смотрела на всю эту церемонию! Что за отчаяние на лицах крестьян я видела: кто рыдал, кто и плакать не мог, а глухие стоны слышны только были! Наконец погребли тело, и весь этот день вся деревня была как точно пустая: никто не показывался на улице, только ходили в церкву на гроб делать поминовение. На третий день пришел приказчик к мужу моему с крестьянами, где мать его и я были. Он бросился в ноги, зарыдал и сказал: "Тебе вручаем нашей матери право над собой Сделай распоряжение и наставь нас, что нам делать? У нас остались господа, но малолетные; одного здесь нет, а другой тебе вручен, которого будет воспитать наша добрая барышня, - и она, конечно, нам даст доброго господина: как ее воспитали, так и она его будет воспитывать". Муж мой сказал, что все останется на том основании, как и прежде было. "Я оставлю после себя опекуна, к которому вы должны относиться обо всем". И пошли вон.
   Мы жили в деревне две недели, и мне хотелось прожить шесть недель, но муж мой сказал, что "и без тебя отправят поминовение дядя и тетка" (которые тут жили). Итак, велели приготовлять лошадей, чтоб на другой день выехать. Я пошла проститься с дядей. Они, увидя меня, всю в слезах, узнали, что завтра мы рано едем. Тетка горько заплакала и сказала: "Ну, мой милый друг, поезжай, Господь с тобою! Это для тебя еще первый раз, что ты прекрасное время не будешь жить в тихом нашем убежище, а будешь пользоваться городскими весельями, к которым ты еще не привыкла. Но надо, моя милая, ко всему привыкать и не надо огорчаться. Муж твой сам больше любит общество, нежели уединение, то и тебе тоже надо любить и так жить, как ему угодно. Не привыкай делать частые отказы мужу, а скорее - соглашайся с ним: никакой муж не будет требовать того, чего б ты сделать не могла. Еще тебе скажу: муж твой приходил вчерась ко мне и просил, чтоб под каким-нибудь видом оставил здесь твоего друга - Костентиновну. Я ей уж и сказала; она хотя и с горестью, но согласилась. И тебя прошу: будь благоразумна и не проси, чтоб она ехала с тобой. Надо непременно с покорностью подвергнуть себя всем опытам, которые на тебя налагает муж. Самым твоим послушанием и повиновением ты выиграешь любовь его к себе. Лучше тебе скажу: он и нам дал знать, чтоб мы остались лучше здесь. Это видно, что он хочет тебя ото всего отдалить, что может напомнить о матери твоей. Вижу, что тебе горько, и участвую в твоей горести, но, друг мой, ты уж должна жить под его законами. Мы сами так делали для мужей; ты уж знаешь, сколь долг твой велик и священ к мужу, то ты, исполняя его, будешь исполнять и закон Божий. Главная твоя должность будет состоять в том, чтоб без воли его ничего не предпринимать. Вторая твоя должность - любить и почитать мать его и во всем требовать от нее советов и быть к ней искреннею; она добра и умна, и будет тебе давать правила те, которые и мать твоя, покойница, давала. Старайся, как можно, время свое не убивать и не быть в праздности. Ежели тебе будут предлагать книги какие-нибудь для прочтения, то не читай, пока не просмотрит мать твоя. И когда уж она тебе посоветует, тогда безопасно можешь пользоваться. Не будь дружна с племянницей его и не открывай своего сердца ей, и что она будет с тобой говорить, и ежели тебе покажется сумнительно или неприятно, то сказывай тихонько матери. Ко всем его родным старайся быть ласкова и учтива, хотя б они к тебе и не таковы были хороши. Не требуй от мужа насильно любви к твоим родным; довольно для нас твоей любви, и не огорчайся, ежели ты увидишь или услышишь, что он будет отзываться об нас при тебе невыгодно: оставь это и не защищай; поверь, мой друг, что я это опытом все знаю, что теперь тебе говорю. Поступай по сим правилам и веди себя так, чтоб совесть твоя ничем тебя не укоряла, - то ты будешь Богу любезна, который тебя во всем защитит и не оставит. Ежели захочешь узнать об нас, то спросись у мужа, велит ли он тебе к нам писать, и, написавши письмо, показывай ему или свекрови, чтоб и в этом ты себя оправдала. Но ежели, по каким-нибудь причинам, нельзя тебе будет писать, то не тревожься: мы всегда будем уверены в твоей любви к нам и мы о тебе всегда будем знать; но ты не предпринимай тихонько к нам писать, не делай никакой от мужа тайны, а лучше проси свекровь твою, - она может лучше придумать, как сделать".
   Я все слушала и наконец сказала: "Какую вы мне сказываете тяжкую должность! Для чего вы прежде моего замужества все это не сказывали? Что за закон, вышедши замуж, - и лишиться всего любезного? И как будто я и не должна уж уделять любви моей к моим родным! Для чего ж я ему не запрещаю любить? Ежели б он не любил своих ближних, я б худых об нем была мыслей. Вот что вы со мной сделали: сами меня с собой разделили! Уж мне бы гораздо было легче уехать скорей от вас: пусть бы нас разделяла отдаленность и необходимость видеться с вами! Но я все ваши наставления исполню; но тягость с сердца моего вы снять не можете, - это не в моей и не в вашей власти!" Тетка моя встала, обняла меня и сказала. "Теперь пора уж нам с тобой проститься, мой кроткий ангел! Да благословит тебя Господь своею милостью и терпением!" Дядя ничего не мог говорить и сидел все это время, опустя голову. Я поглядела на него и увидела текущие слезы по щекам, бросилась к нему: "Не плачьте обо мне: я буду счастлива, только молитесь за меня!" Он только что прижимал меня к себе и обливал слезами. Тетка меня насилу оторвала от него и сказала: "Лучше благословляй ее, а не делай ей горькой разлуку". И так я ушла домой.
   Вместо того что положено было ехать поутру, мы поехали в ночь, как все спали, и никто нашего отъезда не видал, кроме моей бедной и горькой няни, которая, прощавшись со мной, была больше мертва, нежели жива, на лице страшная была бледность. Она и плакать не могла, и я видела, что она шаталась и насилу держалась на ногах; глаза были мутные и дикие, и я жестоко боялась самых дурных последствий. Муж ее подошел ко мне и сказал: " Прости, наша милая и кроткая душа! Дай Бог, чтоб ты была счастлива, сколько мы тебе желаем! Пойдем, жена, и не будем ее больше тревожить!" Прибежал мальчик-пастух с крыком: "Дайте мне с ней проститься! Ежели не дадите, то я умру!" Муж мой не хотел было, но свекровь сказала: "Это стыдно, отнимать от нее последнее удовольствие. Мне больно видеть твою нечувствительность к ее страданию!" Я в это время оглянулась и увидела мою бедную няню, лежащую без памяти середь двора. Я закричала: "Пустите меня, Бога ради, последний раз ее обнять! Я самым этим возвращу ей жизнь!" Свекровь моя подошла со мной к ней и привели ее в чувство, но она говорить не могла. Я ее поцеловала и сказала: "Береги себя для меня" - и подкликала пастуха и просила его, чтоб он пошел к дяде и дожидал, как проснется тетка, и сказал бы ей, чтоб она взяла больную к себе и утешила б ее, и сохранила б; это сделают не ей, а мне и тем докажут мне свою любовь; и чтоб непременно уведомили меня через нарочного, в каком она будет состоянии.
   И так отправилась я из мирного моего убежища с полным сердцем горести и больше уж не была.
   Приехали в город, начались веселья у нас в доме, в которых я не могла участвовать. Племянницу свою взял к себе жить. Днем все вместе, а когда расходились спать, то ночью приходила к нам его племянница и ложилась с нами спать А ежели ей покажется тесно или для других каких причин, которых я тогда не понимала, меня отправляли спать на канапе. Я же, так как не могла еще и опомниться от потери моей, рада была, что я одна и могу на свободе мыслить и рано вставать, по привычке моей, чего мне муж не позволял и велел не ранее с постели вставать, как в одиннадцатом часу. И для меня это была пытка и тоска смертельная - не видеть восходу солнца и лежать, хотя б я и не спала. И эта жизнь меня довела до такого расслабления, что я точно потеряла сон и аппетит, и ни в чем вкусу не имела, сделалась худа, желта, и в таком положении была недели четыре. Свекровь моя сокрушалась обо мне и сама сон потеряла, и в одну ночь захотелось ей посмотреть, сплю ж я. Вошедши очень тихо, нашла меня лежавшую на канапе, а мужа моего с племянницей; она, придя, задрожала и вышла юн. На другой день пришла ко мне, потому что я уж и встать не могла от боли головной. И как осталась со мной наедине, то спросила у меня, почему я сплю на канапе. Я отвечала: "Мне сказано, что тесно Вере Алек, и беспокойно, то я и оставляю ей быть покойной, не думая о себе". Она заплакала и укоряла меня неискренносгию моей, что я ей до сих пор ничего не говорила. Я ей отвечала, что я сочла сие лишним. - "Да я бы вас просила, как мать и благодетельницу мою, чтоб вы оставили меня здесь, когда поедете в Петербург. Я ни на что вам не надобна, а для других я могу еще быть полезна; и уверяю вас, что не буду и жаловаться на вашего сына, а буду винить себя, что я не умею ни любить, ни угождать мужу. Какая вам брег радость видеть в мучении ту, которую вы любите и которая никакого худа вам не сделала и могла бы любить сына вашего, ежели бы он захотел? Сделайте милость, отвезите меня в деревню, чтоб я там умерла в глазах друзей моих! И вы, конечно, не откажете в последней милости побыть со мной; мне очень приятно вас всегда видеть, и я вас не меньше люблю моей матери. Вспомните, что при смерти матери моей я вам вручена и, кроме вас, в мире никого у меня нет: родные мои и друзья все от меня отдалены и разлучены со мной" Она горько плакала и сказала: "Что ж ты, мой друг, так себя убиваешь? Бог милостив, все может поправить! Будем молиться и надеяться. Мне кажется, муж тебя любит; иначе на что ж бы ему и жениться? Его никто не принуждал!" -" Мудреная для меня эта любовь! Не все ли так любят там, куда он меня везти хочет, и не это ли воспитание, которое называют лучшим и просвещенным? На что вы меня вывели из моего блаженного состояния и дали так рано чувствовать горести сердечные? Вы знали меня коротко, и знали, что я жила среди друзей и их любовью возрастала и веселилась. Что ж теперь со мной будет? Ах, как бы я желала соединиться с моей почтенной матерью! Одно еще есть, которое заставляет биться сердце мое - любовь к брату, который во мне все видит. Посмотрите за ним, милая матушка, и не давайте хоть ему чувствовать потерю всего!" Она обняла меня и сказала:
   "Успокойся же, моя неоцененная дочь и друг! Ты во мне все найдешь, я все буду с тобой разделять!" И тот день она от меня не отходила
   К вечеру сделался у меня жар и бред, и, говорят, ничем больше не бредила, как звать мать мою и всех моих друзей, чтоб они меня взяли к себе Свекровь моя сидела целую ночь в страхе и даже в отчаянии возле меня, а муж мои уехал на рудники Поутру позвали штаб-лекаря, который сказал, что у меня жестокая и опасная горячка, и он сумневается, перенесу ли я Свекровь бросилась на колени перед ним "Спасите, Бога ради, и употребите все способы к выздоровлению ее! Вы - друг ее матери, и надо вам знать причину болезни ее сильное потрясение во всей, сделанное потерей матери ее, и отлучение друзей сделало эту болезнь" И я была двадцать дней без надежды! Свекровь моя послала в деревню, чтоб привезли няню и чтоб дядя с теткой приехали И я была окружена моими друзьями и не чувствовала, сколько я им делала горести! Исповедовали меня и приобщали Святых Тайн В двадцать первый день я пришла в память, и первое, что представилось мне, - это была няня, и я подумала, что это сон, вздохнула и закрыла глаза На другой день я и слышать стала, и понимать, что говорят Лекарь сказал, что теперь есть надежда к жизни. И, признаться, мне очень неприятно было сие слышать я с радостию бы тогда оставила сей свет. Увидела я и мужа моего, сидящего в ногах и плачущего горько Меня так это тронуло, что я силилась поднять руку и подать ему Он приметил мое движение, подошел ко мне Я посмотрела на него, взяла его руку и прижала к сердцу Он упал на колени и зарыдал Мать моя и родные его уговорили, чтоб он не возобновил моей болезни своей скорбью. И так уж я узнала, что все любезные моему сердцу со мной Спросила о брате, которого ко мне тотчас и привели Он обнял меня и спросил "Теперь уж ты не умрешь, и Саша твой не будет сирота''"
   Итак, выздоровление мое было очень медленно два месяца я не могла сама ходить, худоба была страшная, и желчь по всей разлилась, и кашель был сильный Лекарь опасался чахотки, однако время от времени становилось лучше, и в декабре 1772 г я была уж совсем здорова Муж мой во все это время очень мало отлучался от меня, и меня его заботы обо мне много успокаивали, и я, сколько могла, старалась ему показать мои чувствия с какой я радостию принимаю его услуги и сколько я благодарна ему Свекровь и все мои родные радовались моему спокойствию и совершенному выздоровлению Дядя с теткой уехали в деревню, а няню свекровь моя не пустила и так она с радостью осталась при мне В один день я спросила у свекрови "Где Вера Але?" Она мне сказала "Не говорите об ней мне я не хочу ее видеть!"
   Но недолго продолжалось мое спокойствие Вечером я сидела в своей комнате, читала Муж мой пришел ко мне и очень ласкал меня и спросил "За что ты сердишься на бедную Веру Але?" Я ему сказала напрасно он думает, чтоб я на нее сердилась "Я даже у вашей матушки спрашивала об ней, она приказала мне замолчать и не поминать об ней, сказавши, что я ее видеть не хочу, то вы спросите у ней причину, чем ее Вера Але прогневала, а я даже не знаю, давно ли она у нас не была и почему" Муж мой сказал "С самого начала твоей болезни она была прибита и выгнана ни за что моей матерью" Меня чрезвычайно удивило сие "Зная кротость и добрый ндрав моей свекрови, удивляет меня очень сказанное вами, и без причины матушка не поступила бы с ней так жестоко, а более тем, что она любимая была ее внука Вы б постарались узнать причину и заставить у матушки просить прощения" Он мне сказал, чтоб я это сделала и просила б за нее, чтоб позволено было ей жить у нас до нашего отъезда Я сказала, что мне запрещено об ней говорить, то я и не смею Он посмотрел на меня очень сердитым видом и сказал "Я требую, чтоб это было исполнено, иначе не получишь от меня ни любви, ни ласки, и опять все будет от тебя отнято Я сейчас еду к ней и ночь там проведу приятнее, нежели здесь Ты думаешь, я не знаю, что это твои затеи?" Я, заплакавши, отвечала, что в мыслях моих не было, об чем он мне говорил "И вы сами же мне сказываете, что в мою болезнь она выгната, то могла ли я тут участвовать?" Он, ни слова не говоря, уехал. Свекровь моя дожидалась нас долго и, не дождавшись, вошла ко мне и, увидя меня одну и расплакану, стала спрашивать. Я ей все рассказала. Она было разгорячилась, но я сказала "Что ж вы со мной сделаете и опять отнимете спокойствие. Ведь он будет же к ней ездить, он и сегодня хотел там ночевать, - то я не знаю, лучше ли вы сделаете? Люди могут разгласить о его поведении, то вам же неприятно будет. Ах, любезная матушка, на что вы торопились меня сделать несчастной, не узнавши прежде его характеру? К несчастью моему, я вижу, что у него нет ничего святого. Я боюсь, чтоб он и к вам не потерял уважения, тогда что вы будете делать? Находите теперь средства спасать меня, сколько можно". И я уж не знаю, как и что было, но через несколько дней явилась Вера Але и совсем жить до нашего отъезду, а моя жизнь была вся в страданиях. Муж мой приставил за мной смотрительницей свою племянницу, чтоб без нее нигде не была и ни с кем ничего не говорила, думая, что я буду жаловаться. Но у меня и в намерении не было сего. Свекровь моя ей велела, чтоб она только день с нами была, а после ужина тотчас приходила бы в ее комнату. Но и в день, где мы сиживали одни, бывали такие мерзости, на которые невозможно было смотреть. Но я принуждена была все выносить, потому что меня не выпускали. Я от стыда, смотря на все это, глаза закрывала и плакала. Наконец и плакать перестала. Я твердое предприняла намерение не жить с моим мужем, а остаться в Сибири, но я молчала до тех пор, пока не собирались
   Наступил Великий пост, и я, по обыкновению моему, велела готовить рыбу, а для мужа мясо, но он мне сказал, чтоб я непременно ела то же, что и он ест. Я его упрашивала и говорила, что я никак есть не могу, - совесть запрещает, и я считаю за грех. Он начал смеяться и говорил, что глупо думать, чтоб был в чем-нибудь грех. "И пора тебе все тупости оставлять, и я тебе приказываю, чтоб ты ела!" И налил супу и подал. Я несколько раз приносила ложку ко рту, - и биение сердца и дрожание руки не позволило донести ко рту; наконец стала есть, но не ср ела, а слезы, и получила от мужа моего за это ласки и одобрение; но я весь Великий пост была в беспокойстве и в мученье совести. Настало время приготовляться к дороге, и положено было по последнему пути доехать 600 вера, где жили его сестра и зять, и чтоб тут встретить праздник и прожить до просухи. Племянница с нами же просилась и со слезами его упрашивала, и говорила, что она без него умрет. И он ей дал слою, что с ней не расстанется. Родные мои съехались, узная так скорый наш отъезд.
   В один вечер мужа моего не было дома. Я пришла к свекрови и сказала, чтоб они ничего моего не укладывали. "Я с ними не поеду, хотя мне и нелегко сие сделать. Но божусь вам, что сил моих недостанет к перенесению всех мерзостей! Я столько молода, что боюсь себя, чтоб не увериться, что нет ни в чем греха и ни в чем себе не отказывать. Что ж тогда со мной будет? И каково вам будет смотреть на стыд вашей дочери и сына? Это вас может убить. Я вижу, что он будет показывать обо мне сожаление, но не верьте. Пусть он наслаждается совершенным спокойствием! Уверяю вас, что не буду никому жаловаться, и все будут думать больше обо мне и винить меня по молодости моей. Я же знаю, что вы достатку не имеете и жалованье малое, то я вам дам верющее письмо к Демидову, от которого вы получите из шестнадцати тысяч половину. Более я ничего для вас сделать не могу, а вы мне сделаете вечное спокойствие и докажете, сколько вы милостивы ко мне, что без прекословия и без огорчения оставите ту, которая вас никогда не перестанет любить и почитать и называть своей доброй матерью. Теперь он может исполнить свое обещание, данное Вере Ал., чтоб никогда с ней не разлучаться. За что же вы хотите меня мучить? Я, кроме моей любви и почтения, вам ничего не сделала, но прошу вас ему за меня не выговаривать, чем докажете мне последнюю вашу любовь. Пусть он думает, что я его не люблю, в чем я и признаюсь вам. Не вините меня, что я столь чистосердечно с вами говорю. Вы сами меня оправдаете, что такого мужа любить невозможно. Вы мне скажете, что я могу себя принудить любить. Этого невозможно. Я вам и льстить не хочу таким манером: никого нельзя заставить любить. Вот, моя почтенная мать, я вам все сказала, что было в сердце моем, и нарочно говорю при моих родных, чтоб решение мое и им было известно". Они все стояли как деревянные, а свекровь моя села и молчала, только плакала. Первый дядя мой начал говорить, что он не одобряет моего поступка и чтоб я вспомнила данное матери моей слово при конце жизни ее, "что все будешь выносить и терпеть". "И ты знаешь ли, мой друг, против кого ты идешь? - против Бога. И можешь ли ты разорвать те узы священные, которыми ты соединена навеки? И кто тебе дал сие право располагать твоею участью? Тебя всегда учили предаваться на волю Спасителя нашего и в Нем одном искать своего утешения и крепости сил твоих. И почему ты знаешь, оставя мужа твоего, будешь ли ты спокойна и счастлива, и не станет ж совесть твоя тебя укорять? И чему ты подвергаешь свою молодость? - стыду и нареканию. И твои родные будут слышать и страдать. И ты обеспокоишь прах родителей твоих. Думаешь ли ты, что они не будут страдать, видя тебя нарушающею все должности брака? Это одно должно быть для тебя ужасно, и правосудие Божие постигнет тебя. Разве ты думаешь, что ты одна в свете терпишь так много? Поверь, моя любезная, гораздо несчастнее и хуже есть супружества, и есть такие жены, которые оставлены самим себе, без друзей, без подпоры, а к тебе еще милосерд Создатель наш - дал тебе друга истинного в свекрови твоей, - и ты еще жалуешься!" Мать моя вдруг бросилась перед меня на колени: "Умоляю тебя прахом матери твоей и моей горестью: не веди старость мою во гроб с мучением! Я тебя уверяю, что не поедет с вами Вера Але. Ежели он будет усиливаться и я не буду в силах чего сделать, то обещаю тебе не ехать с ним и с тобой остаться здесь". И я сама бросилась к ней и с горькими слезами обещала ее не оставлять. Дядя и тетка меня обнимали и благословляли за доброе намерение. И так все успокоились, кроме меня.
   Осталась одна неделя до нашего отъезду, и муж мой пришел к матери, поцеловал у ней руку и сказал: "Я вас хочу просить об одной вещи, в которой не откажите мне". Она сказала: "В возможном никогда не откажу". Он начал просить, чтоб Веру Але. взять с собой, которая столько к нам привязана. Она отвечала, что этого сделать нельзя и не годится ее везти от матери, которая стара и слаба. "Я думаю, она и сама не согласится оставить мать". Он сказал: "Только вы позвольте, а у матери уж я выпрошу". Свекровь моя сказала, что она не позволяет. Он сказал: "Ежели вы не соглашаетесь, то я сам решусь взять: она может там найти свое счастье и за хорошего человека выйти замуж". Мать моя сказала: "Я тебе не могу запретить; ежели уж ты прямо говоришь, что без нее не поедешь, то и я тебе объявляю, что я остаюсь здесь и жену твою с тобой не пущу; она без меня нигде не может жить. Вот тебе мое решение, и знай, что оно твердо!" Муж мой вышел очень рассердившись, и что-то они говорили с племянницей очень долго, и она вышла расплакавши. Мать моя послала за ее матерью и спросила у ней, разве она соглашается отпустить дочь свою с дядей? Она отвечала, что ни под каким видом не отпустит. "И с какой стати ей ездить везде с дядей, оставя мать в старости!" Позвали племянницу и, увидя, что она расплакана, спросили, отчего она так горька, и мать ей сказала, чтоб она и не думала о своих пустых затеях и сейчас чтоб собиралась ехать с ней домой. И так ее увезли. Вечером мой муж у меня спрашивал, знаю ли я решение матушки? Я сказала: "Знаю". - "И ты с ней останешься?" - "Я вам не хочу лгать, что я без нее никуды не поеду, иначе как разве крайность меня заставит". Он усмехнулся и сказал: "Я знаю, для чего ты здесь с удовольствием остаешься: у тебя был жених прежде меня, за которого тебе хотелось и тебя не отдали, а ты и до сих пор его любишь, то, конечно, тебе и приятно здесь остаться". - "Я вас уверяю моей искренностию, что я сего не знаю жениха, а кто вам сказал - тот солгал, и как вы могли поверить и утвердиться на этой лжи! Вы спросите у матушки вашей обо мне: она лучше меня знает, нежели другая кто. Я знаю, кто вам сказал: она судит и говорит по своим чувствам, но я ничего не боюсь - совесть моя чиста пред Богом и перед Вами. В том только я буду всегда виновата, что не отступлю от правил вашей матушки и буду поступать так, как она прикажет, бывши уверена, что она не пожелает зла сыну и дочери". Он, рассердившись, ушел со двора.
   Как бы то ни было, но мы собрались и отправились в путь, и я не помню, как рассталась с моими друзьями. Бедная моя няня и ходить не могла - так ее горесть ослабила. Наконец мы приехали к его зятю и сестре, которые нас приняли очень хорошо, и я их любви и ласки никогда не забуду, особливо зятя, который, видя мою молодость и простоту, старался всю ласку мне показать и мужу моему говорил: "Люби ее и береги, она тебе будет жена добрая и послушная". И точно, муж мой начал делаться время от времени лучше и ко мне ласковее, и я его начала любить. В четыре месяца, которые мы тут прожили, я от него косого виду не видала, и любовь моя час от часу к нему умножалась, и он это видел; и добрая моя свекровь радовалась, видя начинающуюся нашу жизнь счастливую. Я столько радовалась своему спокойствию, что и родных своих, и друга моего уж не с такой горестью вспоминала, а иногда жалела только о том, что они не видят моего благополучия. Брат мой меня чрезвычайно утешал своей привязанностью, и все его чрезвычайно любили, и муж мой столько его любил, что более и требовать было нельзя, а о матушке и говорить нечего. И его к ней привязанность была велика.
   Оттуда мы поехали в Олонец. Приехавши, мужа моего откомандировали на Медвежий остров, и я от него не отстала. Ехали морем, заезжали к Соловец. чудотворц. Приехавши на остров, я - женщина одна и без девки, но любовь моя к мужу все препятствия и скуки превозмогала. И дорога была очень беспокойна: шли в одном месте пешком 12 верст, лодки люди на себе тащили, по мхам, называемым "тундра" (сверху мох, а внизу вода), то по колено ноги уходили в воду, и я с радостию все трудности делила с ним! А сей трудный вояж был по причине больших порогов, через которые никак нельзя было ехать в лодках. И я чрезвычайно утешалась, вида мужа моего обо мне заботившегося, и в некоторых местах, где уж очень было дурно идти, он сам меня на руках нес. И жили мы на острове девять месяцев, и я ни разу не поскучала, евши гнилой хлеб, пивши соленую юлу, стиравши сама белье, и варила на всех рыбу. Учитель мой был один старик из работников, который оставался со мной, пока выучил меня всему. И как я уже умела сама все делать, то и он уходил на работу, от землянки нашей верстах в полутора. Я и одна была весела, сиживала в хорошее время на берегу моря с книжкой или с работой и дожидалась обедать. Увидя их, шедших домой, я с радостию навстречу бежала и обнимала мужа моего, который отвечал на мои ласки самым дружеским приветствием, что меня более всего занимало и утешало. По вечерам-то это северное сияние; я этакого величества никогда не видала: являются на небе розные ландшафты - строения, колонны, дерева разных цветов, и в тихом море все это, как в зеркале, видно. И я часто, смотря, вспоминала: "Ах, ежели бы теперь со мной были друзья мои: как бы они представили мне величество Божие, и я бы больше чувствовала радостей"; иногда эта мысль заставляла меня плакать. Один раз приметил мой муж, что у меня красные глаза и спросил, об чем я плакала? Я тотчас ему сказала мои мысли: не были они никогда скрыты во внутренности моей от него.
   Наконец пришло время нам ехать с острова. Привели нам оленей, и иначе нельзя было ехать, как один человек в санях должен сидеть и править оленями. И я одна села, но, не умея править, часто опрокидывалась, однако скоро научилась управлять. И так мы приехали в Петрозаводск, нашли матушку и брата здоровых. По приезде нашем муж мой от дороги хотел отдохнуть, и начальник, бывши ему друг, сам к нему пришел, и вместе рассматривали планы, которые сняты были с рудника, и отчеты, как шло дело, какие были машины для отливки воды, и не могли ни в чем успеть, потому что вода натекала из моря и работа была только летом, когда солнце не закатывается, а всегда на горизонте, только на четверть часа лучи теряет, и тогда, значит, ночь. Но осенью и зимой не видно солнца, а тьма ужасная, и четверть часа продолжается день, но и то как темные сумерки. Это время очень скучно, особливо в землянке, которая почти вся размокла; и спали вмокре, но я была во все это время так здорова, как лучше желать нельзя. Людей никого не видала, кроме тех, которые были с нами летом. Приезжал к нам священник, живущий за шестьдесят верст, а как сделались бури, то итог не ездил; во всю бытность видели одного лопаря, и тому я так обрадовалась, как будто он мой ближний был.
   По приезде сделалась с начальником ссора, и муж мой грубо с ним говорил и ослушался, - то и хотели его взять и арестовать, но он взял пистолеты и сказал: "Кто притронется - первого застрелю!" И на другой день он был в гостях, и оттуда его взяли и свели на гауптвахту. Я за ним же пошла и сидела с ним неделю. Между тем рапортовал начальник в Петербург, и прислано, чтоб мужа моего отправить самого к главным начальникам и отдать ему шпагу. Стали мужу моему отдавать шпагу и объявили, чтоб он ехал в Петербург и чтоб в 24 часа выехал и сдал бы команду и находящегося при нем унтер-офицера Дерябина. Он отвечал: "У меня его нет, а он отправлен в Петербург с планами", а они были уверены, что он у нас. И так его спрятали в шкаф, под платье. Пришли обыскивать и искали, где только можно, и муж мой не запрещал, но нигде не нашли и поставили карар, чтоб смотреть, как будем укладываться. Это было летом; и уложили все в коляску и в кибитку. Солдаты тут стояли и смотрели. Последнее осталось нести постель, в которую и завернули Дерябина, и благополучно положили в коляску и уехали. Свекровь моя осталась с братом в заводе.
   Приехали в Петербург прямо в дом Михаила Матвеевича Хераскова, который был вице-президентом Берг-Коллегии. За ссору мужу моему дальнего ничего не было" и за увоз унтер-офицера. Начальники обоих любили и видели, что оба не правы, и унтер-офицера определили при Александре Матвеевиче, который назначен был в Горный корпус по химической части.
   И так началась для меня совсем новая жизнь, и мои благодетели, увидя мою молодость, взяли меня, как дочь, и начали воспитывать. Начались мои упражнения, и мне советовали, чтоб все мое время было в занятии, да и назначили мне, когда вставать и когда приниматься за работу. Ранное вставанье было уж для меня сначало тяжело, потому что муж мой приучил уж поздно вставать и, не умывшись, в постели пить чай. Даже я отучена была и Богу молиться, - считывали это ненужным; в церковь мало ходила; данные мне правила матери моей совершенно стала забывать; о бедных и несчастных ни же когда вспомнила, да мне и не представлялись даже и случаи к тому. Живши у моих почтенных благодетелей, все было возобновлено. Приучили рано вставать, молиться Богу, утром заниматься хорошей книгой, которые мне давали, а не сама выбирала. К счастью, я еще не имела случая читать романов, да и не слыхала имени сего. Случилось, раз начали говорить о вышедших вновь книгах и помянули роман, и я уж несколько раз слышала. Наконец спросила у Елизаветы Васильевны, о каком она все говорит Романе, а я его у них никогда не вижу. Тут мне уж было сказано, что не о человеке говорили, а о книгах, которые так называются; "но тебе их читать рано и не хорошо". И они, увидя мою детскую невинность и во всем большое незнание, особливо что принадлежит к светскому обхождению, начали меня удалять, когда у них бывало много гостей, - и я сиживала у моего благодетеля и отца, хотя мне сначала и грустно было. В гости никуда не брали, ни в театры, ни на гулянья. Муж мой тогда никакой власти надо мной не имел, и он был целые дни в корпусе; так как он заводился вновь, то и дела было много.
   Для меня сие воспитание было совсем новое: говорили мне, что не все надо говорить, что думаешь; не верить слишком тем, которые ласкают много; не слушать тех мужчин, которые будут хвалить, и ни с каким мужчиной не быть в тесной дружбе; не выбирать знакомства по своему вкусу; любить больше тех, которые будут открывать твои пороки, и благодарить. "И эти-то прямые твои друзья. Ты теперь здесь, кроме нас, никого не имеешь - и мы твои друзья. И я, видя тебя, что ты воспитана в благондравии, - ндрав твой, кажется, кроткий и мягкий, - то я уверен, что ты меня будешь любить и открывать мысли свои, намерения и даже самые малейшие движения сердца твоего, разговоры твои с кем бы то ни было, особливо с мужчинами. Не страшись моей строгости: ты найдешь во мне нежного отца и друга, который что и будет тебе делать неприятное, то это все для твоего же блага и будущего счастия. О учтивости и ласке ко всем я тебе не говорю, потому что в тебе это есть". Спросил у меня, как я воспитана и какие даны мне правила, чем я занималась и как мое время было распределено. Я ему все рассказала. Он обнял меня и сказал:" Благодари твоих добрых и почтенных наставниц и молись за них и не забывай никогда их наставлениев; старайся непременно всякое утро молиться, испрашивая Его милосердия, и вечером приноси благодарение за проведенный день; начинай всякое дело, испрося у Создателя своего помощи. Твое шествие в мире теперь только начинается, и путь, по которому ты пойдешь, очень скользок; без путеводителя упадешь, мой друг. Теперь - я твой путеводитель, данный тебе Богом. Счастлив тот человек, который в молодости не сам вдет, а есть проводник! Избираешь ли ты меня в свои друзья и веришь ли этому, что я тебе буду нежным отцом?" Я заплакала и взяла его руку, которую прижала крепко к сердцу моему "Пока оно будет биться, не перестанет вас любить и называть милым отцом и наставником юности моей".
   Тогда мне был пятнадцатый год, и с самого того дни я была в полной его власти. И сказано мне было, что от меня будут требовать непосредственного и неограниченного повиновения, покорности, смирения, кротости и терпения, и чтоб я не делала никаких рассуждений, а только бы слушала, молчала и повиновалась. Я все обещала...
   Тогда, как мы приехали, они жили на даче; семейство их было превеликое, но согласие между ими такое, какого я не только видеть - не слыхала. Старший в семействе был тот, которого я называла отцом. На даче мне было весело; еще со мной работы настоящей не начинали, а знакомили со всеми родными и друзьями. Сие продолжалось три месяца, и я всем сделалась любимицей; меня не могли больше родные любить, и я. кроме радостей, ничего не видела. Отписала к моей свекрови, где я и что со мной происходит, - и все подробно было ей описано. Она была чрезвычайно рада и писала к моим благодетелям самое чувствительное письмо и вручала меня их покровительству. "Я теперь спокойна, - говорила она, - обстоятельства мои, может быть, и надолго меня с ней разлучат, но я знаю, что она в добр

Другие авторы
  • Даниловский Густав
  • Стурдза Александр Скарлатович
  • Шатобриан Франсуа Рене
  • Верхарн Эмиль
  • Шпиндлер Карл
  • Петровская Нина Ивановна
  • Вронченко Михаил Павлович
  • Позняков Николай Иванович
  • Кантемир Антиох Дмитриевич
  • Трофимов Владимир Васильевич
  • Другие произведения
  • Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Первая русская передвижная художественная выставка
  • Мультатули - Саидья и Адинда
  • Штейнберг Михаил Карлович - Гайда, тройка! Снег пушистый...
  • Глинка Федор Николаевич - Дробленкова Н. Ф. Глинка Федор Николаевич
  • Бем Альфред Людвигович - Спор о Маяковском
  • Шулятиков Владимир Михайлович - Критические этюды
  • Шулятиков Владимир Михайлович - Международное положение
  • Аверкиев Дмитрий Васильевич - Каширская старина
  • Витте Сергей Юльевич - Письмо С. Д. Шереметеву
  • Нэш Томас - Злополучный путешественник, или жизнеописание Джека Уильтона
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
    Просмотров: 146 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа