Главная » Книги

Огарков Василий Васильевич - Екатерина Дашкова. Ее жизнь и общественная деятельность

Огарков Василий Васильевич - Екатерина Дашкова. Ее жизнь и общественная деятельность


1 2 3 4

   В. В. Огарков

Екатерина Дашкова

Ее жизнь и общественная деятельность

Биографический очерк

С портретом Дашковой, гравированным в Лейпциге Геданом

 []

  
  
   Впервые издано: Е. Р. Дашкова, ее жизнь и общественная деятельность. Биогр. Очерк В. В. Огаркова. СПб, 1893. (Жизнь замечательных людей. Биограф. библиотека Ф. Павленкова).
  

Глава I. Ранние годы

Особенное место, занимаемое Дашковой среди сподвижников Екатерины II. - Рождение ее. - Раннее детство. - Смерть матери. - Канцлер Воронцов берет ее к себе. - "Блестящее" образование. - Самодеятельность. - Невзрачная наружность Дашковой. - Гордость и самолюбие ее. - Удаление из Петербурга. - Чтение. - Переписка с братом. - Атмосфера политики. - Интерес к общественным вопросам. - Желание путешествовать. - Встреча с Дашковым. - Сближение. - Рассказы об этом в обществе. - Помощь императрицы. - Встреча с великой княгиней. - Восторг, возбужденный ею в Дашковой. - Веер. - Свадьба. - Жизнь у родни мужа. - Случай из этого времени. - Возвращение в Петербург

   Среди интересных персонажей прошлого века, между блестящими сподвижниками Екатерины II, способствовавшими ее воцарению и прославившими ее правление громкими подвигами, совершенно особенное место принадлежит Екатерине Романовне Дашковой. В лице знаменитой княгини женщина выступает в активной роли на политической арене и в течение долгого времени является руководительницей науки на родине. И то, и другое не могут не представляться исключительным явлением по отношению к тогдашнему полуневежественному обществу, где не только женщины, но и мужчины были обделены образованием и где общественная деятельность предоставлялась лишь незначительному кружку лиц. Внимание наблюдателя невольно останавливается на этой молодой, обладавшей огромным по тому времени образованием женщине, маленькой и довольно невзрачной по виду, но способной своими умственными качествами и изумительной энергией заткнуть за пояс многих окружавших ее блестящих, раззолоченных и видных царедворцев.
   Судьба княгини Дашковой замечательна во многих отношениях: на ее долю выпали блестящие успехи в молодости и горькие испытания в старости. Она играла видную роль в первоначальной истории Екатерины II и испытала опалу и изгнание при ее преемнике. Исповедуя самые передовые идеи о воспитании, она должна была горько разочароваться от результатов применения своих принципов к собственным же детям, - и это дало ей немало тяжелых минут. Но она переносила несчастья со стойкостью, которая была преобладающей чертой ее характера, хотя глубокая потребность любви и привязанности жила в ее суровом сердце. Трогательная дружба княгини к мисс Вильмот в последние годы жизни говорит об этой жажде симпатии, которой не могут заменить никакие - даже самые блестящие - внешние успехи.
   Княгиня Дашкова по рождению принадлежала к самому высшему кругу общества. Она была дочерью графа Романа Илларионовича и племянницей великого канцлера Михаила Илларионовича Воронцовых. Ее братья Александр Романович (бывший канцлером при Александре I) и Семен Романович, наш посланник в Англии, - прославились как талантливые и стойкие государственные деятели. С ребяческих лет ее окружали блеск, роскошь и угодничество. И недюжинность натуры княгини Дашковой сказывается, может быть, уже в том обстоятельстве, что она не удовлетворилась только внешним блеском своего положения и сопряженным с ним шумными, но пустыми успехами в "свете", чем вполне удовлетворялось большинство женщин ее круга, но нашла в своей душе силу лелеять более горделивые и серьезные планы.
   О детстве Дашковой имеются очень скудные сведения: о нем мы знаем почти только то, что заключается в ее известных записках и в интересной автобиографии А. Р. Воронцова, помещенных в "Воронцовском архиве".
   Дашкова родилась 17 марта 1743 года. Крестным отцом ее был наследник престола (впоследствии Петр III), а восприемницей - императрица Елизавета. Как известно, положение фамилии Воронцовых при этой государыне было блестящим, чему способствовала как дружба с императрицей матери Дашковой, урожденной богачки Сурминой, снабжавшей когда-то деньгами нуждавшуюся в них опальную цесаревну, так и участие дяди Екатерины Романовны, Михаила Илларионовича Воронцова, в возведении на трон дочери Петра I. Уже одна только принадлежность к такому блистательному и влиятельному кругу предназначала Екатерине Романовне в будущем крупную роль на родине, насколько вообще подобная роль была доступна женщинам, по обычаям и развитию общества того времени. Но Дашкова не удовлетворилась рутиной и пробила новые пути для своей деятельности.
   Дашковой было два года, когда умерла ее мать. Может быть, не особенно ошибется тот, кто станет объяснять известную жестокость Екатерины Романовны отсутствием в раннем детстве сердечных ласк матери, так смягчающих душу ребенка. И как ни велика была доброта ее тетки, жены великого канцлера Воронцова, - но она не могла заменить маленькой сироте живой и деятельной материнской любви.
   У Михаила Илларионовича Воронцова была единственная дочь одних лет с Екатериной Романовной, и дядя взял племянницу к себе для совместного ее воспитания с его собственным детищем. Вероятно, к этому поступку, кроме вышеуказанного обстоятельства, побудили доброго дядю и другие причины. Отец Дашковой, еще не старый человек, с большой охотой предавался светским удовольствиям. С ним жил только один сын - Александр, Семен находился в имении у деда, а дочери Мария и Елизавета были еще детьми взяты во дворец, и одна - десяти лет, а другая - одиннадцати сделались уже фрейлинами. Отец мало обращал внимания на воспитание детей, а у маленькой сироты не было подруги: с сестрами, находившимися у государыни, она редко виделась и встречалась часто только с братом Александром.
   Как бы то ни было, Дашкова четырехлетним ребенком была взята дядей к его дочери (впоследствии графиня Строганова), и это событие несомненно имело большое влияние на будущность ребенка и благотворно отразилось на его образовании, хотя, надо сказать, сам великий канцлер впоследствии, вероятно, не раз задумывался над тем, что ему пришлось отогреть у себя "маленькую змею"...
   Кузины жили в одних комнатах, имели одних и тех же учителей, одинаково одевались и вообще воспитывались при совершенно сходной обстановке. Однако это не сделало девочек похожими: как по характеру, так по стремлениям и умственным наклонностям они были совершенно различны.
   Канцлер обширной Русской империи, интересовавшийся литературой и науками, известный друг и покровитель Ломоносова, Михаил Илларионович не мог не обратить внимания на образование своей дочери и взятой к ней племянницы. И он действительно не жалел денег на этот предмет. Дашкова знала прекрасно четыре языка, рисовала, была очень сведуща и в музыке: известно, например, что во время путешествия по Англии она писала музыкальные пьесы, имевшие большой успех при исполнении; в числе лиц, благодаривших ее за эти музыкальные труды, встречается и имя знаменитого Гаррика.
   Вообще, по понятиям того времени, Екатерине Романовне было дано блестящее воспитание. Но, разумеется, если бы только этим ограничилось образование будущего президента Российской Академии, то название ее "образованнейшей" женщиной своего времени могло бы для многих звучать иронией. Действительно, княгиня, помимо "светской" науки, усваиваемой тогда и другими женщинами высшего круга, многое знала и развила блестяще свой ум; но этим она была обязана не какой-нибудь школе (такой в то время в России не было), а кипучей самодеятельности и той жажде умственной пищи, которая развилась в ней под влиянием благоприятных обстоятельств и возбуждению которой, конечно, немало способствовала жизнь у благоволившего к просвещению мягкого и доброго дяди.
   В ранних воспоминаниях княгини Дашковой мелькает, окруженный лучезарным сиянием, образ благоволившей к Воронцовым императрицы Елизаветы. Государыня часто приезжала к канцлеру запросто и оставалась у него обедать или ужинать. Она ласкала свою маленькую крестницу, брала ее к себе на колени и кормила, а затем, когда та подросла, обыкновенно сажала ее рядом с собой. Девочка бывала и во дворце на вечерах, устраиваемых для детей высших сановников, причем сама Елизавета от души веселилась и принимала участие в забавах и играх молодежи. Доброта этой государыни и ее ласковость в обращении были полным контрастом сурового обхождения Анны Иоанновны, не церемонившейся даже с крупными по рангу лицами.
   Казалось бы, что при наличности тех условий, которые окружали в детстве Дашкову в великолепном доме дяди, при ласковом отношении к ней родни и императрицы, из нее должна была выработаться натура жизнерадостная, довольная окружающим, не предъявляющая к нему особых запросов и в вихре светских удовольствий не задумывающаяся глубоко над вопросами высшего порядка. Многие сверстницы будущей княгини так и оставались всю жизнь "беззаботными мотыльками", порхавшими среди блеска и роскоши, - исключения не составила даже воспитывавшаяся одинаково с нею кузина, дочь канцлера. Но самая младшая Воронцова пошла по другой дороге. Разумеется, были обстоятельства, которые обусловили такой исход.
   С детства в натуре Дашковой, как она сама говорит в записках, было "много гордости, смешанной непонятным образом с необыкновенной нежностью и чувствительностью, которые внушали пламенное желание быть любимой всеми окружающими людьми". Но эта гордость и нежная чувствительность все-таки должны были, как следует думать, получать порой уколы в доме дяди, где Екатерина Романовна являлась только племянницей, но не дочерью. Была и еще причина, которая, при чуткости Дашковой и ее раннем умственном развитии, могла вызывать большие огорчения: Екатерина Романовна не могла похвалиться своей фигурой и наружностью. Вот как описывает ее Дидро: "Княгиня Дашкова вовсе не хороша; она мала ростом; лоб у нее большой и высокий; щеки толстые и вздутые; глаза ни большие, ни малые, несколько углубленные в орбитах; нос приплюснутый; рот большой; губы толстые; зубы испорчены. Талии вовсе нет; в ней нет никакой грации, никакого благородства, но много приветливости..." Портрет, как видим, далеко не напоминающий Венеры Милосской!
   Придворная молодежь, конечно, не всегда могла ценить умственные достоинства подраставшей девочки, а красотой она не привлекала взоров; успехи Дашковой в свете были сомнительны и меркли перед успехами ее сверстниц-красавиц. А это для пылкой и гордой девушки, почувствовавшей рано свое умственное превосходство над толпой, могло быть очень оскорбительным и невольно направляло ее энергию в иную сферу, чтобы добиться успехов и заставить окружающих признать ее силы.
   Так подрастала маленькая, невзрачная девочка в доме могущественного дяди. Кругом нее кипела жизнь, полная блеска и громких успехов, но в этой жизни на ее долю выпадало не особенно много шансов, - и она успела создать себе еще в детстве свой особенный, умственный мир грез и мечтаний: она с жаром набрасывается на книги и перечитывает библиотеки дяди и его знакомых.
   В то время, когда будущей княгине Дашковой исполнилось 12 - 13 лет, случилось одно маловажное обстоятельство, которое, однако, по ее словам, имело значительные последствия: Екатерина Романовна заболела корью; а так как ввиду предохранения великого князя Павла от заразы запрещены были всякие сношения двора с семействами, где появились заразные болезни, то Дашкову удалили в деревню, за 17 верст от Петербурга.
   Очутившись в одиночестве, на попечении несимпатичных ей людей, и часто испытывая прилив безотрадных чувств, девушка стала серьезнее и задумчивее. Ее состояние было еще печальнее оттого, что за первые недели этого изгнания она по болезни не могла отдаться любимым книгам. Но зато на свободе девочка имела время о многом подумать, и, едва получив возможность читать, она уже не расстается с книгами: последние являются для нее верными друзьями и утешителями. "Я начинала сознавать, - говорит княгиня в записках, - что проведенное в одиночестве время не всегда бывает самым тягостным; что та самая чувствительность, которая до сих пор заставляла меня искать одобрения других, теперь побудила меня сосредоточиться в себе самой и развить те умственные средства, которые только и могут поставить человека выше обстоятельств".
   Что же читала княгиня и что ее интересовало в литературе? К чести ее, это не были произведения французской, порой довольно разнузданной, литературы, - то до приторности сентиментальные, то пошло-скабрезные, - жидкие книжонки, которыми пробавлялись тогдашние читатели из высшего общества и которые сладострастно смаковали старички: княгиня любила более солидную умственную пищу. В этом отношении она была контрастом, между прочим, и своей сестры Елизаветы, список книг которой, взятых из академической библиотеки, весь состоял из подбора скабрезностей. Любимыми писателями Екатерины Романовны, наоборот, были: Бэйль, Монтескье, Гельвеции, Вольтер, Буало... Она их серьезно читала и понимала. Содержавшиеся в этих книгах философские созерцания, едкая насмешка над современными общественными формами, жажда высших идеалов - все это манило живой ум читательницы и эмансипировало ее от многих рутинных взглядов и привычек. Чтение названных писателей невольно направляло ее ум в сферу общественных и политических вопросов; оно заронило в нее, сначала, может быть, в неопределенной форме, семена тех желаний, которые потом так ясно выразились в деятельности молодой женщины. С другой стороны, эта же начитанность и страстная вдумчивость в явления жизни обратили вскоре на Дашкову внимание великой княгини - будущей императрицы Екатерины II, отличавшейся чутким знанием людей, и подготовили их первоначальную дружбу, имевшую такие исторически важные последствия.
   Немало было и других причин, поддерживавших в молодой девушке страсть к литературе и к области общественных вопросов. Она часто виделась с братом Александром Романовичем, образованнейшим человеком своего времени, интересовавшимся наукой и литературой. С этим братом Дашкова сохранила хорошие отношения до конца жизни; между тем нельзя сказать того же про ее отношения к остальным членам семьи Воронцовых, так как Екатерина Романовна, ставшая страстной партизанкой [1] будущей императрицы, являлась антагонисткой своих родственников, заинтересованных в сохранении прежнего режима. Но со старшим своим братом, дружбу которого, при вражде других, следовало тем более ценить, она часто встречалась и беседовала. А когда он уехал в Париж, сестра завела с ним правильную переписку, сообщая о всех важных случаях в политике, при дворе и у знакомых. Это, с одной стороны, поддерживало в ней интерес к событиям и лучше их закрепляло в памяти, а с другой - вырабатывало способность критического отношения к ним. Большая переписка с братом помогала, конечно, и выработке "стиля" Дашковой, - той способности ясно и сжато выражать свои мысли и метко характеризовать несколькими сильными штрихами предмет изложения, которой отличаются ее известные записки.
   Атмосфера дома канцлера, где жила Дашкова, была, если можно так выразиться, пропитана политикой, что, в свою очередь, поддерживало в девушке интерес к этой области общественных явлений. По рассказу самой княгини, она мучила своим ненасытным любопытством всех посланников, художников и литераторов, бывавших в доме дяди. Она расспрашивала их о чужих странах, формах правления и законах, и тогда уже зародилось в ней пламенное желание путешествовать.
   Иван Шувалов, слывший меценатом, снабжал Дашкову всеми литературными новинками. К своему замужеству она сумела на карманные деньги составить себе библиотеку в 900 томов, в числе которых была и знаменитая "Энциклопедия". Княгиня радовалась более, нежели чему-нибудь другому, приобретению новой и интересной книги.
   Так Екатерине Воронцовой пошел 16-й год. Ее старшая сестра и кузина еще в 1757 году вышли замуж, а вскоре и она сама стала невестой. По рассказу княгини, встреча ее с Дашковым произошла у знакомой Самариной и была обставлена довольно романтическими подробностями. Княгиня, впрочем, не сообщает многого о сближении со своим будущим мужем и ссылается на провидение, устроившее ко взаимному благу эту встречу.
   Летом 1758 года дядя и тетка Дашковой находились в Царском Селе у императрицы, а девушка одна оставалась в Петербурге, - отчасти по нездоровью, а больше по любви к уединению и чтению. Она почти не выезжала в свет и бывала только в двух близко знакомых семействах: княгини Голицыной и Самариной. Раз она засиделась у последней до позднего часа; хотя за ней и приехала карета, но так как был чудный летний вечер, то сестра хозяйки предложила гостье проводить ее пешком до угла улицы. Едва дамы прошли несколько шагов, как перед ними появилась высокая фигура какого-то гвардейского офицера, при лунном свете представившаяся воображению девушки чем-то колоссальным. Она вздрогнула и спросила спутницу, кто этот офицер. И тут впервые она услышала фамилию князя Дашкова. Он оказался знакомым Самариных. Завязался общий разговор, во время которого молодой человек расположил к себе девушку; со своей стороны, и она ему понравилась.
   Так рассказывает Дашкова о первом знакомстве со своим будущим мужем, послужившим началом их сближения. Но в тогдашнем обществе ходила и другая версия истории этого брака. Если она и не совсем правдива, то, во всяком случае, интересна в том отношении, что характеризует взгляд на энергию Дашковой и способность "постоять за себя", сложившийся о княгине в ее кругу. По рассказу Рюльера, князь Дашков, красивый придворный кавалер, однажды стал слишком свободно говорить любезности девице Воронцовой; она позвала дядю и сказала ему:
   - Дядюшка, князь Дашков делает мне честь просить моей руки!
   Князь не смел признаться первому сановнику империи, что слова его не заключали в себе именно такого смысла, и женился на племяннице канцлера.
   Как бы то ни было, но этот брак состоялся в феврале 1759 года. Князь Дашков, красивый и "добрый" малый, не представлял своей особой ничего чрезвычайного, и в умственном и нравственном отношениях жена подавляла его своим авторитетом. В устройстве этой свадьбы принимала близкое участие и сама императрица Елизавета, вообще очень любившая подобные зрелища. В один из вечеров государыня заехала к канцлеру из оперы ужинать. Отозвав влюбленных в другую комнату, она сообщила им, что знает их тайну и будет способствовать их счастью. Заметив волнение крестницы, императрица ласково потрепала ее по плечу и, поцеловав в щеку, сказала:
   - Успокойся, мое милое дитя, иначе все друзья твои подумают, что я побранила тебя!
   "Я никогда, - говорит Дашкова, - не забуду этой сцены, которая навсегда привязала меня к этой милостивой и доброй государыне".
   В ту же зиму, до свадьбы, произошла встреча Дашковой с будущей императрицей Екатериной II, положившая начало их дружбе, - правда, впоследствии далеко не прочной и изобиловавшей многочисленными недоразумениями.
   В доме канцлера провели целый вечер и ужинали великий князь (впоследствии император Петр III) с супругой. Будущая императрица уже слышала о младшей Воронцовой как о женщине, почти все свое время посвящавшей чтению и вообще достойной всяких похвал. "Я могу утвердительно сказать, - читаем мы в записках Дашковой, - что в то время, о котором я говорю, за исключением великой княгини и меня, во всей империи не было двух женщин, которые хоть сколько-нибудь занимались бы серьезным чтением". Это обстоятельство, конечно, послужило причиной взаимного сближения. А так как Екатерина II положительно могла очаровать своим умом и прелестью манер того, кому желала нравиться, то можно себе вообразить, какое впечатление произвела она на пятнадцатилетнюю энтузиастку, какой была тогда Екатерина Воронцова. Помимо серьезности и ума молодой девушки, Екатерину II должен был невольно подкупить тот сердечный восторг и горячий энтузиазм, с которым к ней относилась ее молоденькая поклонница, знавшая, конечно, историю высокой гостьи, наполненную уже многими огорчениями и обидами.
   В тот же вечер великая княгиня почти исключительно говорила с Дашковой и очаровала ее. "Возвышенность чувств и образованность, - читаем мы в записках княгини про Екатерину II, - по-видимому, показывали в ней существо, поставленное природой выше всех других и превосходившее все прежние понятия мои о совершенстве".
   Прибавим интересную подробность об этом роковом вечере, произведшем неотразимое впечатление на Дашкову. Знаменитая гостья, уезжая домой, уронила свой веер, а Дашкова подняла его. Великая княгиня поцеловала девушку и попросила оставить веер на память об их первой встрече, выразив надежду, что это свидание послужит началом их дружбы, - что и случилось на самом деле. Вскоре уже эти две знаменитые женщины вступили в переписку, в которой дебатировались очень серьезные и интересные вопросы; и недалеко уже было то время, когда молоденькая поклонница "Семирамиды Севера" оказалась очень полезной для последней.
   В скором времени после свадьбы Дашкова с мужем отправилась в Москву. Кажется, члены семьи князя, - довольно простые, но очень зажиточные люди, - не особенно сочувствовали этому браку. И тут уже молоденькая новобрачная должна была показать впервые свое умение "жить с людьми", хотя эта наука ей впоследствии совершенно не давалась: из всех недостатков, которыми обладал знаменитый директор Академии наук, неуживчивость и неприятная резкость характера были такими явными, что невольно всем бросались в глаза и единодушно осуждались. Но пока еще, если судить по запискам Дашковой, она обладала способностью примирять и сглаживать возникавшие противоречия. Немало ей, вероятно, пришлось испытать неудобств, - ей, читавшей Гельвеция, Вольтера и Монтескье и говорившей плохо по-русски, - со свекровью, простой патриархальной женщиной, не знавшей ни одного языка, кроме русского. Но молоденькая невестка и тут уже успела проявить присущую ей энергию: она прилежно занялась изучением родного языка, и ее русская речь хотя и не блещет особенной стилистической красотой, но вскоре становится вполне приличной.
   Через год после свадьбы у княгини родилась дочь, доставившая ей впоследствии немало огорчений. Жизнь Дашковых в Москве и родовых имениях шла скромно. Княгиня, конечно, не бросала в деревенском уединении любимых книг и музыки. За это время мы должны отметить лишь один интересный эпизод, указывающий на решительный характер княгини и на ее способность к весьма решительным действиям.
   В январе 1761 года муж Дашковой должен был отправиться в Петербург, а она, больная, осталась дома, в Москве, ожидая появления на свет другого ребенка. Князь Дашков, заболевший в Петербурге, не хотел, однако, медлить и совершенно больной приехал обратно в Москву. Но, не желая пугать домашних, он остановился у тетки (Новосильцевой), чтобы, оправившись хотя немного от болезни, приехать в родной дом. Однако эту тайну выболтала больной Дашковой ее горничная и повергла княгиню в ужасное состояние. Дашкова чувствовала уже приближение родов, но, опасаясь за мужа, она подавила свои страдания и умоляла уйти свекровь и тетку, дежуривших при ней, из комнаты, уверяя, что ей еще не скоро понадобится помощь. Но, едва те ушли, она упросила акушерку проводить ее к князю. Цепляясь за перила, подавляя мучительные приступы боли, она прошла две улицы, и ни мольбы, ни слезы испуганной провожатой не могли вернуть княгиню назад. Взглянув на больного мужа, Дашкова упала без чувств. Ее положили на носилки и отнесли назад в дом свекрови. Через час она родила сына Михаила.
   Из рассказанного факта можно судить о решительности молодой женщины, и мы не должны особенно изумляться, увидев ее в скором времени одним из коноводов в рискованном и смелом деле, благополучно, однако, завершившемся.
   Более двух лет отсутствовала Дашкова в любимом Петербурге, и с большой радостью приветствовала она родной город 28 июня 1761 года, "в тот самый день, который, - по замечанию ее записок, - спустя 12 месяцев, сделался столь славным для отечества".
   Благодаря этому дню княгиня Дашкова попала в историю, получила орден Екатерины и стала президентом Российской Академии. Ее романтические мечтания о громких подвигах, о славе на родине и за ее пределами должны были вскоре осуществиться.
  
  

Глава II. На политической арене

Знакомство с событиями при дворе. - Близость к "молодому" двору. - Неудобства наследника Елизаветы. - Поездки в Ораниенбаум. - Переписка с великой княгиней. - Стихи Дашковой в честь Екатерины II. - Дружба. - Возбуждение в переписке общественных вопросов. - Уверения в "любви и преданности". - Близость кончины императрицы. - Знаменитый разговор с Петром III. - Роковое свидание с Екатериной II. - Решимость Дашковой помогать другу. - Кончина императрицы Елизаветы. - Сцена во дворце за игрой в карты. - Выговор князю Дашкову от императора. - Причины, обусловившие решимость Дашковой. - Пример дяди. - Зависть к сестре. - Трагическая черта в судьбе княгини. - 28 июня 1762 года. - "Величайшее счастье" Дашковой. - Свидание с родными. - Сентенции великого канцлера

   В предыдущей главе мы уже видели, при каких условиях воспитывалась Дашкова. Следует еще указать и на то, что она с 12 - 13 лет вышла из-под надзора гувернантки, свободно располагала собой, занималась только тем, что ей нравилось, и мало-помалу привыкала руководствоваться лишь своими желаниями, не подчиняясь ничему другому. Это несомненно могло способствовать ранней выработке той самостоятельности характера и той чрезвычайной оригинальности в привычках, которыми отличалась впоследствии княгиня Дашкова.
   Мы уже знаем, как дом канцлера, где провела девические годы Екатерина Романовна, был близок ко двору, к особе государыни и ее родственникам, и какие впечатления с самого раннего детства западали в чуткую душу будущего президента Академии. Чтение серьезных книг, трактовавших о жгучих общественных вопросах; атмосфера политики, в которой с юных лет приходилось вращаться; гордые мечты о каком-нибудь крупном деле, где бы можно было прославиться; раннее осознание своих умственных сил, - все это должно было подготовить в душе Дашковой благодарную почву для восприятия соответственных идей. И для этого вскоре по приезде Екатерины Романовны из Москвы в Петербург наступили благоприятные обстоятельства.
   Восторженное воспоминание о великой княгине жило в памяти ее молоденькой поклонницы с самой первой их встречи. И эти чары вспыхнули с новой силой в душе Дашковой, как только она увидела будущую императрицу и как только вникла в суть событий, происходивших тогда в высших сферах. Это она могла легко сделать, как по близости к канцлеру, так и потому, что вместе с мужем, служившим в Преображенском полку, которым командовал будущий император Петр III, жила на даче близ Ораниенбаума и сделалась близким членом того общества, которое составляло "молодой двор". Встречаясь очень часто с великим князем и его супругой, она сумела, при своей наблюдательности, скоро оценить их обоих и понять, что очаровавшей ее великой княгине будущее могло грозить тяжелыми сценами. И в романтической, горячей голове молоденькой, жаждавшей подвигов, Дашковой намечается уже интересное предприятие: она должна помочь обожаемой ею высокой подруге избавиться от грозивших осложнений...
   Между тем события вскоре уже начали принимать такой оборот, что приходилось серьезно задумываться. Кончина императрицы Елизаветы приближалась, и только самые недальновидные не могли видеть, какими неудобствами грозили русскому обществу свойства наследника государыни, не скрывавшего своей любви ко всему прусскому и голштинскому, смеявшегося над русскими обычаями, мечтавшего о введении любимых им, но чуждых русской жизни порядков и находившегося в размолвке со своей женой. Это, конечно, для многих не составляло тайны, а для Дашковой, при ее близости ко двору, представлялось гораздо яснее, чем другим. При этих условиях, конечно, и великая княгиня должна была дорожить горячим сочувствием к ней умной и энергичной Екатерины Романовны и, может быть, втайне лелеять мысль об утилизации этой энергии для своих целей.
   Великая княгиня раз в неделю ездила в Петергоф, где жила императрица Елизавета летом и где находился, под личным ее надзором, Павел Петрович. Обыкновенно после таких визитов будущая императрица заезжала к Дашковой и увозила ее к себе в Ораниенбаум. При таких частых свиданиях эти две женщины все более и более узнавали друг друга и привыкали взаимно. Они настолько сблизились, что в случае нездоровья или других обстоятельств, препятствовавших личным свиданиям, великая княгиня переписывалась со своим другом. Эти письма, приложенные к лондонскому изданию записок Дашковой, являются памятником отношений двух знаменитых женщин и их первоначальной дружбы (может быть, и не особенно искренней со стороны Екатерины II) и указывают на те интересы, которые их занимали.
   Сначала предметом письменных сношений служит литература. Корреспонденты снабжают друг друга книгами, меняются заметками и собственными сочинениями. В "Собеседнике любителей российского слова", издававшемся впоследствии Дашковой при Академии наук, помещено следующее восторженное четверостишие Екатерины Романовны, относящееся ко времени, о котором мы рассказываем, и посвященное будущей императрице:
  
   "Природа, в свет тебя стараясь произвесть,
   Дары свои на тя едину истощила,
   Чтобы на верх тебя величия возвесть;
   И, награждая всем, она нас наградила!"
  
   Великая княгиня отвечала на эту любезность восторженными строками: "Какие стихи, какая проза! И это - в семнадцать лет! Я прошу, - нет, я умоляю вас не пренебрегать таким редким талантом... Обвиняйте меня в тщеславии, в чем угодно (так как стихи восхваляли ее особу), но я должна сознаться, что не знаю, приходилось ли мне когда-нибудь читать такое правильное поэтическое четверостишие. Не менее ценю его как доказательство вашей любви, благодарю вас сердцем и душой, только заклинаю любить меня... Я с наслаждением ожидаю тот день на будущей неделе, который вы обещали провести вместе со мной, и надеюсь, что это удовольствие будет теперь продолжаться чаще..." Затем в последующих сношениях содержание переписки становится более глубоким, и в ней уже возбуждаются политические и общественные вопросы. Будущая императрица посылает своей приятельнице для чтения собственную рукопись под заглавием "Спор между духовенством и парламентом". "Пожалуйста, - пишет она при этом, - не показывайте ее никому и возвратите мне как можно скорее. То же самое обещаю сделать с вашей книгой и рукописью, сейчас полученными. Надеюсь, что вы посетите меня на будущей неделе... Смею лично уверить вас в моем уважении и преданности и, как всегда, со всем удовольствием подписываюсь: ваш верный друг Екатерина".
   И в других письмах будущей императрицы звучат эти, с большим достоинством выраженные уверения в дружбе и любви. Несомненно, что в ответ на них получалось самое восторженное изъявление преданности со стороны Дашковой и желание пожертвовать всем ради своей возвышенной дружбы.
   Между тем события шли своим чередом, и дни больной Елизаветы были сочтены. Приходилось не на шутку беспокоиться всем тем, кто принимал в соображение интересы родины и замечал неудобные свойства будущего повелителя. Горькое раздумье посещало и тех, чья судьба была связана с благоволением умиравшей императрицы и к кому неблагосклонно относился ее наследник. Не могла не задумываться и супруга последнего.
   Приходилось задумываться и Дашковой. Великий князь, сначала благоволивший к ней, как и к остальным Воронцовым, - при первом же свидании с ней изъявил желание видеть ее у себя каждый день. Однако ему пришлось вскоре с неудовольствием заметить, что Дашкова дорожит обществом его супруги более, чем общением с ним. Великий князь, отличавшийся, в сущности, большой добротой и откровенностью, раз даже сказал Дашковой:
   - Дитя мое! Вам бы очень не мешало вспомнить, что гораздо лучше иметь дело с честными простаками, каковы я и ваша сестра, чем с великими умниками, которые выжмут сок из апельсина, а корку выбросят вон!
   Но, разумеется, княгиня не обращала внимания на подобные предостережения, которые впоследствии до известной степени оправдались на ее собственной судьбе.
   При резкости и пылкости своего характера княгиня не стеснялась вступать и в опасные пререкания с великим князем. Как-то раз на большом обеде, данном им во дворце, разговор зашел при великой княгине о гвардейце Челищеве, которого подозревали в ухаживаниях за графиней Гендриковой, племянницей императрицы. Возбужденный вином, князь клялся, что велит отрубить голову Челищеву для примера другим за то, что тот осмелился влюбиться в родственницу своей государыни. Дашкова не могла воздержаться от возражения, что подобная мера кажется ей слишком жестокой.
   - Вы просто дитя, - сказал ей в ответ на это великий князь, - ваши слова доказывают это; иначе вам было бы известно, что воздерживаться от смертной казни значит поощрять неповиновение и беспорядки всякого рода.
   - Но, - возразила Дашкова снова, между тем как все молчали, с любопытством и удивлением поглядывая на смелую собеседницу, - вы говорите о таком предмете и в таком тоне, что подобный разговор может крайне встревожить настоящее собрание... Почти все здесь присутствующие жили в такое царствование, когда о подобном наказании не было и помину...
   - Это ничего не значит, - запальчиво продолжал собеседник Дашковой, - или, лучше сказать, в этом-то и состоит причина нынешнего отсутствия дисциплины... Но, верьте моему слову, вы не больше как дитя, и ничего не понимаете в этом деле!
   - Я охотно признаюсь, - отпарировала Дашкова, - что совершенно не в состоянии понять доводов вашего высочества, но я очень помню одно, что ваша августейшая тетка еще живет и царствует!
   Поздней осенью 1761 года было объявлено, что императрице Елизавете остается жить несколько дней... Приближалась новая эра - и это влило свежие силы в Дашкову. Хотя она была больна и не вставала с постели, но, со свойственной ей решимостью поднялась, закуталась в шубу и поехала во дворец на Мойке, где жила императрица и другие члены царской фамилии. При этом роковом свидании произошел знаменательный разговор Дашковой с великой княгиней. Последняя была уже в постели; она знала, что Дашкова больна, и, предчувствуя, что приход больной - неспроста, немедленно приняла своего друга.
   - Дорогая княгиня, - сказала хозяйка, - прежде, чем вы расскажете, что привело вас сюда в такой необыкновенный час, постарайтесь согреться... Вы, право, слишком пренебрегаете вашим здоровьем, которое так дорого князю Дашкову и мне...
   Больной гостье, уложенной в постель, она хорошо укутала ноги.
   - В настоящем положении, - сказала Дашкова, - когда императрице осталось жить только несколько дней, может быть, даже несколько часов, я не в состоянии более выносить мысли о неизвестности, в которую будет ввергнуто ваше благополучие приближающимся событием... Неужели невозможно принять какие-нибудь меры против угрожающей опасности и разогнать тучи, которые разразятся над вашей головой? Ради Бога, доверьтесь мне, я достойна этого и еще более докажу, что вы можете на меня положиться. Составили ли вы какой-нибудь план? Приняли вы какие-нибудь предосторожности для ограждения своей безопасности? Удостойте дать мне приказания и располагать мною...
   Великая княгиня, прижав руку Дашковой к сердцу и обливаясь слезами, сказала:
   - Благодарю вас, дорогая княгиня, благодарю так, что и выразить не в состоянии, и с полной откровенностью и правдой объявляю вам, что я не составляла никакого плана, что я не могу предпринять ничего, и думаю, что мне остается только мужественно встретить все, что бы ни случилось...
   - В таком случае, - заявила энергичная Дашкова, - друзья должны действовать за вас... Что же касается меня, то я имею довольно сил, чтобы одушевить их всех... И на какую жертву я была бы для вас не способна!
   При расставании друзья крепко обнялись, и княгиня Дашкова, исполненная решимости немедленно действовать, поспешила вернуться домой.
   Во всяком случае, если и было прежде некоторое недоверие к 18-летней женщине и великая княгиня боялась ей сообщить свои задушевные мысли и желания, то энергичность, горячая преданность и решительность Дашковой наконец оказались в состоянии победить предубеждения против нее, и таким-то образом она, почти девочкой по летам, очутилась в числе несомненных участников широкого и смелого шага.
   25 декабря 1761 года, в самый день Рождества, скончалась императрица Елизавета... Надежды многих унесла она с собой в могилу и многим развязывала руки... Фамилия Воронцовых с новым воцарением приобретала еще большее значение, нежели при покойной государыне; но великой княгине и ее преданному другу Дашковой новый порядок вещей не улыбался. Первой, как известно, приходилось получать не раз и публичные оскорбления от своего супруга. Екатерина Романовна, однако, и перед новым властелином не робела; природная черта ее характера - резкость - порой проявлялась и при очень неподходящей обстановке.
   Раз, например, Екатерина Романовна, находясь во дворце, села играть с государем в карты, в его любимую игру. Проиграв партию, Дашкова забастовала, так как игра была крупная и проигрыш для нее очень чувствителен. Петр III настаивал на продолжении игры; Дашкова упорно отказывалась и наконец после нескольких резких, несдержанных слов, поспешила уйти.
   - Это бес, а не женщина! - восклицали ей вслед присутствующие.
   Вскоре подошло и еще событие, которое, так сказать, переполнило чашу. В январе 1762 года происходил обычный развод гвардии. Вдруг император заметил, что рота князя Дашкова ошиблась в маневре; Петр III сделал жестокий выговор молодому человеку; тот сначала в почтительных выражениях оправдывался, потом не выдержал и стал говорить резко. Этот эпизод очень напугал княгиню и ее родных: думали, что он не пройдет даром Дашкову, так как у последнего были враги среди лиц, окружавших Петра III. Единственным удобным средством являлось удаление князя на время из Петербурга. Для этого нашли благовидный предлог. Канцлер Воронцов, по просьбе племянницы, дал ее мужу поручение в Константинополь с официальным извещением о восшествии на престол нового императора.
   Императрица утешала тосковавшую в разлуке с мужем княгиню. "Письма ваши так грустно настроены, - пишет она в одной из своих записок Дашковой, - что я советовала бы вам менее сокрушаться об отъезде нашего посланника и верить тому, что он возвратится к нам цел и невредим; по крайней мере, я желаю этого для нашего общего утешения"...
   Между тем работа в пользу Екатерины кипела энергично, и во всяком случае Дашкова была одной из самых горячих работниц. Что действительно приверженцы будущей "Семирамиды Севера" работали с успехом, - это доказывается очень быстрым осуществлением их желаний....
   Петр III ничего не хотел видеть и слышать. Этот добрый государь; воротивший толпы ссыльных прежних царствований, уничтоживший ненавистное "слово и дело", давший "права вольности" дворянству, вел себя, однако, во многих отношениях нетактично и давал немало поводов для желаний об изменении наступившего порядка вещей...
   Итак, мы видим, что молоденькая княгиня лелеяла очень рискованные и смелые планы и шла с энергией и настойчивостью к их исполнению. Это не может нам не представляться изумительным по отношению к особе, едва только вышедшей из отроческих лет. Но для того, чтобы осветить эту решимость Дашковой со всех сторон, мы должны указать на два чрезвычайно характерных обстоятельства как вообще по отношению к тому времени, так и, в частности, к самой Екатерине Романовне.
   Гордая, сознававшая свои силы и умственное превосходство Дашкова не могла не завидовать своей простушке сестре Елизавете, не обладавшей никакими особенными дарованиями, но которой судьба готовила высокую, блестящую будущность. Уже один этот жестокий червь зависти должен был заставить Дашкову стать в лагерь великой княгини, так как, во всяком случае, в другом лагере ей была суждена далеко не первая роль. Как, "толстушка" Елизавета, не обладавшая ни красотой, ни особенным умом, ни энергией, должна была получить высокий удел избранницы? Она уже украсилась орденом Екатерины, - отличием принцесс крови, - а у Дашковой ничего этого не было! Гордая и достаточно тщеславная княгиня не могла переносить такого унижения равнодушно. И не особенно ошибется тот, кто в зависти к счастливой сестре будет видеть могущественный, более, чем многие другие, рычаг того, что Екатерина Романовна стала страстным партизаном императрицы.
   Уже в эти юные годы выступает в судьбе Дашковой трагическая черта: она становится жестоким врагом своей счастливой сестры и всей родни, благосостояние которой связывалось с прежним порядком вещей, против которого выступала противником энергичная Екатерина Романовна. И за это ей, конечно, пришлось поплатиться: вся родня невзлюбила ее, а отец несколько лет не хотел даже видеться с нею.
   Мы не будем долго останавливаться на описании знаменитого события 28 июня 1762 года. Оно подробно описано и известно почти во всех своих деталях. Мы отметим только некоторые подробности, имеющие отношение к героине этого очерка.
   Когда был арестован Пассек и Екатерина Романовна (как она рассказывает в своих записках) отправила Алексея Орлова в Петергоф к императрице, где всегда, по предусмотрительности Дашковой, стояла наготове коляска, - юная заговорщица провела мучительную и страшную ночь, каких, по всей вероятности, ей не приходилось переживать впоследствии. Ей то грезились восторги ликующего народа, встречающего обожаемую государыню, сияющую и лучезарную, - и она, Дашкова, принимает сама участие в славе этого подвига; то, наоборот, чудились самые страшные картины: расплата за смелый шаг... Страшная ночь наконец прошла, и утро 28 июня 1762 года возвестило о новой, ставшей столь знаменитой, императрице... Дашкова в это утро не была при встрече государыни в гвардейских казармах. Но, надев парадное платье, она прямо поехала в Зимний дворец. Здание было окружено громадной толпой и солдатами. Княгиня не могла протиснуться сквозь массы народа, но ее скоро узнали, тотчас же подняли на руки и пронесли над толпой, которая осыпала ее приветствиями и благословениями. Княгиня в измятом и порванном платье, с испорченной прической предстала перед своей обожаемой приятельницей. Они мгновенно очутились в объятиях друг друга. "Слава Богу, слава Богу!" - только и могли произнести они в первую минуту...
   "В это мгновение я испытала такое счастье, какое едва ли приходилось испытать кому-либо из смертных!" - рассказывает княгиня в своих записках об этих минутах встречи со счастливой государыней. Хотя эти записки, откуда приходится брать подробности многих похождений Екатерины Романовны, выставляют обыкновенно автора в слишком хорошем свете и ими нужно пользоваться с известной осторожностью, но рассказ о чудных минутах встречи друзей после пережитых мучительных ожиданий и тоски, представляется вполне правдивым. Однако эти часы высокого счастья были непродолжительны, и вскоре уже отношения недавних приятельниц приняли далеко не такой дружественный оттенок... Не обошлось во время этих важных и трогательных событий без некоторых оригинальных эпизодов. Дашкова облеклась в военный мундир и рядом с Екатериной, во главе гвардейских полков, выступила в Петергоф. Им по дороге пришлось отдыхать в "Красном кабачке", и Дашкова вместе с императрицей расположились в грязном трактире на одной постели, воспользовавшись при этом шинелью полковника Kappa. Забыты были все тревоги и опасения, бессонные ночи и усталость!
   Эти дни были полны для Дашковой кипучих забот: она всюду поспевала, распоряжалась и, возможно, что уже тогда сумела проявить ту самостоятельность характера, которая могла охладить к ней императрицу даже в первые "медовые" часы их торжества.
   Вступление государыни из Петергофа в столицу было необыкновенно торжественно. Музыка, колокольный звон, клики ликующего народа - все это представляло оживленную картину. В глубине храмов виднелись группы священнослужителей, совершавших торжественные молебны... Это были лучшие часы в жизни Дашковой... Она гарцевала на коне рядом с обожаемой императрицей; она имела, конечно, основания считать себя одним из главных виновников торжества и, вероятно, относила к своей особе часть гремевших кругом приветственных кликов... По словам ее записок, она готова была плакать от умиления, "участвуя в благословениях перевороту, не запятнанно

Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
Просмотров: 509 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа