Главная » Книги

Огарков Василий Васильевич - В. А. Жуковский. Его жизнь и литературная деятельность, Страница 3

Огарков Василий Васильевич - В. А. Жуковский. Его жизнь и литературная деятельность


1 2 3 4

обязанностей у Жуковского, это не мешало ему быть доступным для друзей и знакомых.
   Обилие работы, однако, не изменяло пунктуальных привычек поэта. Как бы поздно ни ложился он, - вставал всегда в пять часов утра. В квартире его царил образцовый порядок, хотя это не мешало ей быть изящной и уютной. На большом письменном столе красовались бюсты царской фамилии, в углах комнат - гипсовые слепки античных статуй, на стенах висели картины и портреты. Обычная поза Жуковского дома была следующая: он сидел на турецком диване, поджав ноги, покуривая табак из длинного чубука с янтарным мундштуком. Форма его головы, желтоватое лицо, небольшие, но быстрые глаза, тучное телосложение, басовый голос - все это являлось признаками, указывавшими на его происхождение от турчанки.
   В феврале 1829 года Жуковского постигло новое несчастье: скончалась в Италии давно уже болевшая A.A. Воейкова. Все эти утраты, указывая на горести земной жизни, очень действовали на душу поэта, может быть склонного уже думать и о собственном конце. Но и в связи с этим событием мы опять встречаем в Жуковском те черты, которые видели ранее.
   "Саша, ангел мой, - пишет он Воейковой за несколько дней до ее смерти, - может быть, ты уже стала ангелом во всех отношениях. В твоем переходе в жизнь, столь достойную тебя, есть что-то чистое. Разве ты покидаешь меня? Нет, ты становишься для меня осязательным звеном между здешним миром и тем... Твоя душа сотворена для того, чтоб с полной ясностью встретить переход в лоно Божие..."
   Эти строки, если бы они не были внушены чистой верой, могли бы показаться жестокой насмешкой здорового человека над умирающей женщиной, к которой они были адресованы.
   Трогательную заботливость обнаружил несребролюбивый Жуковский об участи оставшихся после подруг его детства сирот. Он не жалел ни времени, ни средств, ни трудов, чтоб только обеспечить их будущность. И когда читаешь письма поэта, посвященные этому вопросу, то видишь всю чистоту кроткой его души.
   Эта же кристальная чистота видна и в отношениях Жуковского с Пушкиным, перед которым независтливый романтик скромно склонял свою голову как перед гением русской поэзии.
   Пушкин был на 16 лет моложе Жуковского, что не помешало им сблизиться и стать друзьями. Еще в лицее Жуковский отметил талантливого юношу. По выходе из лицея Пушкин, записанный в "Арзамас", встречается там с полюбившимся ему ранее и уже знаменитым поэтом. Бурная, шаловливая жизнь автора "Онегина" доставила немало забот его маститому другу. Только благодаря хлопотам Жуковского Пушкину было возвращено право въезда в столицы, и после долгого изгнания он 8 сентября 1826 года снова появляется в Петербурге. Особенное сближение поэтов относится к 1831 году: оба они по причине холеры жили продолжительное время в Царском Селе. Здесь у них затеялось что-то вроде литературного турнира; тут Жуковским написаны "Спящая царевна", "Война мышей и лягушек", "Сказка о царе Берендее". Но все названные сказки далеко уступают неподражаемым пушкинским образцам, в которых брызжет народность, тоща как сказки Жуковского скорее являются переделкой иностранных произведений этого сорта, подделанных под русскую "народность". Пушкин сердечно отплачивал Жуковскому за его дружбу, обмолвившись насчет "певца" лишь одной-двумя эпиграммами. Он признавал, что многим обязан автору "Светланы"... В недавно найденных строфах "Евгения Онегина" мы читаем по адресу Жуковского:
  
   И ты, глубоко вдохновенный,
   Всего прекрасного певец
   Ты, идол девственных сердец, -
   Не ты ль, пристрастьем увлеченный,
   Не ты ль мне руку подавал
   И к славе чистой призывал?
  
   В "Записках" Смирновой есть много интересного о знаменитостях нашей литературы... Салон этого "небесного дьяволенка", как звал Жуковский Смирнову, собирал цвет интеллигенции, - увы! - не особенно пышный. Время там проходило в игривой, остроумной беседе... Наиболее частыми посетителями у Смирновой были Пушкин, Жуковский, Вяземский, Карамзины. Бывал там и "бедный, грустный, упрямый хохол", как зовет Смирнова Гоголя. Жуковский был с Пушкиным на "ты". Их звали "Орест" и "Пилад".
   Что Жуковский глубоко ценил автора "Онегина", видно хотя бы из такого эпизода. Увидев как-то Гоголя записывающим за Пушкиным, он сказал "хохлу":
   - Хорошо делаешь, что записываешь за Пушкиным: каждое его слово драгоценно...
   - Жуковский - отец-кормилец моей музы! - говорил Пушкин у Смирновой.
   Интересно, что Жуковский сватался за Смирнову, но та отказала; она, однако, братски любила "Жука", как называла поэта. Конечно, этот отказ не испортил отношений друзей.
   - У Жука небесная душа! - сказал раз, разговаривая со Смирновой, Пушкин.
   - Да, хрустальная душа!
   - Всякий раз, - докончил Пушкин, как мне придет дурная мысль, я вспоминаю и спрашиваю, что сказал бы Жуковский. И это возвращает меня на прямой путь...
   "Я никого и ничего не знаю, - говорит Смирнова, - лучше и добрее Жуковского. Как он тревожится по поводу Рудого Панька (Гоголь)... Он подбадривает Гоголя... Жуковский - воплощенная, бесконечная доброта!"
   А Пушкин добавил:
   - Во всей его обширной особе не найдется жолчи, чтоб убить зловредную муху!
   Мы привели эти подробные выдержки, чтоб лучше показать, какие отношения существовали между поэтами, и для характеристики Жуковского, к чему, впрочем, мы еще возвратимся.
   И старому Жуковскому пришлось закрыть глаза своему молодому гениальному другу!
   29 января 1837 года скончался Пушкин, сраженный рукою пустого Дантеса, приехавшего в Россию "на ловлю счастья и чинов".
   Сердечно оплакал вместе со всеми, кто способен был в России мыслить, Жуковский кончину друга. В известном письме к отцу поэта Жуковский описывает последние дни Пушкина в трогательных и полных искренней печали словах.
   "Нашего Пушкина нет! - пишет он. - В одну минуту погибла сильная, крепкая жизнь, полная гения, светлая надеждами... Россия лишилась своего любимого национального поэта! У кого из русских с его смертию не оторвалось чего-то родного от сердца?"
   Эти полные грусти слова делают честь скромному Жуковскому, без колебаний отдающему почившему пальму первенства в том деле, в котором сам Василий Андреевич был великим мастером. И этой скромности могли бы позавидовать многие напыщенные бездарности с "грошовой амуницией и рублевой амбицией", которых немало встречается во всех областях искусства.
   Жуковскому достался от Пушкина знаменитый перстень-талисман, который он хранил как драгоценное воспоминание о поэте.
   В 1832 году Жуковскому снова пришлось лечиться и путешествовать. Он был в Италии и прожил несколько недель в Риме. Письма, писанные им оттуда, представляются как по форме, так и по интересным подробностям образчиками тогдашней изящной прозы. К этому времени относится окончание им переложения на русский язык повести де ла Мотт Фуке "Ундина". Жуковский чувствовал слабость к этому своему детищу и хотел всячески украсить издание перевода. К книге были сделаны Майделем прекрасные рисунки. "Ундина" появилась, изданная Смирдиным, в 1837 году.
   По достижении учеником Жуковского совершеннолетия решено было дать ему возможность познакомиться с Россией. Две трети 1837 года были посвящены путешествию великого князя по родине. Маршрут и "путеуказатель" были составлены Жуковским и Арсеньевым. В это-то путешествие сопровождавший цесаревича поэт, будучи в Воронеже, обласкал Кольцова, еще ранее узнав его в Петербурге. "Прасол" [Скупщик мяса и рыбы для розничной распродажи; гуртовщик, торговец скотом; перекупщик, кулак (Словарь В. Даля), A.B. Кольцов родился в семье прасола.] был в восторге от оказанной ему поэтом-царедворцем чести, о чем восторженно писал Краевскому. В это же путешествие Жуковский посетил и Мишенское, произведшее на него грустное впечатление своим запустением.
   После путешествия по России Жуковский сопутствует своему царственному питомцу по Европе. Там он ознакомился с поэмой Хальма "Комоэнс" и нашел в ней мысли и положения, напоминавшие ему собственное душевное состояние. Он перевел эту поэму и с особенной любовью повторял ее последний стих:
   Поэзия есть Бог - в святых мечтах земли!
   Воспитание наследника и великих княжон было окончено. Но Жуковскому скоро пришлось сопровождать великого князя в Дармштадт по случаю обручения питомца с принцессой дармштадтской. Жуковский думал после небольшого заграничного путешествия возвратиться в Россию и поселиться в Муратове с Екатериной Афанасьевной Протасовой и ее внуками. Но человек предполагает, а судьба располагает. В эту поездку он обручился с дочерью своего старого друга Рейтерна, молоденькой девушкой, тогда как поэту было уже 57 лет. Он получил то "семейное счастие", о котором мечтал, но вскоре, однако, сам сказал о своем венце, что в него вплетены "терния"...
   До свадьбы Жуковский поехал в Россию. По случаю бракосочетания наследника поэту были оказаны новые почести и милости. Он, подобно "олимпийцу Гете", получил титул тайного советника, и ему сохранено было все то очень большое содержание, которое он получал по должности наставника.
   Мы должны обратить внимание на прекрасный поступок Жуковского, характеризующий его бескорыстие и доброту. Будучи сам женихом и в силу семейного долга обязанный думать о средствах для собственной семьи, поэт, однако, всю выручку от продажи своего имения (115 тысяч рублей), разделив на три части, отдал трем дочерям покойной Александры Андреевны Воейковой.
   Но каким образом устроился этот брак с молоденькой девушкой? Жуковский познакомился с девицей Рейтерн в 1833 году, когда ей было не более 12 лет. Имя Жуковского в семействе Рейтерна произносилось с благоговением, чему, может быть, немало способствовало и то обстоятельство, что по ходатайству поэта Рейтерн был назначен придворным живописцем, с дозволением, однако, жить за границей. Почтенный, приятный и радушный старик Жуковский не мог не произвести впечатления на чувствительную девочку. Она знала, что он - знаменитый поэт, что его произведениями восторгается много людей, в том числе и ее отец, и в головке восторженной поклонницы имя Жуковского окружается ореолом и поэтическим венцом. Нервная, мечтательная и склонная к мистицизму девушка давно уже лелеяла это чувство привязанности к поэту.
   "За четверть часа до решения судьбы моей, - пишет Жуковский Екатерине Ивановне Мойер (дочери Маши), - у меня и в уме не было почитать возможным, а потому и желать того, что теперь составляет мое истинное счастие. Оно подошло ко мне без моего ведома, без моего знания, послано свыше, и я с полною верою в него, без всякого колебания, подал ему руку".
   Однако с тяжелым чувством покидал он родину, как будто предчувствуя, что больше ее не увидит. 21 мая 1841 года совершилась свадьба поэта в церкви русского посольства в Штутгарте. Все последующие годы до самой смерти Жуковский провел за границей, и ему не только не пришлось поселиться на родине, как он мечтал раньше, но даже не пришлось и увидеть
   Родного неба милый свет!
  
  
  
  

ГЛАВА V

Общая характеристика его прошлого. - Отношение к молодым литераторам. - Ходатайства за декабристов. - Участие в судьбе Шевченко. - Лотерея спасает талант для родины. - Помощь Никитенко. - Письмо М.И. Глинки. - Мнение о восточном вопросе. - Между порядком и революцией. - Мнение о смертной казни. - Ее романтический ритуал no-Жуковскому. - Любовь молодежи к Жуковскому. - Остров в Царском Селе. - Добродушие и юмор поэта. - Вечера у Смирновой. - Поэт склонен к сибаритству и любит покушать. - Сцена с Гоголем. - Художественная разносторонность. - Отношение Николая I к поэту. - Доступность и простота Жуковского

   Мы дошли до последнего периода в жизни Жуковского: до его семейной истории и пребывания за границей, вдали от родины, к которой он так привык и которую несомненно любил. В эти последние годы было немало печальных дней для поэта: давала себя чувствовать старость. Тоска по любимой родине, а также и некоторые печальные обстоятельства семейной жизни - все это подливало горечи в чашу добродушного поэта. Но прежде чем продолжать дальше, мы оглянемся на прошлое героя этого очерка. Мы видели его живым и милым мальчиком в Мишенском, "поля и холмы" которого он так задушевно воспел. Нам знакомы его первые поэтические успехи и деятельность в качестве редактора "Вестника Европы". Жуковский знал очень многих лучших русских людей своего времени и в молодости, в союзе с прогрессивными литературными силами, боролся в "Арзамасе" с отживающими традициями прошлого. Как наставник покойного государя он заслуживает нашей признательности за то, что заронил в душу питомца в те годы, когда сердце глубоко воспринимает впечатления, семена, которые дали благородные всходы в виде освободительных реформ минувшего царствования. О его литературных заслугах мы скажем в конце очерка, а теперь дополним симпатичный образ поэта новыми данными о нем как о художнике, чутко относившемся ко всякому вновь появляющемуся дарованию, и как о добром человеке, а также расскажем о его привычках и некоторых мелочах, которые покажут, каким он был в частной жизни.
   Мы уже знаем отношение Жуковского к Пушкину, которому он уступал со скромностью первое место в русской поэзии. Дарование "прасола-поэта" A.B. Кольцова, как нам известно, встретило сочувственную оценку со стороны Жуковского. Творец художественной песни был обласкан Василием Андреевичем и появлялся на его знаменитых "субботах" в Зимнем дворце. А о посещении Жуковским семейства Кольцовых в Воронеже у родных "прасола" до сих пор сохранились несколько легендарные воспоминания. Многие потом прославившиеся писатели были обязаны успехом своих первых шагов Жуковскому; многим он помогал и облегчал участь. Целый ряд имен мелькает перед нами: слепой Козлов, Гоголь, Языков, Батюшков, Баратынский и другие. Пост, который занимал Жуковский, обязывал его к известному консерватизму и осторожности в ходатайствах за людей. Но следует сказать беспристрастно, что поэт в этом отношении гораздо более подчинялся влечениям своего сердца, чем соображениям, которые бы всегда имелись в виду ловким придворным, безумно дорожащим своим положением и опасающимся всякого неосторожного шага.
   Яснее всего эта черта Жуковского выразилась в его ходатайствах за декабристов. Известны его хлопоты о Николае Тургеневе.
   "Прошу на коленях Ваше Величество, - говорится в одной из просьб Жуковского за Тургенева к Николаю I, - оказать мне милость. Смею надеяться, что не прогневаю Вас сею моею просьбою. Не могу не принести ее Вам, ибо не буду иметь покоя душевного, пока не исполню то, что почитаю священнейшею должностью..."
   Во время путешествия по России со своим питомцем Жуковский употребляет все усилия, чтобы помочь удаленным в Сибирь участникам 14 декабря 1825 года, и воздействует в этом направлении на великого князя. Описав всю тяжесть положения ссыльных, Жуковский в письме на имя государыни заявляет:
   "И всему этому будет исцелением одно минутное появление царского сына, которое осветит и дальние края посещенной им Сибири..."
   Добрым словом нужно помянуть Жуковского и за Шевченко.
   Тарас Григорьевич Шевченко, как известно, был крепостным киевского помещика и служил казачком у него.
   Он с детства чувствовал страсть к живописи и часто, путешествуя с барином, тайком увозил с постоялых дворов лубочные картинки, за что был высечен розгами. Помещик отдал его в 1832 году одному петербургскому маляру. Крепостной живописец в светлые весенние ночи бегал в Летний сад рисовать со статуй. Он познакомился с каким-то художником, который представил его конференц-секретарю Академии художеств В.И. Григоровичу. Последний обратился за помощью к Жуковскому. Поэт попросил Брюллова написать с себя портрет, который с помощью графа Виельгорского разыграли в лотерею за 2500 рублей, на что и купили свободу Шевченко 22 апреля 1838 года. Очень милая характеристика общественных нравов: только благодаря случайной лотерее, принесшей средства для вызволения из "крепостных пут" Шевченко, родина приобретает талантливого поэта...
   Но кроме вышеуказанных немало еще и других "освободительных" подвигов совершено Жуковским. Так, из "Дневника" Никитенко видно, что поэт помог ему выкупить из крепостной неволи мать, которую вначале не соглашался отпустить на волю магнат-самодур. Никитенко, выражая негодование к порядку вещей, обусловливающему подобные явления, заканчивает строки своего "Дневника" словами: "Да благословит Бог Жуковского!"
   Если бы мы вздумали приводить все доказательства гуманности и сердечной отзывчивости Жуковского, то нам, вероятно, пришлось бы исписать целую книгу свидетельствами его современников. Но мы ограничимся несколькими отзывами лиц, близко знавших поэта.
   М.И. Глинка, принося своей сестре Л.И. Шестаковой в дар собрание сочинений Жуковского, писал ей:
   "Прошу тебя, милая сестра, принять благосклонно мое это усердное приношение. В.А. Жуковскому обязан я многими, многими приятными поэтическими минутами в жизни; он же навел меня на оперу "Жизнь за царя". Чистая, благородная душа Василия Андреевича ясно отразилась в его творениях..."
   "Жуковский, - пишет Сологуб, - был типом душевной чистоты, идеальнейшего направления и самого светлого, тихого добродушия, выражавшегося оригинально..."
   И такой безобидный, корректный и, можно сказать, святой человек считался... "красным" когда-то. А после его кончины Погодин должен был испрашивать у министра разрешение окружить в "Москвитянине" черным бордюром извещение о смерти поэта!
   Письма Жуковского представляют хороший и интересный материал для его характеристики. Отрывки из посланий к родным мы приводили выше... Очень интересны письма поэта к покойному великому князю Константину Николаевичу. Мы дадим выдержки из них, так как там видна независимая манера Жуковского в переписке с сильными мира сего, а с другой стороны - рельефно проступают убеждения поэта. Так, в большом письме от 21 октября 1845 года поэт, отвечая на послание великого князя, между прочим пишет:
   "Византия - роковой город. Ею решилось падение Рима. С тех пор, как она стала второю главою Империи, она сделалась предметом хищничества диких орд извне и вертепом гнусного разврата внутри... В Цареграде православные русские цари исчезли бы для России за стенами султанского сераля... нет, избави Бог нас от превращения русского царства в империю Византийскую. Не брать и никому не давать Константинополя - этого для нас довольно. Нет, России, для ее блага, для ее истинного величия, не нужно внешнего ослепительного великолепия; ей нужно внутреннее, не блистательное, но строго-постоянное национальное развитие..."
   В этом отрывке выражаются взгляды Жуковского на восточный вопрос, а также на нужды России.
   "Лучше тех границ, - продолжает поэт, - которые теперь имеет Россия, и выдумать ей невозможно (хотя и теперь уже есть для нее бедственные излишки); но горе, если мы захотим распространяться!"
   Очень характерно это отсутствие шовинизма в певце, который ранее "пламенел" в своих патриотических гимнах и одах.
   В письме от 5 сентября 1841 года поэт, говоря об общественной жизни, пишет:
   "Один строгий порядок, вследствие коего все на своем месте, еще не составляет благоденствия общественного... При порядке должна быть жизнь. Порядок есть и на кладбище, и там его ничто не нарушает, но это порядок гробов. Чтоб было в государстве благоденствие, необходимо нужно, чтоб все, что составляет жизнь души человеческой, цвело без всякого утеснения..."
   Но как ни скромны эти пожелания поэта, они все-таки были горькой иронией над тогдашней жизнью нашей родины.
   "Жизнь, - говорит он в письме от 28 октября 1842 года, - между неподвижностью и разрушением. Останавливать движение или насильственно ускорять его - равно погибельно. Это равно справедливо и в жизни частного человека, и в жизни народа. Государи и князья живут двойною жизнью: народною и своею. Как простые люди они должны понимать свое время, должны поставить себя на высоту своего века своим всеобъемлющим просвещением, своею непотрясаемою правдою, основанною, с одной стороны, на святой любящей правде Христа, а с другой - на строгой правде закона гражданского. Как представители народа они должны жить его жизнью, т.е. уважать его историю, хранить то, что создали для него века, и не самовластно, а следуя указаниям необходимости, изменять то, что эти же творческие века изменили и что уже само собою стоять не может... Одним словом, движение тихое есть порядок и благоденствие, движение насильственное есть революция..."
   Из этих выдержек ясно видна корректность политических убеждений Жуковского; ни по самому его общественному положению, ни по мягкости душевной, ни по традициям, оковывавшим тогдашнее общество, мы бы не могли ждать от него большего... И во всяком случае здесь слышен голос человека, стоящего хотя бы за некоторое развитие и право и довольно твердо говорящего об этом власть имеющим. Ниже мы приведем выдержки из заграничных писем Жуковского, относящихся к 1848 году, когда в Европе царила "анархия"... Мы увидим тогда, как возмущался поэт, любивший "тихую пристань" и dolce far niente [сладостное безделье, отрадный досуг (ит.).], этими "буйствами черни".
   Характеризуя взгляды Жуковского на разные общественные явления, мы считаем небезынтересным привести мнение его о смертной казни. В этом мнении мы угадываем романтического поэта, для которого указанный акт "людского правосудия" представляет что-то мистически знаменательное. Взгляд Жуковского на этот предмет напоминает одну из тех баллад с таинственными подробностями, которые он переводил. Вместе с тем здесь мы встретимся и с пиетизмом, составлявшим впоследствии удел поэта, а также и со странным смешением понятий, в которое впадают даже очень гуманные люди.
   Жуковский, вспоминая об ужасной по своим подробностям казни над Манингами, возмущается совершением экзекуций при балаганной обстановке, в присутствии жестокой, балагурящей и наглой толпы.
   "Что же делать?" - спросите вы, - говорит поэт дальше. - Уничтожить казнь? Нет! Страх казни есть то же в целом народе, что совесть в каждом человеке отдельно. Не уничтожайте казни, но дайте ей образ величественный, глубоко трогающий и ужасающий душу... Дайте ей характер таинства, чтоб всякий глубоко понимал, что здесь происходит нечто, принадлежащее к высшему разряду, а не варварский убой человека, как быка на бойне... Казнь не должна быть публичной... Она должна быть окружена таинственностью страха Божия... Пусть накануне казни призовут христиан на молитву по церквам о душе умирающего брата... Внутри темницы и на месте казни все должно иметь характер примирительно христианский... Осужденный знает, что не будет предан на поругание толпы, что из темницы перейдет чрез церковь в уединение гроба... На пути от церкви к месту казни он будет провожаем пением, выражающим молитву о его душе, и это пение не прежде умолкнет, как в минуту его смерти... И когда это будет совершаться внутри ограды, вокруг которой идут толпы народа, - двери этой ограды будут заперты; из-за нее будет слышно только одно умоляющее пение... Такой образ смертной казни будет в одно время и величественным актом человеческого правосудия, и убедительною проповедью для нравственности народной..."
   Широкими романтическими штрихами набросана в приведенной нами обширной выдержке картина казни, напоминающая сцену из "Трубадура". Но уже одно сопоставление имени Христа с проявлением людской жестокости к провинившимся членам общества, может быть, несчастным жертвам его собственного неустройства, нарушает прелесть этой картины. И если отвратителен вид жадной и жестокой толпы, смакующей подобные зрелища, то и ритуал казни no-Жуковскому кажется профанирующим кроткое учение Христа.
   Мы достаточно уже ознакомились со светлой личностью Жуковского и с его убеждениями. Конечно, в этих убеждениях многое для нас устарело и даже лучшим людям того времени казалось не особенно прогрессивным. Но не забудем, что тогда был век Аракчеевых, Магницких и Руничей; тогда считался деятелем даже Булгарин, написавший, например, донос на Краевского за то, что тот непочтительно относится к Жуковскому, а между тем последним "написан народный гимн"... Мы видели доброту и отзывчивость Жуковского. Всех он привлекал своей симпатичностью. В особенности льнули к нему дети, которые более взрослых чутки в распознавании добрых людей. Много есть указаний на то, как хорошо относилась к нему молодежь, в том числе и его августейшие питомцы. В Царском Селе, где последние проводили лето, молодежи был отведен остров на пруде; дети засадили его деревьями и цветами, сами выстроили кирпичный домик и устроили в нем мебель. Впоследствии цесаревич поставил в этом домике бюст Жуковского как воспоминание о счастливейших днях детства. Жуковский, писавший для своих питомцев шуточные стихотворения, в одном из них описывает этот "райский" уголок Царского Села.
   Потом, когда Жуковский сам стал отцом, он придумывал для детей всевозможные игры, сочинял для них учебники, таблицы и писал стихи, украшающие теперь детские хрестоматии.
   Никто бы не мог подумать, что меланхолический и скорбный в своих произведениях Жуковский был в жизни очень веселым и с несомненной юмористической жилкой. В его литературной деятельности этот юмор почти не выражался, а если и выражался, то весьма слабо. Известны, например, его комические протоколы заседаний "Арзамаса", так называемые "долбинские" стихотворения, целый ряд посланий, например к Гнедичу:
  
   Сладостно было б принять мне табак твой, о, выспренний Гнедич,
   Буду усердно, приявши перстами, преддверием жадного носа,
   Прах сей носить благовонный и, сладко чихая, сморкаться;
   Будет платкам от того помаранье, а носу великая слава!
  
   Несколько тяжеловесный юмор можно найти и в его сказках: "Война мышей и лягушек", "Кот в сапогах" и так далее. Но во всяком случае эти произведения не являются самыми лучшими, характерными для таланта Жуковского. Между тем в жизни он был большой юморист и весельчак, хотя эта веселость с годами и одолевавшей его тучностью несколько убывала.
   В салоне Смирновой, о котором мы говорили выше, царили непринужденность и простота, и там-то Жуковский, Пушкин, Вяземский и другие соперничали в остроумии и шутках. Жуковского там звали "Жук" и "Бычок" - последнее прозвище связано с тем, что он, имея густой басовый голос, при смехе мычал. Пушкина в кружке Смирновой величали "Сверчком" и "Искрой". Когда Смирнова надевала белое платье (она была жгучая брюнетка), Жуковский звал ее "Мухой в молоке". Смех, шутки, пение разнообразили времяпрепровождение этого кружка. Но часто происходили и серьезные разговоры, где Пушкин поражал блеском и красотой своих мыслей, а Жуковский, как мы и раньше сказали, обнаруживал солидную начитанность.
   Доброту Жуковского многие эксплуатировали, но горькие опыты жизни все-таки не приучили его быть более осторожным в оказании помощи. Из "Записок" Смирновой мы, между прочим, узнаем, что поэт давал деньги на образование черногорских студентов и просил Смирнову устроить сбор в пользу сербских.
   В зрелые годы, когда кровь не так уже "кипит" и нет "избытка силы", Жуковский обнаруживал некоторую склонность к неге, сибаритству. Он любил свой халат, туфли и янтарный мундштук, и вся его фигура, дышавшая благодушием, производила впечатление симпатичного бонвивана. Уютная и удобная обстановка квартиры его дополняла общее впечатление. Смирнова сообщает, что он любил и покушать, причем галушки и кулебяка были любимыми блюдами поэта, страсть к которым разделял и Гоголь. От всей фигуры Жуковского, обыкновенно у себя дома сидевшего с трубкой, с поджатыми ногами на широком диване, веяло чем-то патриархальным, мирным и ласковым.
   Раз пришел к Жуковскому Гоголь - спросить мнение о своей пьесе. После обеда Гоголь стал читать. Жуковский, любивший в этот час подремать, уснул.
   - Я просил вашей критики... Ваш сон - лучшая критика! - сказал обиженный Гоголь и сжег рукопись.
   Относительно скромности Жуковского как писателя мы не будем приводить многих примеров: она всем известна. Когда у Смирновой Пушкин стал говорить, что Жуковский - его учитель, Василий Андреевич покраснел, как юная девушка. Жуковский жаловался Никитенко на "Отечественные записки", которые очень хвалили поэта, так что тому было неловко.
   - Странно, - добродушно при этом заметил Жуковский, - меня многие считают поэтом уныния, а я склонен к веселости, шутливости и карикатуре!
   Жуковский был разносторонен по части художественного. Он пел, рисовал акварелью и масляными красками, недурно гравировал. Все это вместе с симпатичной наружностью делало его дорогим во всяком обществе, и немудрено, что он имел такой большой успех даже в высшем свете. Император Николай I очень уважал Жуковского, исполнял его просьбы и часто подолгу беседовал с ним. Уделяя время и на разговоры с Пушкиным, государь раз сказал последнему:
   - Про наши беседы говори только с людьми верными, например, с Жуковским.
   Но все эти почести, все бесчисленные ордена, которые получил певец "Светланы" как от Николая I, так и от многих европейских государей, и чин тайного советника не сделали Жуковского гордецом и вельможей, отгороженным от толпы китайской стеной, что, как известно, нередко случается с людьми, когда их возносит судьба: он до конца жизни сохранил свою приветливость и доступность для всех.
  
  
  
  

ГЛАВА VI

"Семейное счастье". - Недовольство "материализмом" в жизни и литературе. - Письмо к императрице Александре Федоровне. - Поэтическая производительность Жуковского. - Орел-Гомер и паук-Жуковский. - "Одиссея" и "Илиада". - Рождение дочери и сына. - Печали. - Вера в таинственное. - Привидение в Дюссельдорфе. - Рейтерны и Гоголь. - Их мистицизм. - "Капитан Бoпп" и "Выбор креста". - Политические волнения. - Отрицательное отношение к ним поэта. - Святая Русь. - Переписка с великим князем Константином Николаевичем. - Болезнь жены Жуковского. - План о нейтрализации Иерусалима. - Мечты о поездке на родину. - Лебедь. - Болезнь глаз. - Приглашение священника. - Суета сует! - Смерть поэта. - Его лебединая песня

  
   Жуковский не ожидал, что ему не придется увидеть родины и что смерть закроет его глаза вне любимой России. Он несколько раз порывался вернуться домой, но болезни его самого и жены, а также холера, свирепствовавшая в России, мешали осуществлению лелеемых в душе планов.
   С женитьбы началась новая эра в жизни Жуковского. "Семейное счастье" поздно пришло к нему; у него, "действительного холостяка", как он шутливо звал себя прежде, образовался уже набор известных привычек, которые теперь сплошь и рядом нарушались. Мягкость Жуковского и его сострадательное сердце нередко подвергались испытаниям то из-за часто болевшей жены, то из-за любимых детей. Отсюда становятся понятными его письма к друзьям, в которых слышатся затаенные жалобы на свое положение.
   "Промысел Божий, - пишет он А.О. Смирновой, - надел на мою беззаботную жизнь, сохранившую до старости детскую беспечность, венец семейного счастия, и это счастие досталось мне именно такое, какого я желал во сне и наяву; но венец этот есть венец божественный; следственно, в него должны быть необходимо вплетены терны из этого венца, перед которым все другие земные венцы исчезают... Я отдан в учение терпенью; сначала было весьма трудно и от непривычки неловко..."
   Разлука со многими хорошими друзьями и родными тоже не могла не действовать угнетающе на поэта. К общим причинам могло примешиваться и частное недовольство тем, что поэзия романтизма, которой он явился провозвестником на Руси, не играла уже главной роли в литературе и что его имя, может быть, уже стушевывалось перед другими именами, гремевшими там... После Пушкина теперь ярко засияла звезда Гоголя. По свойствам своего таланта, по традициям, на которых он основывался, и по своим душевным качествам Жуковский не мог особенно сочувствовать реалистической литературе. Отголосок такого взгляда на современную словесность можно усмотреть в его письме (от 19 октября 1849 года) к великому князю Константину Николаевичу.
   "Что значит отсутствие поэзии, - пишет он, - это ясно показывает наше бедственное, прозаически-разрушительное время, в котором все, одной душе принадлежащее, - все святое, божественно-историческое уничтожено. Дорого, свято и уважаемо теперь только то, что можно ощупать руками, что можно законно или незаконно положить в карман, что можно счесть на счетах или свесить: грубый материализм властвует, всякая безусловная вера смешна..."
   Первый год супружества Жуковский, если судить по его произведениям и переписке, был в хорошем расположении духа. В это время им написаны сказки: "Об Иване-Царевиче и сером волке" и "Кот в сапогах", исполненные известной веселости. В письме к императрице Александре Федоровне в 1842 году он сообщает о довольстве своей участью. Описав дом в Дюссельдорфе, где жил, поэт продолжает:
   "Там провел я мирно и однообразно десять месяцев, совершенно отличных от всей прошлой моей жизни. В это время, будучи предан исключительно жизни семейной, я познакомился с нею коротко. Знаю теперь, что только в ней можно найти то, что на земле можно назвать счастием; но также знаю, что это счастие покупается дорогою ценою..."
   Хотя поэт и говорит о "счастии", но с такими оговорками, что они заставляют сомневаться в огромности этого счастия.
   Первые годы семейной жизни были довольно производительны для Жуковского в литературном отношении. В начале 1842 года он кончил "Наль и Дамаянти". Верный своему уже ранее усвоенному поэтическому призванию, поэт мало обращает внимания на бегущую мимо него действительную жизнь с ее горем и радостями, а живописует художественной кистью минувшее. Увлекшись произведениями древнеиндийской литературы, он решился перевести (с немецких переводов Рюккерта и Боппа) из индийского эпоса часть "Махабхараты", изображающую трогательную историю любви Наля и Дамаянти.
   Русским читателям знакома эта поэма Жуковского, большие достоинства которой составляют сделанные прекрасным поэтическим языком описания роскошной природы Индии и живость рассказа вместе с трогательностью в изображении печального романа героев.
   В это же время поэт начал перевод (с немецкого переложения) "Одиссеи", который был закончен в 1849 году. Прибавим, кстати, что Жуковским переведены и начальные песни "Илиады".
   Поэт давно уже лелеял мысль о переводе "старика Гомера". На перевод "Одиссеи" он смотрел как на высшую задачу своей поэтической деятельности и придавал этому труду большое значение, с особенной любовью занимаясь им.
   "Новейшая поэзия, - писал он к великому князю Константину Николаевичу, - конвульсивная, истерическая, мутная, мутящая душу, мне опротивела; хочется отдохнуть посреди светлых видений первобытного мира..." Дописывая "Одиссею", он сообщал: "Я - русский паук - прицепился к хвосту орла-Гомера, взлетел с ним на его высокий утес и там, в недоступной трещине, соткал для себя приютную паутину. Могу похвастать, что этот совестливый, долговременный и тяжелый труд совершен был с полным самоотвержением, чисто для одной прелести труда..."
   Поэту было неприятно, что то произведение, которое он называл лучшим произведением своим, читатели приняли с равнодушием. По этому поводу он писал Нащокину:
   "Я узнал по опыту, что можно любить поэзию, не заботясь ни о какой известности, ни даже об участии тех, чье одобрение дорого. Они имеют большую прелесть; но сладость поэтического создания - сама собою награда..."
   Среди треволнений заграничной жизни, среди приступов, недомоганий и переживаний за болевшую жену у Жуковского бывали и радостные события: рождение дочери (1842 год) и сына (1845 год) повергло в умилительное состояние отца, видевшего в этом особенный дар неба. Почти с первых дней жизни детей любящий отец задумывается над вопросами воспитания своего потомства и уже как бывалый и умелый педагог придумывает для него разные занятия и старается облегчить усвоение тех сведений, которые намерен сообщить, придавая им наиболее простые и удобные формы. Занятия, разговоры и игра с детьми были одним из тех светлых лучей, которые освещали последние годы поэта. Но на благодушного Жуковского надвигались и печали. Целый ряд лиц, которых он любил и еще так недавно знал здоровыми и сильными, перешел в "лучший мир". Умерла дочь Воейковой Катя, умерла во цвете молодости великая княгиня Александра Николаевна, которой он только что посвятил "Наля и Дамаянти"; скончались Тургенев и Елагин. Светло-грустное чувство, с которым он прежде провожал в "тот мир" дорогих его сердцу людей и которое подсказало ему стихи:
  
   О милых спутниках, которые наш свет
   Своим присутствием для нас животворили,
   Не говори с тоской: их нет!
   А с благодарностию: были!
  
   Это чувство порою начинало приобретать более печальный и даже мрачный оттенок. Может быть, сознание, что он, постоянно недомогая и будучи уже старым, скоро и сам дойдет до конца жизненной дороги, придавало особенно печальный тон его размышлениям о жизни и смерти, хотя и прежнее воззрение на смерть как на переход в "лучший мир" не всегда его покидало...
   "Вчера получил ваше письмо, - пишет Жуковский Елагиной по поводу смерти Кати Воейковой, - оно наполнило душу умилением и перенесло на минуту в святое место, где ей представилось лучшее, что на земле совершается: расставание чистой души с здешнею жизнию. Милая Катя! Итак, она теперь с своею матерью! А вам Бог даровал снарядить ее в эту благословенную дорогу. Бывало, она в вашей семье веселилась, как ребенок; теперь, окруженная теми же товарищами веселых часов, перешла с ребяческою ясностью в лучшую жизнь..."
   В таком состоянии, когда жизнерадостность прошла и жизнь уже начинает казаться тяжелым бременем, естественно прибегать к религии. Жуковский с детства был религиозен, и живая вера в Промысл никогда его не покидала. Но при тех условиях и в том обществе, в которых он жил за границей, у него эта религиозность переходила уже в мистицизм. Он стал верить в таинственное, в привидения и даже рассказывает о призраке, виденном им с женою в здании Дюссельдорфской академии. И общество Рейтернов, и довольно частые свидания с Гоголем, удрученным в это время своей меланхолией, - все действовало в одном направлении на уставшую душу поэта. В такие периоды муза дарила Жуковского произведениями религиозного характера и выбирала из кипучего источника европейской поэзии лишь соответствовавший удрученному состоянию души материал. Так, в это время написана повесть "Капитан Бопп", где юнга-мальчик спасает грубого и жестокого капитана от нравственной погибели, читая ему Евангелие и обращая в молитве ко Христу.
   Интересна еще повесть "Выбор креста", взятая из Шамиссо и как бы представляющая ответ на жалобы о "тяжести креста", доставшегося самому Жуковскому. Содержание ее такое. Заснувший усталый странник жалуется перед Богом, что крест, который он несет, слишком тяжел для него, но вот он видит перед собой массу крестов различной величины, и ему слышится голос:
  
   Перед тобою все кресты земные
   Здесь собраны; какой ты сам из них
   Захочешь взять, тот и возьми!
  
   Путник перебирает кресты; но все они тяжелы; наконец он берет простой, незамеченный раньше крест - и этот как раз ему пришелся. Странник сказал: "Господи, позволь мне взять этот крест!" - и взял его, но это оказался тот самый крест, который он и раньше нес.
   Скоро для Жуковского в его заграничной жизни прибавились новые неприятности. Подошел 1848 год, а с ним и волнения, прошедшие бурным вихрем по всей Германии. Старый, привыкший к покою и far niente, выросший далеко от политических бурь поэт, близкий друг царского семейства, конечно, не мог не только одобрить, но даже и понять тех "неистовств черни буйной", которые пришлось ему видеть на Западе. И тут снова перед ним встает в воображении "Святая Русь", где шло, казалось, все мирно и гладко, где народ - добрый и искони приверженный к основам. Конечно, буйный Запад при сравнении со "святой родиной" во всех отношениях никуда не годился.
   Поздравляя великого князя Константина Николаевича в 1848 году с женитьбою, Жуковский пишет:
   "И теперь вместо того, чтоб радоваться вместе с русским народом новому семейному счастию в доме царском, я должен скучать на чуже, окруженный безумными смутами, которых хорошая сторона для меня та, что они живее убедят всех русских в том, какое великое сокровище заключается в этом историческом, патриархальном, сыновнем подданстве царю, которое из великого царства делает одно великое семейство. Теперь более, нежели когда-нибудь, подымается душа моя при мысли о том, что такое наша Россия, наша святая Русь, какая перед нею лежит дорога и к чему она дойти предназначена..."
   В письме к князю Вяземскому, приславшему Жуковскому свое стихотворение "Святая Русь", поэт сообщает:
   "На беду мою надобно еще слышать и слушать вой этого всемирного вихря, составленного из разных бесчисленных криков человеческого безумия, - вихря, который грозит все поставить вверх дном. Какой тифус взбесил все народы и какой паралич сбил с ног все правительства! Никакой человеческий ум не мог бы признать возможным того, что случилось и что в несколько дней с такою демоническою, необоримою силою опрокинуло созданное веками...". "Твои стихи, - пишет он дальше, - поэтический крик души, производят очаровательное действие в присутствии чудовищных происшествий нашего времени. Святая Русь - какое глубокое значение получает это слово теперь, когда видишь, как все кругом нас валится... Святое утрачено; крепкий цемент, соединявший так твердо камни векового здания, по плану Промысла построенного, исчез мало-помалу, уничтоженный едкою деятельностью ума человеческого. Что воздвигается и может ли что воздвигнуться на этой груде развалин, мы знать и предвидеть не можем. Между тем наша звезда, Святая Русь, сияет высоко, сияет в стороне...". "Оглянувшись на запад теперешней Европы, что увидим? Дерзкое непризнание участия Всевышней Власти в делах человеческих выражается во всем, что теперь происходит на собраниях народных. Эгоизм и материальность царствуют. Чего тут ждать живого?"
   Так брюзжал старик Жуковский на "новые веяния" и безумства, принужденный благодаря этим волнениям переезжать из города в город.
   Жена Жуковского страдала сильнейшим нервным расстройством, и это доставляло много горьких минут поэту и усугубляло его собственные страдания. Болезнь супруги Жуковского усиливала ее мистическое настроение и заставляла отдаваться с глубокой вдумчивостью религиозным вопросам. Но задуманный ею переход в католичество вынудил мужа энергично восстать против такого намерения. Как известно, Елизавета Алексеевна приняла впоследствии православие.
   Собравшись в 1848 году в Россию, Жуковский должен был, ввиду свирепствовавшей там холеры, опять остаться в Германии. Юбилей пятидесятилетней литературной деятельности Жуковского был отпразднован на родине 29 января 1849 года без виновника торжества, в присутствии цесаревича, в квартире князя Вяземского.
   "Романтизм" не покидал Жуковского и в эти последние годы. В его письмах, как и в произведениях, всегда звучат отголоски чего-то таинственного, высокого и необыденного. После венгерской кампании, так усилившей престиж России в Европе, поэт в письме к великому князю Константину Николаевичу высказывает мысль, что настало время, когда Россия могла бы разом сделать то, чего не сделали все крестовые походы, - спасти Иерусалим от власти турок.
   "Оставайся Сирия и с нею Палестина во власти турок, - говорит поэт, - но место, где совершилось спасение человечества, - место, освященное земною жизнию и искупительною смертию Спасителя, не должно оставаться во власти врагов его. По всем сердцам ударит молния вдохновения и восторга, когда наш великий царь скажет в совете царей: "Отдадим Богу Божие! Святой Гроб Спасителя и Святой Град, его заключающий, должны принадлежать не России, Англии и проч., и не туркам, а Богу-Спасителю..."
   В 1848 году Жуковские, поехав в Ганау, чтоб посоветоваться с доктором Коппом, должны были сейчас же уехать оттуда обратно во Франкфурт, потому что в Ганау царствовала анархия "во всей своей неопрятности", как выражается поэт. От испуга Елизавета Алексеевн

Другие авторы
  • Томас Брэндон
  • Волконская Зинаида Александровна
  • Либрович Сигизмунд Феликсович
  • Тенишева Мария Клавдиевна
  • Ибрагимов Николай Михайлович
  • Гуро Елена
  • Хемницер Иван Иванович
  • Межевич Василий Степанович
  • Кульман Елизавета Борисовна
  • Толмачев Александр Александрович
  • Другие произведения
  • Маколей Томас Бабингтон - Маколей: биографическая справка
  • Станюкович Константин Михайлович - Мрачный штурман
  • Телешов Николай Дмитриевич - Жулик
  • Бунин Иван Алексеевич - Молодость и старость
  • Редактор - Презентация издания "Избранное. В 3-х томах" Сергея Яблоновского
  • Минченков Яков Данилович - С. П. Варшавский. Мемуары старого передвижника
  • Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Салтыков-Щедрин М. Е.: биобиблиографическая справка
  • Житков Борис Степанович - Про слона
  • Флобер Гюстав - Легенда о св. Юлиане Странноприимце
  • Толстовство - Ясная Поляна. Выпуск 8
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
    Просмотров: 114 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа