Главная » Книги

Пименова Эмилия Кирилловна - Франциск Ассизский. Его жизнь и общественная деятельность, Страница 2

Пименова Эмилия Кирилловна - Франциск Ассизский. Его жизнь и общественная деятельность


1 2 3 4

ении своих доходов, прибегая для этого к разным непозволительным средствам.
   Вполне естественно, что духовенство, дошедшее до такого нравственного упадка, не внушало к себе никакого уважения и основывало свою власть лишь на суеверном страхе, который оно и старалось поддерживать всеми силами в душах людей. Однако и этот страх оказывался порой недостаточным, и люди восставали против власти недостойного духовенства. В Рим то и дело являлись монахи с жалобами на население тех округов, где находились монастыри, и с просьбой защиты у папства, причем папству часто приходилось прикрывать своим авторитетом недостойных, чтобы сохранить в неприкосновенности прерогативы церкви.
   Суеверие было страшно распространено в народе, весь религиозный культ ограничивался лишь выполнением разных религиозных церемоний и обрядов, ничего не говорящих в большинстве случаев ни уму, ни сердцу и мало-помалу превратившихся в какие-то магические формулы, действующие сами по себе. Раз вступив на такой путь, люди доходили уже до абсурда, и в народе распространялись самые удивительные рассказы о чудесах, сотворенных различными реликвиями, которые получали, таким образом, характер настоящих талисманов, одаренных какой-то таинственной силой. Так, например, известен рассказ о купце из Гронинга, похитившем руку св. Жана Баптиста. Как только он завладел этой реликвией, то разбогател, точно чудом, но когда тайна его сделалась известна и у него отняли руку святого и поместили ее в церковь, - купец тотчас же разорился и стал нищим.
   Из этого рассказа видно, что реликвии, по тогдашним воззрениям, действовали, невзирая на нравственные качества своего обладателя и даже иногда помимо его воли, как доказывает, например, следующая легенда, еще более курьезная: в Турени, куда должны были привезти реликвии Мартина Турского, были двое нищих, разбитых параличом, которые благодаря этому недугу добывали много денег. Узнав, что скоро должны прибыть реликвии, они испугались, что Мартин их исцелит, и тогда их доходы уменьшатся. Опасения паралитиков оказались вполне основательными. Они решили было бежать из Турени до прибытия туда реликвий, но так как двигались очень медленно, то не успели перебраться вовремя за границы провинции и получили нежелательное исцеление.
   Хроники тех времен переполнены подобного рода повествованиями, указывающими на смятение, господствовавшее в умах даже наиболее образованных людей той эпохи, и это смешение понятий, неумение отличить истину от лжи, так же, как и пороки духовенства, конечно, много способствовали распространению ересей в народе. Список еретических учений XIII века поразительно велик, и при этом замечается следующее любопытное явление: почти все ереси берут начало среди низшего духовенства и народа и не заключают никаких метафизических тонкостей, а отличаются рационалистическим направлением. Удары, поколебавшие здание римской церкви и угрожавшие даже ее существованию, исходили преимущественно из темной массы рабочих, бедных и угнетенных, чувствовавших в своем унижении и несчастии, что церковь не выполняет своей священной миссии.
   Как только возвышался чей-нибудь голос, проповедуя аскетизм и евангельскую простоту, немедленно возле проповедника образовывалась толпа слушателей, в числе которых можно было найти даже представителей духовенства. Еще в XII веке, до появления Франциска, в Италии возникла секта, проповедовавшая евангельскую нищету. То же самое проповедовал и Пьер Вальдо, основатель секты Лионских нищих. Между этим проповедником и Франциском существует очень много аналогий. Свое учение Пьер Вальдо основывал также на одном лишь Евангелии, требуя от своих учеников отречения от всех благ земных и полной нищеты ради служения бедным. Весьма возможно, что Франциск узнал из рассказов отца об этой секте и о тех преследованиях, которым она подвергалась, весьма возможно, что именно последнее обстоятельство заставило его с особенною настойчивостью проповедовать своей братии покорность церкви и папству, опасаясь для своего ордена участи вальденцев.
   Все эти попытки евангельской проповеди ясно указывают, что назревала реакция против материализации церкви, и идеи возвращения к первобытному христианству уже носились в воздухе, когда с Франциском совершился душевный переворот, превративший его из разгульного юноши в апостола нищеты.
   Все биографы Франциска подтверждают, что в его время в Ассизи религиозное брожение было сильно, и Франциск не мог оставаться чуждым этому движению.
   Жизнь Франциска в отцовском доме после его неудачного рыцарского похода делалась все тяжелее и невыносимее. Старик Бернардоне, мелочный и тщеславный человек, не мог простить сыну гибели своих честолюбивых надежд и разочарования. Он постоянно давал ему это чувствовать и отравлял его существование упреками. Когда же Франциск обрел душевный покой, и христианский идеал назрел в его душе, эти упреки перестали на него действовать, но тут явился новый повод к столкновениям с отцом. Бернардоне, нисколько не стеснявший своего сына, когда он тратил деньги на разные безумства и кутежи, возмутился, когда Франциск перестал пировать с товарищами и начал раздавать нищим все получаемые от отца деньги. Увещевания не действовали на Франциска и, чтобы прекратить его расточительность по отношению к бедным, отец совершенно перестал давать ему деньги. Пропасть между отцом и сыном увеличивалась все более и более, несмотря на все старания кроткой матери, и вскоре они совсем перестали понимать друг друга. Франциск уходил на целые дни из дому и бродил, погруженный в свои мысли, по окрестностям города. Он чувствовал в себе прилив безмерной любви и сострадания к человечеству; в то же время был так одинок, что ему не с кем было поделиться своими мыслями. Франциск пробовал поверять их разным людям, но ясно видел, что его или не понимают, или насмехаются над ним. Он даже попробовал отправиться к епископу и излить ему душу. Но тот, так же как и все, к кому обращался "апостол нищеты" за сочувствием, не понял его и даже усмотрел в его мечтах нечто вредное и противоречащее учению церкви. Не встречая нигде отклика на крик своей измученной души, жаждущей истины и утешения, Франциск все больше и больше уходил в себя и стал искать вдохновения и утешения в обращении к Богу.
   Однажды, чувствуя потребность помолиться, он зашел в маленькую часовню св. Дамиана, совсем утонувшую в густой зелени окружавших ее оливковых деревьев и кустов. Величественные кипарисы и сосны скрывали от глаз прохожих маленькую часовню, пришедшую уже в состояние полного разрушения, так как старик священник, живший возле этой часовни, был слишком беден, чтобы ее реставрировать. Но в этой часовне, лишенной всяких украшений, над убогим каменным алтарем, висело превосходно выполненное распятие, замечательное тем, что художник, вопреки господствовавшей рутине, не пустился в детальное воспроизведение страданий Спасителя, действующее на воображение молящихся, а постарался изобразить на лице распятого Христа выражение божественного спокойствия и кротости. Пригвожденный к кресту Христос как будто говорил людям: "Приидите ко мне вси страждущие и обремененные и Аз успокою вы", - и такое изображение Спасителя, конечно, всего более отвечало душевному настроению Франциска, поэтому-то он часто посещал эту полуразвалившуюся часовню и молился перед ее убогим алтарем. Взывая к Христу, чтобы Он указал ему путь к истине и добру, пролил свет в его душевные потемки, впечатлительный и нервный Франциск не раз, вероятно, впадал в состояние религиозного экстаза, и вот ему показалось однажды, что образ Христа оживляется, и он слышит чудный голос, призывающий его к служению Богу истины. Душа Франциска исполнилась невыразимого блаженства, и он вышел из часовни словно обновленный.
   С этого момента миссия Франциска определилась вполне. Душа его была преисполнена страстного обожания Спасителя, кроткий и любящий образ которого как бы звал его следовать за собою и строго выполнять завет евангельской любви и смирения.
   Выйдя из часовни, Франциск отдал все, что у него было, даже свою одежду, священнику и с этой минуты твердо решил уйти из отцовского дома и прежде всего заняться исправлением часовни св. Дамиана, которая стала особенно близка его сердцу после испытанных им здесь чудных минут.
   Собственности у Франциска никакой не было, кроме нескольких кусков разноцветного сукна, подаренных ему раньше отцом, и лошади. Франциск связал эти куски, сел на лошадь и отправился в Фолиньо, самый коммерческий город в провинции, где ему не раз случалось бывать во время ярмарки. В Фолиньо он без особых затруднений продал свой товар и даже лошадь и богатую упряжь, и с облегченным сердцем отправился назад в Ассизи. Этим актом он уже окончательно порвал все связи со своим прошлым, и поэтому не вернулся домой, аотправился к часовне св. Дамиана.
   Священник был очень недоволен, когда Франциск вручил ему деньги, полученные от продажи лошади и сукна. Он подумал, что между Бернардоне и его сыном произошла небольшая ссора, которая может скоро пройти, а потому не согласился принять деньги от Франциска, который, однако, после такого отказа бросил кошелек в окошечко часовни. Он так молил при этом священника позволить ему остаться у него, что тот не решился настаивать на его возвращении к родителям и склонился на его просьбы.
   Между тем в доме Бернардоне заметили исчезновение Франциска. Отец его сам отправился на поиски сына в сопровождении своих родственников и соседей. Франциск, заслышав приближение отца и страшась его гнева, спрятался в пещеру, где пробыл целый месяц, не показываясь никому. Только один из слуг отца, сочувствовавший Франциску, знал об его тайнике и приносил ему туда пищу.
   Франциск, однако, понял, что долго скрываться не может и что в конце концов ему все-таки нужно будет выйти из своего убежища. Притом не годилось ему, служителю Христа, бояться ни людского гнева, ни насмешек и вследствие этого воздерживаться от вступления на избранный им путь служения Богу. Эта мысль заставила его выйти из пещеры и явиться к отцу. Месяц, проведенный в пещере в одиночестве, не прошел для него бесследно. Одежда его пришла в ветхость, он имел измученный, изнуренный вид, так что, когда он показался на улицах Ассизи, его никто не узнал и все его приняли за помешанного. Толпа уличных мальчишек устремилась за ним с криками: "Сумасшедший! Сумасшедший!". Заслышав крики, люди бросались к окнам, чтобы посмотреть, что делается на улице. Так поступил и Бернардоне, и его гнев не знал границ, когда он вдруг признал в оборванном безумце, которого преследовала насмешками и гиканьем толпа, - своего сына Франциска!
   Бернардоне бросился на него и в гневном ослеплении чуть не задушил. Он втащил его в дом, жестоко избил и, крепко связав, еле живого запер в полутемном чулане.
   Однако ни побои, ни угрозы, ничто не действовало на Франциска и не могло поколебать его решимости. Он страдал, но постоянно думал о том, что Спаситель пострадал еще больше. Спустя несколько дней после возвращения Франциска, мать его, сердце которой обливалось кровью при виде мучений сына, попробовала подействовать на него кроткими убеждениями, но видя, что и это тщетно, выпустила его на свободу, так как ей уже невмоготу было видеть его истязания.
   Как только Франциск получил свободу, он немедленно отправился в часовню св. Дамиана. Отец страшно рассердился, не найдя его по возвращении, и даже побил жену за то, что она выпустила сына. Но так как он никак не мог примириться с мыслью, что сын его сделался посмешищем всего города, то ему пришло в голову попытаться изгнать сына из Ассизи. С этой целью Бернардоне отправился в часовню. На этот раз Франциск не спрятался при его приближении, а кротко выслушал его ругань и затем объявил ему с твердостью, что никакая сила в мире не в состоянии поколебать его решения, и что так как он стал служителем Христа, то не обязан более повиноваться ничьим приказаниям.
   Бернардоне стал упрекать сына в том, что он стоил ему огромных денег. Тогда Франциск указал ему на наполненный монетами кошелек, брошенный им за решетку окна в часовне, когда священник отказался взять деньги, вырученные от продажи товаров в Фолиньо.
   Бернардоне взял кошелек и удалился, но все-таки не оставил в покое сына и пожаловался на него в суд. Консулы Ассизи, приняв жалобу Бернардоне, послали за Франциском, но тот отказался явиться в суд, объявив, что, как служитель Господа, он считает себя неподсудным консулам и не подчиняется их юрисдикции. Консулы, по-видимому, были довольны, что Франциск избавлял их от необходимости высказывать свое решение в столь щекотливом деле, и рекомендовали его отцу обратиться к епископу, что тот и сделал.
   На суд епископа Франциск явился с радостью, так как ему представлялась возможность публично засвидетельствовать свою преданность Христу и твердую решимость исполнять Его завет людям. В Ассизи распря Бернардоне с сыном наделала много шума, и в городе только и было толков, что о ней; поэтому неудивительно, что в день, назначенный для суда, все жители устремились толпою на площадь Санта-Мария Маджиоре, где епископ творил свой суд. Во мнении жителей Ассизи Франциск, конечно, был безумцем, но так как его отца никто не любил за гордость, высокомерие и жадность, то симпатии больше склонялись на сторону сына, и все заранее радовались предстоящему унижению Бернардоне.
   Епископ изложил громогласно сущность дела, заявив, что Бернардоне желает лишить своего сына наследства, и предложил этому последнему добровольно отречься от всех прав на имущество его отца. Все с напряжением ожидали, что ответит Франциск, но тот молча удалился в одну из комнат епископского дворца и затем вышел оттуда совершенно голый, держа в руках свою одежду и кошелек с деньгами, которые еще оставались у него.
   - Слушайте все, - сказал он. - До сих пор я называл Петра Бернардоне своим отцом, но с этого момента я хочу служить только Богу. Вот почему я отдаю своему отцу деньги, из-за которых он столько мучается, свою одежду и все, что от него имею, и отныне буду говорить только: "Отче наш, иже еси на небеси".
   Изумленная толпа внимала Франциску, пораженная его видом и его словами. Нагота его не возмущала чувства стыдливости людей: в XIII веке на этот счет существовали совершенно иные понятия, нежели теперь. Напротив, Франциск сразу вырос в глазах впечатлительной итальянской толпы, и ропот негодования встретил Бернардоне, который, нисколько не смущаясь, свернул одежду Франциска и унес вместе с его тощим кошельком, в то время как епископ прикрыл своим плащом его сына, побледневшего и дрожавшего от холода.
   Франциск был счастлив; он завоевал себе свободу и чувствовал, что приобрел много сторонников среди людей, готовившихся осмеять его. Он победил их своей искренностью, наивной верой и горячим стремлением - не отделять слова от дела.
   Когда это случилось, Франциску было только еще 25 лет. Молодость брала свое, и ему хотелось излить свою радость в песнях и поведать всему миру о том величайшем счастье, которое выпало ему на долю. Это счастье называлось свободой. Франциск чувствовал себя свободным, как птицы небесные, и хотел, подобно им, воспевать хвалу Господу. Он не мог успокоиться и в состоянии радостного возбуждения долго бродил по пустынным тропинкам, извивающимся по склонам горы Субазио, наполняя лес звуками своих песен.
   Природа как бы отвечала его внутреннему настроению. Была весна и всюду чувствовалось ее веяние. Кое-где в ущельях еще лежал снег, но кругом уже все зеленело, и горячие лучи мартовского солнца пробуждали к новой жизни природу после зимнего сна. Птицы весело чирикали, как бы вторя пению Франциска, и ему казалось, что вся природа вместе с ним славословит Творца.
   Франциск шел, распевая песни трубадуров, взывающие к подвигам. Он не чувствовал прохлады, хотя на нем был только старый плащ, данный ему садовником епископа, и рубашка из грубого холста. Пением он привлек внимание разбойников, прятавшихся в лесу. Они его остановили и спросили: "Кто ты?"
   - Я герольд великого царя, - отвечал он им.
   - А когда так, так вот твое место, нищий герольд! - воскликнули разбойники и, стащив с него плащ, бросили его в яму, в которой еще было много снега.
   Франциск подождал, пока они удалились, и тогда выкарабкался из ямы с большими усилиями, совершенно окоченев от холода. Но его радостное настроение не только не прошло, а даже усилилось от того, что ему пришлось пострадать. Он решил, что ему надо приучить себя переносить холод и голод, и всяческие гонения. Это ли переносил Христос, его Божественный идеал!
   Неподалеку от того места, где Франциску пришлось взять снежную ванну, находился монастырь. Франциск постучался в ворота и попросил пристанища. Уединенное положение монастыря заставляло монахов быть особенно недоверчивыми, а потому, хотя Франциска впустили, но, позволив ему переночевать, не дали ему ни поесть, ни прикрыться от холода.
   Из монастыря Франциск отправился в Губбио, где у него был друг, приютивший его и снабдивший плащом. Через несколько дней Франциск пустился в обратный путь, но прежде чем вернуться к своей любимой часовне, он посетил обитель прокаженных, где уже был однажды, после своего возвращения из паломничества в Рим. Но тогда он явился с полным кошельком и щедро раздавал милостыню. Теперь же он сам был нищим и мог только предложить несчастным сострадание и участие, переполнявшее его сердце. Поселившись среди прокаженных, он ухаживал за ними с величайшим самоотвержением, обмывал и перевязывал их язвы, и тем с большей радостью, чем они были ужаснее и отвратительнее. Он был всегда весел, и слова его действовали, как успокоительный бальзам на душу страдающих людей. Между этими несчастными и Франциском образовалась связь самой чистой любви, основанной на самопожертвовании. Франциск чувствовал, что он внес луч света в их мрачное существование и своим участием скрасил их отчужденность и одиночество.
   Вернувшись в часовню, Франциск сам себе смастерил грубую одежду пустынника и затем занялся осуществлением своего плана реставрации часовни. С этой целью он отправлялся на дорогу или на городскую площадь и, пропев несколько священных гимнов, объявлял собравшимся людям о своем желании возобновить часовню св. Дамиана. - "Каждый, кто принесет мне камень, получит награду", - говорил он.
   Многие считали его безумцем, но были и такие, которые, вспоминая его поступок на суде епископа, чувствовали себя растроганными до глубины души. Но Франциска не смущали насмешки людей, и он, не стесняясь, уносил на своих плечах, не подготовленных к такой работе, камни, которые доставляли ему люди по его просьбе.
   Старик священник часовни св. Дамиана так был тронут поведением Франциска (хотя вначале и старался всячески избавиться от такого товарища), что привязался к нему самым искренним образом и заботился о нем, как о родном сыне. Пока Франциск ходил собирать камни для исправления часовни, старичок священник хлопотал о том, чтобы приготовить ему какое-нибудь любимое кушанье, - Франциск скоро заметил это и тогда же решил, чтобы избавить от лишних хлопот старика, ходить из дома в дом и просить подаяния. Ему давали остатки пищи, корки хлеба и т.п. В первый раз Франциску очень трудно было принудить себя питаться этим; эти остатки возбуждали в нем отвращение. Но Франциск победил это чувство, как и многие другие, и вынудил себя без отвращения питаться объедками, собираемыми подаянием.
   Он подвергнул себя еще одному искусу. Однажды он собирал по улицам города милостыню на покупку масла для лампады св. Дамиана и во время своих странствований подошел к дому, где происходило какое-то пиршество. Франциск увидел, что это пировали его бывшие товарищи. Узнав знакомые голоса, распевавшие веселые песни, Франциск остановился в нерешительности. Ему трудно было войти в залу и предстать перед знакомыми ему людьми. Но он колебался только одну минуту, ему стало стыдно своей нерешительности, и он заставил себя войти. Повинившись перед бывшими товарищами в испытанном им чувстве ложного стыда, Франциск с такой горячностью стал убеждать их помочь ему в его благочестивом деле, что они не остались глухи к его мольбе и развязали свои кошельки.
   Но больше всего Франциска тяготило отношение к нему отца, который никак не мог ему простить его поступка. Гордость старика Бернардоне страдала от того, что сын его сделался нищим, и он, при встрече с сыном, постоянно осыпал его упреками и бранью. Чувствительная душа Франциска очень страдала от этого, и чтобы хоть несколько успокоить себя, так как отцовские проклятия огорчали его, Франциск выбрал одного старого нищего и сказал ему:
   - Пойдем со мною! Ты заменишь мне отца, и я буду отдавать тебе часть милостыни, которую получаю. Когда ты услышишь, что Бернардоне бранит и проклинает меня, - приди и благослови меня вместо отца.
   Его младший брат, Анджело, был также в числе людей, особенно преследовавших его своими насмешками. Однажды они встретились в церкви. Было холодно, и Франциск дрожал в легком одеянии. Анджело заметил его и громко сказал приятелю, с которым вместе пришел в церковь: "Поди-ка к Франциску и попроси у него, чтобы он продал тебе несколько капель пота за один лиард". - Франциск услышал это и кротко сказал: "О, нет! Я его дороже продам моему Господу".
   Весной 1208 года Франциск кончил исправление часовни св. Дамиана. Он работал не один; нашлось много людей, пожелавших помогать ему, и работа подвигалась быстро. Франциск воодушевлял всех своим примером и веселостью, которая действовала заразительно на работающих. Он распевал священные песни и с таким энтузиазмом говорил о своих планах, о том, как много людей будет стекаться впоследствии в его дорогую часовню, которую он с такой любовью строил, что его горячность сообщалась всем остальным, и между ним и его помощниками возникала тесная духовная связь.
   Покончив с часовней св. Дамиана, Франциск решил заняться исправлением других, приходящих в разрушение святилищ. В числе этих реставрированных им церквей находилась также церковь св. Петра и Марии Порциункулы, которая стала впоследствии настоящей колыбелью францисканского движения. Но когда Франциск приступал к ее исправлению, то у него и в помышлениях не было сделаться основателем какого-нибудь религиозного ордена; это случилось само собой. Для него жить - значило действовать; поэтому он не мог остановиться на полпути; он жаждал сделать как можно больше и уже на этом основании не мог удовлетвориться жизнью отшельника-монаха, эгоистически заботящегося только о спасении своей души.
   Так Франциск провел два года, занимаясь исправлением церквей и живя в шалаше. Он не пробовал проповедовать и вообще пока не совсем еще выяснил себе свое призвание. Но однажды, слушая чтение Евангелия в отстроенной им церкви, Франциск вдруг как-то особенно проникся словами Спасителя: "Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы своя, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха", - и сердце его преисполнилось радостью. Вот оно, его настоящее призвание, вот то, чего он жаждет всеми силами своей души! Идея подражания Христу, до сих пор имевшая отвлеченный характер, облеклась в осязательную форму, и Франциск понял, в чем должно состоять это подражание. Он будет следовать Христу и разносить Его слово в мире; монах превратится в странствующего проповедника и распространит евангельское учение по всей земле. В этом будет отныне состоять его назначение и цель.
   Таким образом Франциск указал на новую задачу монахам и изменил характер средневекового монашества. Он не удалился от людей, а еще более приблизился к ним и, увлекши многих своим примером, сделался основателем новой и своеобразной религиозной общины.
  

Глава III

Франциск делается проповедником учения Христа. - Первые годы апостольского служения. - Его проповедь. - Он приобретает учеников. - Неудовольствие духовенства и граждан. - Образование религиозной общины

   Франциск нашел свое призвание - и с этой минуты жизненный путь стал для него ясен. Добровольная нищета, смирение и любовь ко всему миру - вот что сделалось его девизом. Он отправился в Ассизи и начал свою проповедь, встречая всех словами: "да дарует Господь вам мир!" Убежденный, проникновенный тон, которым Франциск говорил народу простые евангельские истины, действовал на слушателей. Когда он появлялся на улицах Ассизи, его немедленно окружали, и чем дальше, тем реже раздавались насмешки, и тем более он овладевал душой своих слушателей, сообщая им тот энтузиазм, который его охватывал. Он проповедовал людям те самые высокие и простые истины, которым некогда внимало человечество под звездным небом Палестины; он восстановил первоначальное евангельское учение любви и сострадания во всей его первобытной чистоте, и Христос в его проповеди являлся людям не строгим, неумолимым судьей, каким Он представлялся грешникам, как в учении церкви, так и во всевозможных еретических учениях, - а утешителем, к которому должны прибегать все "страждущие и обремененные". В его проповеди путь спасения лишился своей трудности и тернистости, сделался проще и доступнее, причем обрядность потеряла первостепенное значение.
   Успех проповеди Франциска именно и зависел от того, что он заговорил с людьми простым, понятным для них языком. Он не подавлял их сознанием греховности, не пугал угрозой наказания, а скорбел об их страданиях и заблуждениях, и его кроткая речь проникала в душу каждого, облегчая страдания измученной совести средневекового человека, вечно подавленного страхом наказания за свои прегрешения вместе с тяжелыми условиями жизни и видящего над собой только неумолимого судью и карателя. Франциск старался примирить людей с жизнью, исцелить их душевные раны и заставить их снова поверить в милосердие Божие.
   Прошло уже более двух лет с тех пор, как Франциск оставил родительский дом, и мало-помалу отношение жителей Ассизи к нему изменилось. Удивление и восхищение заменили прежние насмешки и презрение. Твердость и глубина веры Франциска внушали невольное уважение людям. Многие, начинавшие его слушать с улыбкой, мало-помалу чувствовали, как душу их охватывает какое-то особенное сладостное чувство и слезы умиления выступают на глазах.
   Вскоре нашлись и подражатели. Первым последователем Франциска был один из жителей Ассизи, всем сердцем привязавшийся к нему и всюду за ним следовавший. Когда он явился к Франциску, у того впервые возникла мысль, что он мог бы найти себе товарищей, которые помогли бы ему выполнить его апостольскую миссию и разнесли бы евангельское слово по окрестностям Ассизи.
   Спустя некоторое время после этого, Франциск приобрел еще нового товарища. Это был зажиточный гражданин Ассизи, Бернард Квинтавалле, у которого Франциск часто останавливался. Однажды Бернард явился к Франциску и попросил его прийти к нему провести ночь. Франциск, предчувствуя, что Бернард хочет сообщить ему нечто очень важное, отправился к нему. Ожидания его оправдались, и радость его была очень велика, когда Бернард сообщил ему о своем намерении раздать все имущество бедным и присоединиться к нему. Франциск спросил его, достаточно ли он твердо решился на это, и когда Бернард сказал ему, что проникся страстным желанием идти по стопам Спасителя - Франциск согласился взять его с собою.
   На другой же день Бернард приступил к раздаче имущества. Франциск помогал ему. Около дома Бернарда собралась целая толпа народа; всех интересовало это непривычное зрелище. Насколько изменились уже воззрения толпы в этом направлении благодаря влиянию Франциска, сказалось именно в ее отношениях к поступку Бернарда. Поступок его не возбуждал уже более насмешек и презрения, а скорее какое-то смешанное чувство благоговейного восторга и удивления. В то время как Франциск раздавал пригоршнями деньги Бернарда, к нему подошел, расталкивая толпу, священник Сильвестр, продавший некогда Франциску камень для исправления часовни св. Дамиана. Узнав, что Франциск раздает деньги, Сильвестр захотел также воспользоваться и сказал Франциску:
   - Брат, ты мне ведь очень мало заплатил за камень, который у меня купил.
   Франциск не мог, конечно, не возмутиться до глубины души таким проявлением жадности у священника. Захватив большую горсть монет, он протянул ее священнику и сказал:
   - Вот тебе, бери. Доволен ли ты теперь?
   - Совершенно! - отвечал священник, несколько сконфуженный громким ропотом негодующей толпы, сознавшей в эту минуту великую разницу, существовавшую между добровольным служителем Христа Франциском и официальным служителем церкви: симпатии толпы оказались, конечно, не на стороне тонзурно-официального пастыря.
   Покончив с раздачей, Бернард вместе с Франциском вышли из города. К ним присоединился еще третий обращенный, Петр. Бернард и Петр смастерили себе одежду наподобие одежды Франциска и сняли обувь. Для ночлега они устроили шалаш из ветвей. Не прошло и недели, как их маленькая община увеличилась еще одним членом, известным под именем брата Эгидия.
   Первые францисканцы вели жизнь нищих, с которыми они охотно смешивались. Когда число учеников Франциска достигло семи, он обратился к ним со словами: "Идите и проповедуйте слово Божие. Ухаживайте за ранеными, утешайте пораженных горем и возвращайте на путь истины заблуждающихся. Заботу свою возложите на Господа, он будет питать вас".
   Братья разошлись в разные стороны. Слух о том, что в Ассизи находятся люди, которые отказались от земных благ, роздали свое имущество бедным и отправились проповедовать покаяние и мир, проник уже в разные города Италии. Как ни странно казалось сначала появление этих проповедников в образе нищих, босых и одетых в грубые хитоны, но народ скоро привык к ним и полюбил их, так как они говорили с ним понятным для него языком и искренно и чистосердечно верили сами в то, что говорили. Скоро эти "меньшие братья" (fratres minores) сделались очень популярными в Италии. Некоторые их считали безумцами, но другие ими восхищались, видя в них совершенную противоположность алчным монахам, составлявшим язву христианства.
   В деревнях они встречали лучший прием, нежели в городах. Городское население оказалось более зачерствелым, и трудно было проникнуть ему в душу. Более пылкие из францисканцев уже начинали скорбеть о том, что обращение заблудших на истинный путь совершается слишком медленно. Франциск ободрял их, делясь с ними своими надеждами и видениями. "Я видел, - рассказывал он, - что толпы народа, со всех сторон, стекаются к нам и просят, чтобы мы разрешили им надеть нашу святую одежду. Шум их шагов до сих пор еще раздается в моих ушах. Я видел, что они идут отовсюду и заполняют собою дороги".
   Проповедь Франциска и его братьев, конечно, не нравилась официальному духовенству, так как оно не могло не видеть, что простой народ охотнее слушает Франциска и замечает разницу, существующую между выполнением евангельского завета "братьями" Франциска и официальным духовенством, живущим в роскоши и огребающим деньги пригоршнями. На стороне духовенства были также некоторые из зажиточных горожан, так как францисканцы им кололи глаза своим полным презрением к благам мира. Поэтому, если случайно францисканец заходил к ним, прося подаяния, то ему не только не давали ничего, но встречали упреками, что он разбросал свое имущество и теперь желает жить за счет других. Однажды епископ ассизский, встретив Франциска, сказал ему:
   - Мне кажется, жить так, как вы, ничего не имея, очень тяжело.
   - Монсиньор, - отвечал ему Франциск, - если бы у нас было имущество, то нам нужно было бы иметь оружие, чтобы охранять его, так как именно в этом-то и заключается источник всяких споров и процессов, и обыкновенно любовь к Богу и ближнему терпит от этого немалый ущерб. Вот почему мы и не желаем обладать никаким светским имуществом.
   Епископ не нашелся, что ответить, да ему как служителю Бога и не приличествовало оспаривать такие взгляды, но в душе он пожалел, вероятно, что в самом начале не оказал более энергичной оппозиции францисканскому движению. Единственный совет, который он, однако, счел нужным дать Франциску, это - вступить в один из существующих монашеских орденов и, так сказать, оформить свое служение Богу. Но Франциск совершенно иначе рисовал себе монашеский идеал, и жизнь в монастыре не представляла для него ничего привлекательного. Он был миссионером по призванию, душа его жаждала подвигов веры, но он вовсе не помышлял о занятии какого бы то ни было места в духовной иерархии. Однако он не мог не сознавать, что ему и его братии угрожают серьезные столкновения с духовенством, которое смотрело на них недоброжелательно. Это тревожило Франциска, так как он не мог не заметить, что именно враги духовенства превозносили до небес его, вместе с товарищами, противопоставляя их евангельскую нищету богатству и жадности монастырей и духовенства. Кроме того, Франциск восстановил против себя семьи многих зажиточных граждан. Многие из богатых людей, увлеченные примером и проповедью Франциска, стали раздавать свое имущество бедным, и это, конечно, очень не нравилось тем, кто рассчитывал на их наследство. Одним словом, с разных сторон угрожали Франциску нападки, и хотя это очень огорчало его, но тем не менее он твердо решил идти по намеченному пути и невзирая ни на что проповедовать Евангелие народу.
   Но чем с большим недоверием смотрело на Франциска духовенство и чем с большей ненавистью относились к нему богатые граждане, опасаясь, что его проповедь причинит им материальный ущерб, тем с большей любовью и доверием прибегал к нему простой народ, угнетенные и обездоленные, стекавшиеся к нему за утешением и духовным подкреплением. Франциск видел, что его дело разрастается, но все же долго не помышлял об основании нового ордена и не думал вырабатывать какой-нибудь новый устав. Все это пришло само собой впоследствии, но вначале Франциск только мечтал об основании свободного братства.
   Братья, посланные Франциском поучать людей Евангелию, разошлись по разным городам. Во многих местах им был оказан далеко не дружелюбный прием, особенно там, куда еще не проникли слухи о событиях в Ассизи, и люди не знали, с кем имеют дело, принимая францисканцев либо за негодяев, либо за сумасшедших. Часто они подвергались оскорблениям, но их неизменная кротость и доброта, самоотвержение и полное презрение к деньгам, всегда, в конце концов, одерживали победу над сердцами людей, и гонители их зачастую обращались в их приверженцев. В лице этих смиренных нищих, разносивших по разным уголкам Италии евангельские заветы, восторжествовал принцип безусловного отречения от власти и собственности, проводимый ими в жизнь с величайшей последовательностью и бессознательно противопоставленный римской церкви, основывавшей все свое могущество именно на власти и собственности.
  

Глава IV

Франциск и папа Иннокентий III. - Столкновение двух противоположных мировоззрений. - Недоверие папы и кардиналов. - Притча Франциска. - Франциск и его товарищи получают тонзуру

   Маленькая религиозная община, основанная Франциском, так быстро стала разрастаться, что он понял необходимость выработать для своего братства какие-нибудь правила, устав, в основу которого должна быть поставлена Нагорная проповедь Христа. Но основатель общины вовсе не хотел вступать в борьбу с римской церковью и не желал, чтобы его учение, основанное только на Евангелии, разделило участь всех "ересей". Проповедуя кротость, смирение и непротивление злу, Франциск никогда не позволял себе осуждать церковь. Он не думал о ее преобразовании и не объявлял войны ее учреждениям, но хотел воздействовать на нее примером и кроткой проповедью. Он мечтал только о том, чтобы возродить христианство и тем спасти христианскую общину, подкапываемую со всех сторон еретическими учениями, от угрожающей ей гибели. Франциск надеялся, что, пробудив в людях христианский дух, он увлечет и церковь на путь усовершенствования.
   Но, чтобы достигнуть этой великой цели, надо было оформить, узаконить положение своей религиозной общины; надо было лишить курию, могущество которой Франциск хорошо сознавал, возможности вредить развитию общины, препятствовать свободной проповеди и, самое главное, надо было избежать зачисления этой последней в разряд ересей, так как это вызвало бы осложнения, которые могли лишить францисканскую общину ее первоначального характера и, быть может, вынудили бы ее к активной борьбе, что, разумеется, претило кроткой и чистой душе Франциска.
   Подобного рода соображения заставили Франциска решиться на путешествие в Рим и обращение к папе за утверждением устава своей общины.
   Это было в 1209 году. В то время на папском престоле восседал Иннокентий III, один из могущественнейших пап, идеалом которого была всемирная теократия. Время его управления было действительно временем беспримерного могущества и величия папства, несмотря на настроение умов в Европе, поощрявшее развитие всевозможных ересей, и несмотря на все мятежи черни и происки феодалов, едва не сгубившие папский престол. Но язва, разъедавшая римскую церковь и подвергавшая опасности ее существование, таилась глубоко внутри; снаружи же власть церкви, после перенесенных ею бурь, еще как будто усилилась. Не довольствуясь титулом викария апостола Петра, Иннокентий III назвал себя наместником Христа, причем ввел в каноническое право учение о превосходстве папской власти над светской властью государей и о праве папы вмешиваться в их дела. Борьба Иннокентия III с Иоанном Безземельным, ознаменовавшаяся полной победой первого, еще более усилила престиж папы; приняв же на себя роль защитника независимости Италии против притязаний императоров и своеволия феодальных владетелей, Иннокентий III утвердил окончательно свою власть над Италией. Восседая на папском престоле как самый могущественнейший властитель, папа требовал безусловного повиновения своим велениям как от народа, так и от государей Европы. Он беспощадно наказывал виновных в неповиновении, огнем и мечом истребляя еретиков и посылая на смерть тысячи людей под знаменем креста ради торжества церкви. В этом стремлении к беспредельной власти над человеком, конечно, должна была видоизмениться и забыться первоначальная миссия церкви, основывавшей теперь свою силу только на политическом могуществе.
   Всего этого не мог не сознавать Франциск, когда обратился к своим товарищам со словами: "Пойдем теперь к матери нашей, римской церкви, и расскажем Святому отцу, что Господь совершил через нас. Пусть наше дело продолжается согласно папской воле".
   Предстоящее свидание с папой сильно тревожило Франциска. Постоянно думая об этом, он видел разные сновидения, которым придано было потом вещее значение как им самим, так и его товарищами. Так, в одном из жизнеописаний Франциска рассказывается, что ему представилось во сне большое, высокое дерево, красотою которого он залюбовался. Когда же он подошел к дереву, верхушка его склонилась, и Франциск легко достал ее рукой. По толкованию его товарищей, дерево это означало папу Иннокентия III, являющегося прообразом величия, синонимом могущества и власти на земле. И это земное величие преклонилось перед небесным величием апостола нищеты.
   Встреча Франциска с Иннокентием III, а в лице их - двух противоположных мировоззрений, хотя и исходящих из одного корня, внушила знаменитому художнику Джотто, другу Данте, одну из его лучших картин, на которой изображена величественная фигура папы, восседающего на троне, когда к нему является смиренный нищий, Франциск Ассизский. Папа как будто делает резкое движение, чтобы нагнуться к Франциску, пораженный его видом и словами. Он морщит брови, потому что не понимает представителя противоположного мировоззрения, но чувствует в этом невзрачном, убогом нищем присутствие великой странной силы, которая, помимо его воли, заставляет его преклониться. Трудно выразить лучше контраст, существовавший между строем христианской церкви и той проповедью, которая легла в ее основу, между стремлением к безграничной власти над человеком и принципом беспредельной любви к человеку, который олицетворял собою Франциск.
   Как и следовало ожидать, Франциск не без затруднений достиг своей цели в Риме. Один английский летописец описывает следующим образом свидание Франциска с Иннокентием III: "Папа первым делом обратил внимание на внешний вид Франциска, его убогую одежду, смиренную наружность, длинную бороду и нечесаные волосы, и сказал ему: "Ступай, брат мой, поищи свиней, с которыми у тебя, кажется, более общего, чем с людьми. Поваляйся с ними в грязи и поупражняйся на них в искусстве проповедывать". Франциск вышел от папы, покорно склонив голову, и буквально исполнил все, что ему было приказано. После того, весь вымазанный грязью, он снова явился к папе и сказал ему: "Я исполнил твое приказание, выслушай же и ты мою просьбу". Такое изумительное смирение поразило и тронуло папу, и он исполнил все, о чем просил Франциск".
   Произошел ли действительно такой факт - судить трудно. В жизнеописаниях Франциска он не упоминается, но уже то, что могла возникнуть такая историческая легенда, указывает, что Франциск не сразу восторжествовал над всеми препятствиями, и что аскетические идеи все-таки не потеряли своего обаяния для римской теократии, хотя и поглощенной заботами о земном величии. Во всяком случае удивление папы и его кардиналов было довольно велико, когда к ним явились странники, простосердечно изложившие свои мечты о восстановлении Евангелия на земле и смиренно просившие о разрешении проповедовать евангельские истины простому люду, просить милостыню для голодных, ухаживать за больными и утешать умирающих. Эти странники, не владевшие никакой собственностью и не стремившиеся к власти, но мечтавшие покорить себе мир словом Евангелия, естественным образом должны были возбудить недоверие служителей церкви, к числу качеств которой далеко не принадлежало бескорыстие.
   Между тем то, о чем просил Франциск, было необыкновенно просто. Он не выпрашивал для себя у папского престола ровно никаких прерогатив или привилегий, а просил лишь, чтобы папа санкционировал своим разрешением его инициативу вести жизнь согласно завету Христа. Поэтому-то и устав, составленный Франциском и предъявленный папе, был лишь повторением этого завета, и Франциск не внес в него ничего своего. Но тем более папе казались неисполнимыми обеты абсолютной нищеты и самоотвержения, поставленные Франциском во главе его устава.
   Франциску пришлось вынести целый перекрестный допрос в Риме. Кардиналы никак не могли поверить его искренности, и за ним и его товарищами учрежден был бдительный надзор. В Риме Франциск случайно встретил епископа Ассизи Гвидо, который, приняв "апостола нищеты" под свое покровительство, представил его одному из кардиналов. Но хотя Гвидо, по-видимому, имел основания верить искренности Франциска и выказывал ему почтение, тем не менее он все-таки уговаривал его отказаться от своих невыполнимых планов и посвятить себя служению Богу в одном из существующих монастырей. Такие же отеческие советы давал Франциску кардинал, наружно выказывавший ему самое глубокое почтение и даже поручивший себя его молитвам.
   Бедный Франциск, не получивший богословского образования и не понимавший схоластических тонкостей, отвечал, как мог, на искусные вопросы и доводы римского прелата. Как ни старался прелат убедить Франциска избрать более легкий путь к спасению, Франциск стоял на своем, иначе понимая идею служения Богу. В конце концов его искренность убедила прелата, который, присмотревшись к нему, уверился, что от такого человека нельзя ждать неповиновения римской церкви, и, быть может, даже у прелата явилась мысль, что церкви не худо, пожалуй, иметь Франциска своим союзником. Как бы там ни было, но прелат согласился ходатайствовать за Франциска перед папой. По сказаниям "Трех товарищей", написавших жизнь Франциска и его учеников, прелат этот сказал будто бы папе: "Я встретил человека, в высшей степени совершенного, стремящегося жить согласно св. Евангелию и во всем соблюдать евангельское совершенство. Мне думается, что через него Господь желает реформировать церковь в целом мире".
   Кардинал, согласно обещанию, представил Франциска и его товарищей Иннокентию III, который уже знал о них достаточно из рассказов прелата, постаравшегося расположить папу в пользу Франциска. Папа принял очень милостиво Франциска и его товарищей и сказал им: "Дети мои, жизнь ваша мне кажется слишком суровой; я верю в вашу искренность и рвение, но должен подумать и о тех, кого вы увлечете за собою, так как избранный вами путь может показаться им слишком тяжелым".
   Прибавив еще несколько ласковых слов, папа отпустил их, не дав никакого положительного ответа. Он обещал поговорить с кардиналами и посоветовал Франциску обратиться в молитве к Господу, чтобы Он открыл ему, согласны ли его стремления с промыслом Божиим.
   Проходили дни, и, однако, никакого решения не последовало. Все эти проволочки беспокоили Франциска. Он никак не мог совместить наружные выражения сочувствия его идее, высказываемые кардиналами и папой, одобрение его в принципе - и нежелание дать ему законное право провести в жизнь эту идею и осуществить евангельское совершенство. Франциск решительно не знал, какие еще доказательства привести ему в свою пользу, чтобы взять верх над колебаниями служителей церкви. Тогда ему пришло на ум прибегнуть к следующей притче, которую он и передал папе:
   "В пустыне жила женщина, бедная и красивая. Прельстившись ее красотой, один великий царь пожелал иметь ее своей женой. Много родилось у нее сыновей, и когда все они выросли, она сказала им: "Дети мои, ничего не страшитесь, ибо вы царские сыновья; идите же ко двору отца вашего, и он снабдит вас всем необходимым". Когда они пришли ко двору, царь восхитился их красотой и, заметив их сходство с собою, - спросил их: "Чьи вы дети?". Они ответили, что мать их - бедная женщина, живущая в

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
Просмотров: 329 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа