Главная » Книги

Тэффи - Перу

Тэффи - Перу


  
   Тэффи Н. А. Перу (Из воспоминаний) / Публ. [и вступ. ст.] Е. М. Трубиловой // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв.: Альманах. - М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 2001. - [Т. XI]. - С. 613-619.
  

ИЗ АРХИВА Н. А. ТЭФФИ

  
   Рукопись рассказа русской писательницы Надежды Александровны Тэффи (1872-1952) "Перу" находится в Бахметевском архиве библиотеки Колумбийского университета (Нью-Йорк, США) - одном из наиболее объемных хранилищ наследия российской эмиграции. Архив Тэффи, насчитывающий около 5 тысяч единиц хранения (11 ящиков), состоит из рукописей писательницы, ее эпистолярного наследия, записных книжек, документов, фотографий, рисунков, вырезок из эмигрантской периодики, книг Тэффи, переводов ее произведений на иностранные языки и т. п.
   Сопроводительные документы характеризуют источник появления коллекции Тэффи в Бахметевском архиве в 1953 г. как "дар Валерии Владиславовны Грабовской", старшей дочери писательницы. Любопытно, что год рождения писательницы в них указан неверно - 1875. (Известно, что Тэффи скрывала дату своего рождения и, даже заполняя документы, писала, что родилась в 1885 г. Удостоверения личности эмигрантского периода, заполненные рукой Тэффи, где проставлена эта мистификаторская дата, также хранятся в Бахметевском архиве).
   Текст публикуется по машинописной копии, хранящейся в третьем ящике коллекции Тэффи. На первой странице рукописи, над заглавием трижды рукой писательницы повторен росчерк "Тэфи" в небрежно заштрихованном обрамлении. В конце также стоит рукописная подпись "Тэфи". В тексте встречаются незначительные авторские поправки - главным образом, пунктуационного характера, мелкие вставки из одно-двух слов, сокращения. Писательницей снят небольшой фрагмент в конце текста (в публикации он выделен квадратными скобками). Рассказ никогда не публиковался. Дата его написания автором не проставлена.
   "Перу" интересно сравнить с рассказом Тэффи "Моя Испания" из книги "Земная радуга" (1952), где Испания - не просто географическое понятие, реальная страна на карте мира, но "волшебное слово", благословенный край, земля обетованная. Или со стихотворением "Доплыла я до тихого берега..." (журнал "Дело". Сан-Франциско. 1952. No 3):
  
   Доплыла я до тихого берега
   Через черный и злой океан.
   И моя голубая Америка
   Лучше ваших коммерческих стран...
  
   "Голубая Америка", "моя Испания", "свое Перу" должны жить в каждой душе - призывала писательница. Если в душе людей живет этот образ благословенного края, если им есть, к чему стремиться, куда уноситься в грезах, они становятся внутренне богаче. Душа просыпается, серая, будничная жизнь приобретает необыкновенно яркие краски, наполняется смыслом. Это один из главных мотивов творчества Надежды Александровны Тэффи.
   Автор публикации выражает глубокую признательность сотрудникам Бахметевского архива, любезно предоставившим возможность ознакомиться с хранящейся в нем коллекцией Н. А. Тэффи.
  

ПЕРУ

(Из воспоминаний)

  
   В один ненастный день в Париже, когда кругом было все серо и мокро, а небо выглядело как свод тюрьмы, я начиталась газет и пришла в отчаяние.
   - Куда скрыться на свете ото всех этих распрей, угроз, борьбы всех против всех, забастовок, убийств, растрат, всеобщего отчаяния? Ведь есть же, наверное, уголок на земле, где можно отдохнуть от всего этого!
   - Везде люди, - отвечает мне собеседник, - а где люди, там несправедливость, там больше зла, чем добра, больше плохого, чем хорошего.
   Я начала однако перебирать все страны, где бывала или о которых читала, и уже впала в унылую меланхолию, как вдруг меня пронзило - Перу!
   Почему Перу, отчего Перу, зачем Перу, не знаю, но только я была уверена, что Перу. Вот бывает такое наитие свыше. Теперь меня не сбить, и я сразу вздохнула спокойней: пусть делают, что знают, - воюют, воруют, убивают, я в этом посторонняя зрительница, у меня есть оазис, куда сразу уеду, когда мне окончательно надоест.
   Да что там - я сразу собралась и пошла просить визу. Поеду - не поеду, а виза в кармане, всегда спокойней.
   - С какой целью вы едете в Перу? - спрашивает меня консул.
   - Без цели, безо всякой цели. Если бы была цель, то я бы и не поехала.
   Консул удивился.
   - Но у вас есть по крайней мере знакомые там, или лица, которые вас знают?
   - Ни я никого не знаю, ни меня никто не знает! Поэтому и еду.
   У консула брови поднялись совсем высоко. Он подумал и со смущением говорит:
   - Послушайте, мадам, будем откровенны. Если вы избрали Перу, чтоб скрыться... ну понимаете, не преступление даже, а ошибка, недоразумение, наконец в порыве... словом, может быть, вы вступили в конфликт с законом и хотите укрыться в Перу, то я вам скажу - выберите другую страну.
   - Почему? - необдуманно спрашиваю.
   - Лучше, мадам, скрываться в большой стране, - с убеждением говорит консул, - там вы сразу затеряетесь.
   Однако через месяц консул был завален рекомендациями от разных лиц, которые меня знали и не знали, и, наконец, мои посещения так странно начали нервировать его, что визу он мне дал.
   Перу, моя мечта, моя обетованная земля - ты моя.
   Я поселилась у самого подножья Кордильер. Там, где истоки Амазонки, величайшей реки в мире. Интересно, что величайшая река начинается именно в Перу. Почему река избрала Перу для своих истоков? В этом какое-то знамение. Она могла бы начаться с той стороны Кордильер, или вообще в другом месте, никто ей не мешал. Нет, Амазонка начинается именно в Перу. К счастью, реки начинаются и кончаются там, где они хотят, человек тут не при чем, и в избрании ею Перу есть какой-то мистический смысл, какое-то знамение.
   Я живу в древнем замке инков, прекрасно сохранившемся. Моя комната в левой башне, сплошь увитой плющом. Там, вдали, начинается зеленая лавина джунглей. Прислуживает мне метис Умберто. Он очень интересуется Европой.
   - Так вы действительно, мадам, из Европы?
   - Из Европы, настоящей Европы, из Парижа, куда уж больше.
   - Гм! - удивляется Умберто, - и они вас не съели?
   - Да, голубчик, почти съели, еще немножко и ничего не осталось бы.
   - Зверский народ. Все воюют?
   - Воюют, отдохнут и опять воюют.
   - А сейчас что?
   - Сейчас они отдыхают, но чтобы время не пропадало - воруют, убивают, предают, умирают с голода.
   Умберто настоящее дитя Перу, на глазах у него слезы:
   - Пошлем им, мадам, немного бананов.
   - Не стоит, Умберто. Они подумают, что у нас слишком много бананов и объявят нам войну.
   - Да, народ... Это счастье, мадам, что вы вырвались оттуда.
   Из-за Кордильер поднялась луна. Такой луны я в Европе не видала. Здесь как поднимается луна, хочется петь, играть, скакать. Мир прекрасен, но смотреть на него надо из Перу. Снаружи башни раздалось бренчанье гитары и какой-то баритон упоительно выпевал:"О, миа каро дульче... "
   - Кто это, Умберто?
   Умберто немного сдвинул занавеску и выглянул. Полянку перед башней заливает луна.
   - Это наш президент, мадам.
   - Как президент? Ведь ему сто сорок лет!
   - Да, но у нас это самый цветущий возраст.
   Какая все-таки удивительная страна. Притом президент... Разве европейский президент пошел бы так романтически приветствовать чужестранку? Я наспех попудрилась и выглянула в окно. Звуки гитары прервались.
   - Здравствуйте, господин президент! Как это любезно с вашей стороны.
   - Это моя приятная обязанность, мадам.
   - Но ведь как президент вы, наверное, обременены государственными делами?
   - Моя государственная обязанность - выразить свое почтение иностранке. Сердце президента находится у ног прекрасных женщин, мадам. Таков закон Перу.
   В тот вечер мне не суждено было успокоиться. Очаровательнейшая страна, замки инков, серебристая лента Амазонки, джунгли, отовсюду звон гитар, чувствовалось, что весь воздух напоен любовью. Боже, как можно хорошо жить, а мы и забыли об этом.
   У меня на глазах почти слезы. Как вразумил меня Бог найти мое Перу? И как бы я продолжала жить там, в Париже. Какое счастье, какое невероятное счастье.
   Облокотившись на баллюстраду, я глубоко задумалась. Написать разве кое-кому из друзей в Париж? Когда человек очень счастлив, то ему хочется поделится с другими.
   "Напишу!"- решаю.
   - Умберто!
   Где-то в кустах раздается слабый визг, заглушенный шепот, кусты раздвинулись и показался немного смущенный Умберто.
   - О, Умберто, - ласково упрекаю я, - ведь вам исполнится скоро сто шестьдесят, а и вы туда же.
   - Но ведь мы, к счастью, не в Европе, мадам. Я невольно улыбаюсь.
   - Ничего, идите, Умберто, вы мне не нужны, я раздумала.
   Я действительно раздумала. Я вообразила людей, отравленных Европой. Что они устроят здесь, в нашем милом замке? Прежде всего политика. Опять все поссоримся, возненавидим друг друга. Потом начнем снисходительно критиковать Перу, Божью страну. Кой кто напьется и начнет скандалить. Умберто оставляет свой кошелек где попало - конечно, украдут. Жителей начнем вводить в обман, рассказывая небылицы про Европу и ее культуру. Президента - такой прекрасный баритон - конечно, убьют. Так, не из-за чего, дурная привычка, - не ходи, мол, без охраны. Откроют веселый домик. Добьются власти и такие закатят налоги, что небо покажется с овчинку. Пропало Перу.
   У меня похолодели руки и ноги. Нет, никому не скажу, хотя это, быть может, и грех. Вообще, напрасно болтала так много о Перу.
   Утром я проснулась поздно и подумала, что проспала кофе. Знаменитый перуанский кофе, от которого в жилах начинает бежать бурно кровь, а аромат от чашки разносится на километр. Но, к моему удивлению, весь замок еще спит. Я вышла на плоскую крышу нашего замка, сплошь убранную розовыми кустами, напоминающими наш шиповник, но здесь каждый цветок в кулак. В туманной дали вздымался туман над джунглями, а передо мной пустынные сады. Ни одного существа. Только там, на истоках Амазонки, сидел рыбак в огромной шляпе и занимался тем, что прятал свою удочку от атакующих его рыб. Солнце озаряло благословенную страну. Но где же люди? Впрочем, удивительная благодать кругом, особенный божественный воздух, напоенный ароматами, - я задумалась. На глазах моих почти слезы. Вся доброта, которая не была вытравлена еще во мне Европой, проснулась, и хотелось быть такой же угодной Богу, как вот эта летящая пчелка, хотелось слиться с этим ландшафтом, быть приятной окружающим людям. Я и не подозревала, что так приятно, так блаженно чувствовать себя доброй. В кустах запела колибри, пролетел красный пылающий попугай, около меня сел, не боясь, огромный какаду и пытливо глядит на меня одним глазом.
   Только к полудню началось какое-то оживление. Возвращающийся с купанья с мохнатым полотенцем через плечо греховодник Умберто очень удивился, увидев меня уже одетой, сидящей в одиночестве в кустах роз на крыше.
   Оказывается, таков здесь обычай - день начинается с полудня.
   После кофе, завтрака - почти одни фрукты - я прошлась немного по лесу и играла с обезьянами. Они, сидя на деревьях, любопытно осматривали меня и бросались цветами.
   Надо, однако, ехать в город. Я живу в отеле, могут подать счет, а у меня еще не разменены французские деньги. К тому же я не была еще в городе. Лима, столица, какое поэтическое имя.
   Не могу описать красоты этого города, раскинутого между Кордильерами и океаном. Однако у меня деловое настроение - надо идти в банк.
   Вот он, храм Маммоны. Отсюда пошла поговорка по всему свету "заработать Перу", то есть добыть баснословное богатство. Пройдя среди снующей толпы мужчин и женщин, я направилась к окошку, где красовалось: "Размен денег". Передо мной стояли дама с ребенком и какой-то господин, пересчитывающий пачку денег.
   - Мам, это европейка! - вдруг с ужасом закричал малыш.
   - Не может быть, - растерянно забормотал господин, сгребая деньги прямо в портфель. Толпа хлынула от меня, глядя с ужасом и любопытством.
   - Бывшая, - улыбаюсь я, - бывшая, теперь я навек ваша.
   Порывшись в сумке, я протянула испуганному малышу конфетку, и постепенно все успокаивались, но все-таки сторожко посматривали на меня.
   - Разменяйте мне, пожалуйста, тысячу франков, - обращаюсь к кассиру. Он задумчиво повертел в руках бумажку.
   - Но ведь вы иностранка?
   - Ну да.
   Кассир вздохнул и протянул мне билет обратно:
   - Не имею права, мадам.
   - Но почему, разве...
   - Мадам не знает наших законов. С иностранных особ прекрасного пола у нас не берут денег.
   - Боже мой. Значит...
   - Ну да, мадам, все бесплатно.
   - Но все-таки разменяйте, мне как-то спокойней.
   - Не могу, мадам. Вдруг кто-нибудь соблазнится, и тогда мы должны будем [по]садить его в тюрьму.
   На всю эту суматоху вышел директор банка. Красивый господин, с нежным румянцем, глубоким взглядом черных глаз, чрезвычайно элегантный. Потом я узнала, что ему всего только сто лет. Директор стал в позу и вдруг запел изумительным тенором:
   "Нам каждый гость дарован Богом..."
   И тут случилось чудо. Барышня быстро накрыла клеенкой свою машинку, кассир сгреб деньги в ящик и звякнул замком, клерки побросали свои книги, и все живописно столпились около директора, как хор в опере. Создался импровизированный праздник, меня, обвитую цветами, вынесли из банка - его на сегодня уже закрыли - и со смехом толпа доставила меня в отель.
   Но Боже мой, что я могу сделать этим добрым людям?
   Хотелось бы по крайней мере рассказать о них, но кто мне поверит.
   Сидя в отеле - странно, никто мне не надоедал, мужчины, проходя мимо, не делали пошлого лица - я вдруг душевно вернулась в свою Европу. Нет, думаю, меня не проведешь. У розы есть и шипы. У блаженной страны должны быть и недостатки. Вот кассир проболтался про тюрьму. Посмотрю на это учреждение, а то я прямо растворяюсь в непривычном блаженстве.
   - В тюрьму, - подхожу я к портье, - где у вас тюрьма?
   Портье не удивился, только грустно спросил:
   - Разве мадам не нравится у нас?
   Сопровождаемая каким-то добровольцем из служащих отеля, я пришла к тюрьме. Сердце мое - все-таки рецидив, атавизм европейства - радостно, именно радостно, дрогнуло: передо мной высилось огромное мрачное здание. Таких огромных и мрачных тюрем я еще не видела. Виднелись маленькие окошечки, заделанные решеткой, вокруг шла высоченная стена. Входные ворота в этой стене казались маленькими, хотя в них проехал бы пятитонный грузовик.
   Проводник дернул за ручку звонка. Сначала шумела проволока, потом далеко раздавалось дребезжанье колокольчика. Никого. Так мы звонили с полчаса, причем мой спутник уже дергал непрерывно, где-то внутри тюрьмы колокольчик звучал, вероятно, как набат.
   - Кто там? - раздался голос над нами.
   Я подняла голову и увидела, как в раскрытое окно высовывалась грузная фигура какого-то джентльмена, завязывающего галстук.
   На наше пояснение он сердито обратился к моему спутнику:
   - Входите же, разве вы не знаете, что тюрьма никогда не запирается! Я толкнула дверь и действительно она сейчас же открылась.
   Мы вошли в огромный двор, устланный булыжником. Мне показалось странным, что между камнями выросла высокая трава. Двор был перегорожен стенками и решетками, и над каждой дверью была надпись. "Для прогулок", "Свиданья с родственниками", "Отдел для наказаний" и прочее.
   Попасть с горячего воздуха, из шумной толпы, из глядящегося в океан прекраснейшего города Лима в тюрьму со страшными стенами и мрачными решетками было ужасно. Сердце мое забилось. Сейчас я увижу бледных изнеможденных заключенных, потерявших, может быть, надежду выйти когда-нибудь на волю, смотрящих на нас, как на пришельцев из другого, счастливого мира.
   Между тем слышался звон ключей и шлепанье туфель. К нам спускался начальник тюрьмы. Действительно, из двери с надписью "Главная контора" показался этот сеньор, но уже приведший себя в порядок. Я с содроганием взглянула на него. В лице его профессиональное равнодушие, неумолимость, способность к быстрым и неоправданным вспышкам гнева, жестокость. Впрочем, довольно любезно он обратился ко мне:
   - Мадам желает осмотреть учреждение?
   - Да, пожалуйста, если можно.
   Начальник потряс связкой ключей и направился в одну из дверей. Я за ним, удивляясь, как все здесь предусмотрено и сделан невозможным побег. Двери, двери, коридоры, их пересекают другие; смотровые вышки для стражи. Нет, отсюда не убежишь. И кругом гробовая тишина. Это очень многозначительно, и я сразу догадалась, что это результат железной дисциплины. Заключенные обречены не только на лишение свободы, но и на гробовое молчание. За этими дверьми - мы их проходили множество, и справа и слева - сидит какой-нибудь грешник, выполняет порученную на сегодня работу - плетет циновку, не нужную никому, и молчит. И так изо дня в день, изо дня в день. Я бы не могла, покончила бы с собой.
   Наконец, пройдя несколько этажей и сотни запертых камер, начальник остановился перед одной дверью и распахнул ее. Она не была заперта.
   - Вот здесь, - начал он, но остановился: камера была пуста.
   - Ну так я и знал, - заворчал он, - как раз теперь, когда пришла иностранка осмотреть учреждение, он опять ушел. Да и не ночевал он, - добавил начальник, прикасаясь к убранной постели.
   - Жалко. А куда он мог уйти?
   - А почем я знаю? Разве они спрашиваются. Может, рыбачить пошел, а то по делам. Но ничего, мадам. Пойдемте к следующему.
   Мы толкнулись еще в одну дверь, тоже незапертую, но и там никого не было.
   - Не везет вам, мадам. У меня еще один заключенный есть, но его я сам послал на охоту. Зайдите как-нибудь в другой раз, я их предупрежу.
   - У вас всего только трое заключенных? - удивилась я.
   - Да, мадам, сейчас уже трое.
   - Зачем же такая большая тюрьма?
   - Ну, почему же большая? Ее строил наш архитектор, который учился за границей. Мы гордимся этим зданием.
   - Но все же, почему такой размах?
   - Да, у нас есть размах. К тому же кто знает, мадам. Может быть, постепенно к нам просочится европейская культура...
   - Да, конечно. А стража у вас есть?
   - Нет, какая же стража. Вот я, жена и сынишка пяти лет. Мы и охраняем.
   - Но ведь вы рискуете остаться совсем без заключенных? Начальник вздрогнул.
   - Представьте, мадам, такая возможность угрожала нам не дальше как в прошлом году. Оставался один заключенный, и ему срок кончался. Положение критическое. Суд как раз осудил еще одного гражданина, и я добивался, чтоб его дали мне. Но повсюду интриги. Начальник большой тюрьмы в Эль-Каллао что-то смошенничал и заполучил молодца прямо к себе.
   - Как же вы устроились?
   - О, мадам, я сознаюсь в одном маленьком грехе. Я сговорился с заключенным, и мы вместе подскребли книги и приписали ему еще один год. Так он и остался, а за это время Бог послал еще двоих.
   - Но за что они сидят?
   - Мошенники, мадам. Ну прямо мошенники. Один наговорил на себя, что он три раза не видел закат солнца.
   - Разве это преступление?
   - Конечно, мадам. Тот, кто не смотрит восход и закат солнца, у того душа не чиста. Закон преследует таких.
   - Вы говорите "наговорил". Что же, он сам стремился в тюрьму?
   - Конечно. Только у нас это не так просто. Если вы попроситесь, то как для иностранки вам, может быть, сделают исключение...
   В глазах начальника мелькнула какая-то мысль.
   - Нет, спасибо, - заторопилась я, - благодарю вас за предоставленную возможность осмотреть ваше учреждение и очень сожалею, что не видела самих заключенных.
   - В другой раз, мадам, - угодливо говорит начальник, провожая меня.
   В Лиме какой-то предприимчивый американец выпустил газету. Газет в Перу не любят и не читают. Но, зная это, предприниматель выпустил совершенно сенсационный номер. Портье с доброй улыбкой, заранее зная, как мне будет приятно прочесть, протянул мне номер.
   ["Сенсационные события в Европе, - читаю я, - какой-то простодушный пейзан нашел и опубликовал средство, обеспечивающее на этот раз невозможность каких-либо войн в будущем. Несмотря на сопротивление международных организаций и государственных мужей, соображения пейзана стали известны всему свету и вызвали всеобщий энтузиазм. Государственным мужам оставалось сделать только сладкую мину и принять предложение..."]
   Интересно, думаю, только... Уж сколько раз.
   "Предложение очень простое: запретить международную торговлю, кроме хлеба и других продуктов питания. Гарантия - закрыть фабрики, работающие на экспорт, во всех странах".
   Не успела я прочитать всех подробностей проекта, как над ухом кричат:]
   - Экстренный выпуск. Потрясающая сцена встречи четырех глав государств Европы и Америки.
   Я почему-то взволновалась. На снимке - в обнимку, плачущие радостными слезами четыре знакомые всему миру персоны. Двое из них застыли в поцелуе.
   - Неправда это! - заступилась я за Европу. - Никогда. Это ложь!
   Что со мной сделалось, почему я не обрадовалась, почему оскорбилась за Европу - не понимаю. Разве возможность истинного, а не фальшивого мира так уж позорна для Европы? Разве есть какая-то красота или гордость в том, что мы не можем жить без вражды? Не понимаю. Может быть, это оттого у меня, что разболелась голова.
   Я попросила портье позвать врача. Он усмехнулся:
   - У нас нет врачей. Когда какое-нибудь недомогание, мы принимаем перуанский бальзам.
   - Так дайте мне немножко.
   Несколько капель, влитые в стакан чистейшей воды из Амазонки, произвели чудесное действие: голова прояснилась, а, главное, я почувствовала избыток моральных сил в себе.
   Поэтому я осмотрелась и увидела знакомые книги, рукописи и мое парижское окно - увы, слишком знакомое мне. Я перечитала то, что изложено здесь. Правда это или неправда? Но разве правда только то, что мы действительно видим своими глазами и можем прикоснуться? Прошу мне верить - все правда. Я так и думала - не мог Бог так оставить людей. Он сохранил им прекрасную страну Перу.
   Но визу я все-таки не использовала. Пусть консул думает, что он думает.
   - Почему однако вы все-таки не едете в вашу Перу? - спрашивают меня.
   - Я не хочу. Мои испорченные Европой глаза могут заставить увидеть не то, что есть в действительности, и породят разочарование. А сейчас мне легко и хорошо. Пусть кругом трудно, но меня сейчас это меньше трогает - у меня есть все-таки Перу. Я хотела бы, чтоб каждый в душе имел свое Перу, и тогда всем лучше станет.

Публикация ЕМ. ТРУБИЛОВОЙ

  

Другие авторы
  • Беккер Густаво Адольфо
  • Каронин-Петропавловский Николай Елпидифорович
  • Аксенов Иван Александрович
  • Вересаев Викентий Викентьевич
  • Стеллер Георг Вильгельм
  • Дрожжин Спиридон Дмитриевич
  • Бертрам Пол
  • Корелли Мари
  • Романов Иван Федорович
  • Булгарин Фаддей Венедиктович
  • Другие произведения
  • Блок Александр Александрович - Три вопроса
  • Савинков Борис Викторович - Конь вороной
  • Блок Александр Александрович - Стихотворения. Книга вторая (1904-1908)
  • Быков Петр Васильевич - М. Н. Альбов
  • Тынянов Юрий Николаевич - Академик В. В. Виноградов. О трудах Ю. Н. Тынянова по истории русской литературы первой половины 19 века.
  • Блок Александр Александрович - Шуточные стихи и сценки
  • Лесков Николай Семенович - Антука
  • Богданов Александр Алексеевич - Богданов А. А.: биографическая справка
  • Жуковский Василий Андреевич - М. С. Возражение на критику трагедии Электры и Ореста
  • Григорьев Аполлон Александрович - Критический взгляд на основы, значение и приемы современной критики искусства
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
    Просмотров: 312 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа