Главная » Книги

Жуковский Василий Андреевич - E. B. Ланда. "Ундина" в переводе В.А.Жуковского и русская культура

Жуковский Василий Андреевич - E. B. Ланда. "Ундина" в переводе В.А.Жуковского и русская культура


1 2 3

>

    E.B.Ланда
    "Ундина" в переводе В.А.Жуковского и русская культура

--------------------------------------
  Friedrich De La Mott Fouque. Undine
  Фридрих Де Ла Мотт Фуке. Ундина
  Серия "Литературные памятники"
  М., "Наука", 1990
  OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru --------------------------------------
  
  
  
  
  В бореньях с трудностью силач необычайный.
  
  
  
  
  
  
  
  
  П. А. Вяземский
  В 1835 и 1837 гг. в "Библиотеке для Чтения" появились фрагменты повести "Ундина" Фуке в переводе Жуковского. Сначала были опубликованы выдержки из трех первых глав "Ундины", а затем полный текст перевода с четвертой по десятую главу включительно. Главы еще не имели названий: их заменял отступ одного отрывка от другого. Обе публикации редакция сопроводила небольшими вступительными заметками и примечаниями {Ундина: Старинная повесть / Библиотека для чтения. 1835. Т. XII. С. 7-14; Ундина: Старинная повесть / Библиотека для чтения. 1837. Т. XX. С 5-32.}.
  В заметке 1835 г. "Ундину" представляли читателям как "одно из прелестнейших творений знаменитого "Певца во стане русских воинов"", не обмолвившись ни словом о Фуке. Далее редакция приносила извинения, что позволила себе "выдергивать" из глав отдельные места, "портя" тем самым "поэму", но потребность скорее поделиться с читателями своим "восхищением", "наслаждением" от "поэзии нежной, сладкой и восхитительной" побудила издателей дать хотя бы такие отрывки {Там же. Т. XII. С. 7.}.
  В 1837 г. редакция, наоборот, писала, что печатает "едва третью часть поэмы", чтобы не нарушать "удовольствие тех, которые будут читать целое сочинение".
  В марте 1837 г. "Ундина" вышла отдельным изданием, украшенным 20 гравюрами, а несколько позже - в VIII томе "Стихотворений" Жуковского. Иллюстрированное издание открывалось портретом поэта, гравированным Н. Уткиным {Ундина: Старинная повесть, рассказанная на немецком языке в прозе бароном Ф. Ламотт Фуке. На русском в стихах - В. Жуковским [илл. Г. Майделя]. СПб., 1837.}.
  "Библиотека для Чтения" в разделе "Литературная летопись" отметила появление "Ундины". Редакция отзывалась об "Ундине" как об "одном из прекраснейших явлений" и едва ли не самом прекрасном в русской словесности 1837 г., "...одном из прекраснейших перлов русской поэзии" {Библиотека для чтения. 1837. Т. XXI. С. 33.}.
  Хотя в "Литературной летописи" было приведено полностью заглавие книги, о Фуке как авторе "Унднны" по-прежнему не заходила речь.
  Задолго до появления перевода трех начальных глав "Ундины" в "Библиотеке для Чтения", в 1815 г., поэт прочитал повесть Фуке. В письмах из Дерпта 1816 г. к Ал. Ив. Тургеневу Жуковский не раз упоминает "Ундину" Фуке. "Купи мне и поскорее пришли "Ундину", - писал он 17 августа. - Весьма, весь- ма, одолжишь. Она мне очень нужна". 24 августа Жуковский напомнил Тургеневу о своей просьбе: "Опять повторяю просьбу об Ундине. Она продается и отдельно, и с другими повестями, напечатанными в 4-х книжках под титулом "Die Jahreszeiten" (журнал, издававшийся Фуке). Купи для меня все, если найдешь. Очень, очень буду обязан. Чтобы раззадорить тебя, скажу, что эта книжка нужна моей Музе" {Письма В. А. Жуковского к Ал. Ив. Тургеневу. М., 1895. С. 159-161.}. В сентябре Жуковский просил еще раз прислать "Ундину", и наконец получил долгожданную книгу. Из письма 1817 г. к Д. В. Дашкову, младшему товарищу по Московскому пансиону, видно, что Жуковский сразу, вопреки утверждению Зейдлица, замышлял перевести повесть Фуке стихами, а не прозою {Зейдлиц К. К. Жизнь и поэзия В. А. Жуковского (1783-1852). По неизданным источникам и личным воспоминаниям. СПб., 1883. С. 155.}. Предлагая Дашкову быть его "соиздателем" альманаха "Аониды", продолжающего "Аониды" Карамзина лишь с той "отменою", что в издание "входила бы и проза", поэт намеревался "выдавать ежегодно по две малые книжки". Жуковский подробно останавливался на их содержании. "Одна из сих малых книжек, - писал он, - должна состоять вся из одних русских сочинений в стихах и прозе", но добавлял при этом, что "переводы в стихах позволяются". Замечание, характерное для начала XIX в.: перевод воспринимают как собственность не переводимого автора, а стихотворца-переводчика, как достояние уже русской литературы.
  "В "русскую книжку", - обещает Дашкову Жуковский, он даст "сказку в прозе", которой сюжет уже готов. Два отрывка в прозе также готовы [в голове]. Первую половину "Ундины" в стихах" {Жуковский В. А. Полн. собр. соч. с приложением его писем, библиографии и портрета: В 6 т. СПб., 1878, Т. VI. С. 439-441.}. "Ундина" в ту пору была готова, конечно, тоже лишь в голове.
  Состав второй "малой книжки" должен был представлять "собрания переводов образцовых немецких писателей, также в стихах и прозе". Наряду с именами Гете, Гердера, Шиллера, Тика, Новалиса Жуковский назвал и Фуке: рассказы немецкого романтика он расценивал как "многое множество прекрасного" {Там же.}. В библиотеке Жуковского в Томске есть произведения Фуке в разных изданиях. Среди рукописей поэта там хранится заметка от 12 июля 1816 г., отразившая его размышления о природе оригинальности автора, а также о придании русской поэзии истинно оригинального характера; она проясняет во многом, почему Жуковский переводил и Фуке. "У иностранцев, - записывает Жуковский, - только <наследовать> оригинальных - тех, которые сообразны со своим веком. Но воспитанники прежних, а не подражатели чужим в своем веке. Таких оригинальных авторов в наше время немного: Гете, Шиллер, Фуке" {Янушкевич А. С. Книги по истории и теории российской словесности в библиотеке В. А. Жуковского // Библиотека В. А. Жуковского в Томске Томск, 1978. Ч. 1. С. 30.}.
  Восхищаясь творчеством Фуке в целом, Жуковский, однако, завершил перевод лишь "Ундины". Издание тщательно продуманных "Аонид" (вплоть до "обвертки" и "картинок") не состоялось: повесть Фуке предстала перед читателями спустя два десятилетия.
  Знакомство Жуковского с "Ундиной" Фуке предшествовало его непосредственному знакомству с самим автором. Они встретились впервые в Берлине в конце 1820 г., а затем не раз встречались, но, вопреки утверждению Зейдлица, дружески не сблизились" {Зейдлиц К. К. Указ. соч. С. 156.}. "В лице Ла-Мотта Фуке, - записал Жуковский в "Дневнике" свое первое впечатление от облика немецкого писателя, - нет ничего, останавливающего внимание. Есть живость в глазах: он имеет талант, и талант необыкновенный, он способен, разгорячив воображение, написать прекрасное; но это не есть всегдашнее, зависит от расположения, находит вдохновением; автор и человек не одно, и лицо его мало изображает того, что чувствует и мыслит автор в некоторые минуты. Разговор наш состоял из комплиментов и продолжался недолго" {Жуковский В. А. Дневники. СПб., 1901. С. 82-83.}. У Жуковского, ощущавшего жизнь и поэзию в их нерасторжимой связи, такое раздвоение автора и человека, конечно, не вызывало симпатий.
  За перевод "Ундины" Жуковский принимался несколько раз, надолго прерывая свою работу. Лето 1831 г. было, как известно, творчески исключительно благоприятным для Жуковского: он провел его в Царском Селе в тесном общении с Пушкиным, и оба поэта, шутя состязались, писали сказки. "Сказка о царе Берендее" была создана одновременно со "Сказкой о царе Салтане". Возможно, работа над стихотворным переложением прозаической сказки, особое лирическое освоение этого малого эпического жанра, творческая близость с Пушкиным побудили Жуковского вплотную заняться "Ундиной".
  Друзья поэта, конечно, были в курсе его замыслов, и еще до выхода отдельного издания "Ундины", 14 февраля 1836 г. Вяземский писал из Парижа А. И. Тургеневу: "Жуковский перекладывает на русские гексаметры "Ундину". Я браню, что не стихами с рифмами; что он Ундину сажает в озеро, а ей надобно резвиться, плескаться, журчать в сребристой речке" {Остафьевский архив князей Вяземских. СПб., 1899. Т. III. С. 300.}, "Жуковский уехал недель на шесть, кажется так, к Протасовой близ Дерпта пить воды и писать "Ундину"", - сообщил он опять А. И. Тургеневу летом того же года {Там же. С. 322.}. В ответных письмах А. И. Тургенев настойчиво просит Вяземского напомнить Жуковскому, чтобы поэт прислал ему "Ундину" с "надписью" вместе с очередным томом его сочинений {Там же. С. 350, 353.}.
  А. И. Тургенев получил "Ундину" с автографом Жуковского: "Другу Тургеневу от Жуковского (1799-1837)" {Гинзбург М. Редкий экземпляр "Ундины" / Книжные новости. 1936. Э 19. С. 24.}. Это красноречивые даты: не только скорбное напоминание о Пушкине; одновременно Жуковский как бы намекал на связь "Ундины" с Пушкиным: с тем летом, проведенным поэтами вместе в Царском Селе.
  Вяземский отнюдь не удивлялся тому, что Жуковский переводил прозу Фуке стихами, - это не противоречило пониманию норм перевода в 1830-е годы. Он возражал против избранного Жуковским метра, считая, по-видимому, что гекзаметр не привьется в русской поэзии {О нежизнеспособности гекзаметра в русской поэзии см.: Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч.: В 15 т. М., 1949. Т. II. С. 553.}.
  Выбор гекзаметра для перевода Жуковский подробно объяснил в письме к И. И. Дмитриеву от 12 марта 1837 г., посылая ему "особенный" экземпляр "Ундины" с иллюстрациями Майделя; он просил "учителя принять благосклонно приношение ученика" и далее писал: "Наперед знаю, что вы будете меня бранить за мои гекзаметры. Что же мне делать? Я их люблю; я уверен, что никакой метр не имеет столько разнообразия, не может быть столько удобен как для высокого, так и для самого простого слога. И не должно думать, чтобы этим метром, избавленным от рифм, писать было легко. Я знаю по опыту, как трудно. Это вы знаете лучше меня, что именно то, что кажется простым, выпрыгнувшим прямо из головы на бумагу, стоит наибольшего труда" {Жуковский В. А. Соч.: В 3 т. М., 1980. Т. 3. С. 526.},
  Позже, в 1845 г., в письме к И. В. Киреевскому Жуковский подчеркивал принципиальное отличие своего "сказочного гекзаметра" от гекзаметра "гомерического": "сказочный гекзаметр" был как бы связующим звеном между прозою и стихами, т. е. мог "не быв прозаическими стихами, быть, однако, столь же простым и ясным, как проза, так чтобы рассказ, несмотря на затруднение метра, лился бы как простая непринужденная речь..." {Жуковский В. А. Соч., 1878. Т. VI. С. 48.}.
  В "Ундине" Жуковского в поэтической форме гармонически соединился возвышенный духовный мир и мир идиллически-простой, буднично-реальный, а также сказочный и фантастический. "Сказочный гекзаметр" создал изумительно подобающее поэтическое одеяние для "Ундины", и повесть прозвучала как оригинальное произведение, написанное на русском языке.
  В 1830-е годы чисто романтическая проза уже не вызывала интереса в России и воспринималась порою даже не без иронии. Симптоматично, что на прозаический перевод "Ундины", выпущенный в 1831 г. Александром Дельвигом под псевдонимом А. Влигде {Де-ла Мот-Фуке. Ундина, волшебная повесть / Пер. А. Влигде. СПб., 1831.} и вполне отвечающий нормам хорошего перевода тех лет, читатели совершенно не обратили внимания, несмотря на появившуюся в том же году положительную рецензию в "Литературной газете" {Литературная газета. 1831. Э 23. Раздел "Библиография". С. 189.}. Только позже некоторые историки литературы упоминают А. Влигдо как первого русского переводчика этой повести Фуке.
  Создание "Ундины" как _стихотворной_ повести не было неожиданным явлением в творчестве Жуковского: идиллии 1816-1818 гг. "Овсяный кисель" и "Красный карбункул" из Гебеля, неопубликованные стихотворные переложения повестей Л. Тика "Белокурый Экберт", "Эльфы", сказки Гриммов "Царевич-Шиповник" и др. говорят об упорном желании поэта эпически охватить действительность, слить лирическое и прозаическое содержание, обогатить прозу гармонией поэзии {Янушкевич А. С. Романтизм В. А. Жуковского как художественная система. Автореф. дис. ... д-ра филол, наук. М., 1985. С. 28.}.
  Такой переход от прозы к поэзии при переводе вполне закономерен для индивидуальности Жуковского-переводчика и вытекает из его понимания поэзии как универсального начала искусства вообще. "Искусство - поэзия в разных формах", - писал он в статье "Об изящном в искусстве". Помимо того, Жуковский считал, что поэзия открывает несравнимо большие возможности при переводе. "Одна из главных прелестей поэзии, - говорил Жуковский в статье "О переводах вообще и в особенности о переводах стихов", - состоит в гармонии, в прозе она исчезает (Жуковский имеет в виду прозу оригинала, - Е. Л.), или не может быть заменена тою гармониею, которая свойственна прозе (имеется в виду опять же проза оригинала. - Е. Л.)" {Жуковский В. А. Эстетика и критика M, 1980. С 356, 283.}.
  Видимо, Жуковский ощущал скрытую в прозе Фуке гармонию, и это побудило его перевести повесть немецкого романтика стихами. Внес поэт и особую стройность в композицию "Ундины", дав всем главам одинаковый зачин: "О том, как...". У Фуке такого единообразия не было.
  Если вспомнить при этом часто цитируемые слова Жуковского, что "переводчик в прозе есть раб, переводчик в стихах - соперник" {Там же. С. 189.}, то, возможно, и этот стимул сыграл свою роль, когда речь зашла о переводе такого близкого поэту сюжета: появилось желание обрести полную творческую свободу, хотя надо оговорить, что Жуковский никогда не был скован при перевыражении оригинала.
  Русский читатель восторженно встретил "Ундину", очарованный прелестью ее стиха и потрясенный совершенно необычайным сюжетом.
  В самом мотиве близости русалки и человека не было ничего нового для читателя: холодная наяда или завлекала коварно мужчину, могла "защекотать", чтобы погубить его, или же сама испытывала влечение к человеку, но тоже заманивала его к себе в глубокие воды. В обоих случаях человек погибал. Такой сюжет встречается в разных вариантах в фольклоре многих народов.
  Поскольку в истории русской культуры участвовала именно "Ундина" Жуковского, а с "Ундиной" Фуке читатель встречается лишь сейчас, необходимо сказать несколько слов о переводе Жуковского вообще, преобразившем героиню немецкого романтика и сосредоточившемся именно на мистическом замысле повести.
  В "Ундине" мы сталкиваемся с совершенно иными событиями: дитя моря, русалка-ундина приходит к человеку, чтобы в освященном христианской церковью брачном союзе обрести высшую ценность человека - бессмертную душу, неповторимую личность. Вот это ядро сюжета "Ундины" заимствовано Фуке у немецких натурфилософов, а именно у Парацельса, и было совершенно новым, ошеломляющим читателя {Paracelsus Theophrast. Liber de nymphis, sylphus, pygmaeis et salamandris et de caeteris spiritibus. Basel, 1559.}.
  Имеется много работ о переводах Жуковским произведений самых различных жанров с разных языков, однако о переводе "Ундины" специального исследования на русском языке нет {См. перечень работ о Жуковском-переводчике в кн.: Левин Ю. Д. Русские переводчики XIX в. и развитие художественного перевода. Л., 1985. С. 14/15. На нем. яз. о пер. "Ундины" см.: Eichstadt H. Zukovskij als Ubersetzer. Munchen, 1970. S. 89-133.}. В монографиях о Жуковском о переводе этой повести Фуке имеются лишь беглые замечания самого общего характера.
  Что касается поразительного своеобразия творческого почерка Жуковского-переводчика, то исследователи давно - еще современники и сам поэт - отметили однозначность для него личного творчества и переводов, его способность так перевыражать оригинал, находя "у себя в воображении такие красоты, которые могли бы служить заменою" {Жуковский В. А. Эстетика и критика. С. 189.} образов оригинала, что, сохраняя порою почти буквальную близость к подлиннику, переведенное произведение овевалось присущей Жуковскому мечтательностью, грустью, гуманностью, особенно становилась ощутимой нравственная оценка происходящего.
  Сожалея в письме к Фогелю, что он не может послать ему никакого немецкого перевода своих "гиперборейских бедных стихов", поэт указывает надежный способ ознакомиться с его творчеством: прочесть в оригинале баллады и "Орлеанскую дову" Шиллера, "Лесного царя" Гете, ряд произведений Гебеля и Рюккерта, а также "Undine in Hexameter v. Fouque",
  То, что Жуковский предлагает Фогелю прочесть "Ундину" Фуке, написанную гекзаметрами, говорит о многом: поэт так сжился со своим переводом, настолько "присвоил" стихотворную повесть, что в эту минуту он забывает о прозаической форме оригинала.
  "Читая все эти стихотворения, - заключает свое письмо Жуковский, - верьте или старайтесь уверить себя, что они все переведены с русского, с Жуковского, или vice-versa (лат. - наоборот): тогда будете иметь полное, верное понятие о поэтическом моем даровании, гораздо выгоднее того, если бы знали его in naturalibus (лат. - в действительности)" {Русский архив. 1902. Кн. 2, вып. 5. С. 145.}.
  Но этого перевыражения оригинала Жуковский достигал в каждом произведении конкретными, пригодными именно для данного текста приемами, ибо поэт, сохраняя свой почерк, переводил не на один манер: его перевод, как двуликий Янус, соединял в себе облик переводимого автора и самого Жуковского, включал в себя ведущие лейтмотивы его творчества.
  Вяземский, как в многие друзья Жуковского, часто печалившийся, что поэт-Жуковский растрачивает свой талант в труде переводчика, в послании "К В. А. Жуковскому" (1819) настолько точно и впечатляюще определил его дарование переводчика, что строка "В бореньях с трудностью силач необычайный" стала крылатыми словами. Пушкин, утверждавший, что "переводный слог его (Жуковского. - Е. Л.) останется всегда образцовым", эти слова стихотворения Вяземского в своих письмах не выделял как цитату, считая их, видимо, бесспорно всеобщим достоянием {Пушкин А. С. Полн. собр. соч. М.; Л., 1937-1949. Т. XIII. С. 48, 135, 183.}. Поэтому порой этот афоризм даже приписывают Пушкину.
  Те современники, которым дорого и близко было творчество Жуковского, сразу восприняли "Ундину" как еще одно его новое произведение, настолько по- весть Фуке была "преображена" поэтом, в духе его стилистики. Были привычны эмоциональному восприятию поэзии Жуковского и ее элегическая грусть, и свободный от архаизмов язык, гибкий, плавный, мелодичный, подвижный благодаря частому анжанбеману, исполненный естественной интонации при выражении и мысли, и чувства, насыщенный эпитетами, излюбленными Жуковским: милый, кроткий, невнятный, тихий, задумчивый, грустный, туманный, а также и сложными эпитетами, к которым поэт приучил слух читателя своими переводами баллад, в особенности Шиллера, например вечно-незыблемый, лазурно-ясный, жалобно-стенящий, стрелоносный,
  небесно-величавый,
  сереброрунные, безрадостно-блаженные, сладкопамятный и др., но уже в иных сближениях. Присутствовали в тексте "старинной повести" и привычные и близкие читателю словосочетания: прелесть тихая, души очарованье, воображенье сердца, судьбы очарованье, тихая гармония, обитель тишины, туманная даль, счастье мирское, прозрачная пелена и отдельные слова, необходимые Жуковскому для тонкого анализа психологии персонажей, - душа, мир души, умиление, прошлое и т. д. {Подробности см. в кн : Веселовский А. Н. В. А. Жуковский. Поэзия чувства и сердечного воображения. Пг., 1918. (Курсив в тексте "Ундины" мой. - Е. Л.).} Словом, несмотря на гекзаметр, якобы антиромантический размер, в "Ундине" вновь стала "жизнь и поэзия одно" ("Я музу юную бывало..."), и к "старинной повести" в полной мере применима строфа из этого же стихотворения:
  
  
  Все, что от милых темных, ясных
  
  
  Минувших дней я сохранил -
  
  
  Цветы мечты уединенной
  
  
  И жизни лучшие цветы, -
  
  
  Кладу на твой алтарь священный,
  
  
  О Гений чистой красоты! - как и строки из отрывка "Невыразимое":
  
  
  Невыразимое подвластно ль выраженью?
  
  
  Святые таинства, лишь сердце знает вас.
  
  
  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  Как часто в тексте "Ундины" встречается слово "невыразимое", невыразимое речью, именно по отношению к героине, после обретения ею души:
  
  
  
  
  
  
   ...но сладкий,
  
  Полный глубокой любовию _взгляд_, какого дотоле
  
  Рыцарь в лазоревых глазках ее не встречая,
  
  
  
  
  
  
   беззаветно
  
  _Выразил все_.
  
  
  
  
  
   (Гл. VIII, с. 152)
  
  ...когда же с ней говорил он, _ответа
  
  Не было, взор один отвечал_;
  
  
  
  
  
  
  (Гл. VIII, с. 154)
  
  Тихий, _немой разговор_ начался между ними из
  
  
  
  
  
  
  
  нежных
  
  Взглядов и вздохов.
  
  
  
  
  
  
  (Гл. IX, с, 162)
  Верность до гроба, верность "здесь" и "там" - лейтмотив жизни Ундины - тоже была ранее не раз воспета Жуковским, достаточно напомнить баллады "Эолова арфа", "Рыцарь Тогенбург", "Теон и Эсхин" и др.
  Сюжет "Ундины" как таковой Жуковский точно сохранил, однако в характеристику отдельных персонажей, прежде всего Ундины, описания некоторых эпизодов он внес существенные коррективы: он то детально разрабатывал сказанное Фуке мимоходом, то сокращал оригинал, вовсе опуская несущественные для него бытовые подробности и описания.
  Ундина превращается у русского поэта из безжалостного и своенравного духа водной стихии в своевольное, доброе и капризное дитя. У Жуковского более подробное и поэтичное описание ее внешности. Он пользуется для этой трансформации Ундины до брака с Гульбрандом уменьшительными словами: "бровки", "глазки", "маленькая ножка", давая иную мотивировку ее поступкам, чем Фуке: все шалости, непокорность - проявление ее "детской запальчивости". Детскость - вот причина прихотливости, беспечной холодности Ундины; она - дитя и не понимает огорчения взрослых людей. Эта метаморфоза облика Ундины, духа водной стихии, связана с различным восприятием обоими писателями мира природы и ее стихийных сил. У Фуке духи стихий безжалостны и жестоки; они воплощают в себя равнодушие природы к страданиям человека. У Жуковского духи стихий - шаловливые дети, не понимающие в своей незрелости любви и сострадания, доступных только сердцу человека. Вот почему до брака с Гульбрандом жалость и горе людское чужды Ундине из-за детского непонимания. Слово "дитя" все время сопутствует Ундине до брака с Гульбрандом, а затем почти исчезает из текста.
  Нам представляется, что изменения в характере любого персонажа, кроме Ундины и рыбака, несущественны. Жуковский, как часто было свойственно ему из-за его гуманного отношения к человеку, мягкой, доброй снисходительности его натуры к человеческим слабостям, смягчил злобность Бертальды, резкую суровость рыбачки, но не это принципиально меняет тональность повествования или сюжет; преображается глубинное содержание старинной повести.
  Важно отметить серьезное, уважительное отношение Жуковского к простому человеку: умиление его простодушием, честностью, его повседневным скромным трудом, невзирая на его низкое социальное положение и бедность, - отношение в корне отличное от барственной доброжелательности Фуке.
  Почти устойчивым эпитетом становится слово "честный", когда речь заходит о рыбаке. Но в основном перевыражение - преображение текста Фуке связано с изменением облика Ундины - его поэтизацией, гармоничной цельностью, идеальной женственностью, а также благодаря последовательной стилистической трансформации оригинала (тут не ограничивается преображение лишь переходом от прозы к поэзии) в духе стилистики самого Жуковского: многозначность слов, отказ от второстепенных бытовых деталей, чтобы не затемнять эмоциональные, духовные состояния, при всем эпическом спокойствии нарастание динамики текста за счет перехода от косвенной речи к прямой и снятии также всех рассуждений Фуке в духе расхожей житейской мудрости.
  Посмотрим, как трансформируется облик Ундины до брака с Гульбрапдом. У Фуке рыцарь встречается с "белокурой девушкой поразительной красоты", у Жуковского образ несравнимо более высокого плана дается в нескольких строках:
  
  
  
  ...Вдруг растворилася настежь
  
   Дверь, и в нее белокурая, _легкая станом,
  
  
  
  
  
  
  
   с веселым_
  
   Смехом _впорхнула_ Ундина, как _что-то воздушное_.
  
  
  
  
  
  
  
  (Гл. I, с. 111)
  "Увидев прекрасного рыцаря, - пишет Фуке, - застыла (Ундина. - Е. Л.) в изумлении" (с. 11). Жуковский продолжает все более детально и ощутимо воссоздавать облик Ундины:
  
  
  
  
  
  
  ...Но, увидя
  
   Рыцаря, вдруг замолчала она, и _глаза голубые,
  
   Вспыхнув звездами под сумраком черных ресниц,
  
  
  
  
  
  
  
  устремились
  
   Быстро на гостя..._
  
  
  
  
  
  
   (Гл. I, с. 111)
  Поэт продолжает творить героиню в ее разных эмоциональных состояниях. Так, увидев прекрасного рыцаря,
  
  
  
  
  
  
   ...Ундина
  
   Долго смотрела, _пурпурные губки раскрыв, как
  
  
  
  
  
  
  
   младенец;
  
   Вдруг, встрепенувшись резвою птичкой_, она
  
  
  
  
  
  
  
   подбежала
  
   _К рыцарю, стала пред ним на колена_...
  
  
  
  
  
  
   (Гл. I, с. 111)
  Всецело принадлежит Жуковскому и тончайшее описание внешнего и духовного облика Ундины в 5-й главе:
  
   ...Но мирной сей жизни была душою Ундина.
  
   В этом жилище, куда суеты не входили, каким-то
  
   _Райским виденьем_ сияла она: _чистота херувима,
  
   Резвость младенца, застенчивость девы,
  
  
  
  
  
   причудливость Никсы,
  
   Свежесть цветка, порхливость Сильфиды,
  
  
  
  
  
  изменчивость струйки_...
  
   Словом, Ундина была несравненным,
  
  
  
  
  
   _мучительно-милым_,
  
   Чудным созданьем; и _прелесть ее проницала,
  
  
  
  
  
  
  
   томила
  
   Душу Гульбранда_, как прелесть весны, как
  
  
  
  
  
  
  
  волшебство
  
   Звуков, когда мы так полны _болезненно сладкою
  
  
  
  
  
  
  
  
  думой_,
  
   ... и все то было _волшебною, тайной,
  
   Сетью_, которую мало-помалу спуталось сердце
  
   Рыцаря...
  
  
  
  
  
   _Но, им обладая,
  
   Той же силе она и сама покорялась_...
  
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  
   _Но Ундина любила - любила беспечно, как любит
  
   Птичка_, летая средь чистого неба.
  
  
  
  
  
  
  (Гл. V, с, 135, 136)
  В этих строфах очень изящно и тонко дав намек на происхождение Ундины: "_причудливость Никсы_", "_изменчивость струйки_",
  Вслед за Зейдлицем все, кто касался "Ундины", обязательно указывали на опущенный в переводе конец 7-й главы - вечер после венчания Гульбранда и Ундины и подробности пробуждения новобрачных в начале 8-й главы {Зейдлиц К. К. Указ. соч. С. 159.}. Справедливее было бы говорить, что касается конца 7-й главы, не о "девственном" умалчивании Жуковского, а о перестановке акцентов: вместо традиционно погашенных свечей и новобрачного, уносящего свою невесту на руках в опочивальню, появляются строки, передающие пылкость и преданность любви Ундины:
  
   Голос ее так глубоко из сердца раздался, что рыцарь
  
   Все позабыл и в порыве любви протянул к ней
  
  
  
  
  
  
  
   объятья;
  
   _Вскрикнула, вспрыгнула, кинулась к милому в руки
  
  
  
  
  
  
  
  
  Ундина,
  
   Грудью прильнула ко груди его и на ней онемела_.
  
  
  
  
  
  
   (Гл. VII, с. 151)
  У глубоко религиозного Фуке героиня тоже и набожна, и смиренна, и кротка, но в русском тексте все эти черты усиливаются, выделяются интонациями стиха. Тихая, глубокая грусть пронизывает старинную повесть Жуковского, овевает саму Ундину с момента ее брака с Гульбрандом. В этой скорби с особой силой, говоря словами Белинского, ощущается "выстраданность его (Жуковского. - Е. Л.) романтизма". Этой "выстраданностью", печалью по утраченному исполнено письмо к А. П. Елагиной от 3 ноября 1835 г. Сообщая о смерти одного любимого им "пансионского знакомца", Жуковский пишет: "Сколько уж положено в могилу! Чтобы несколько воскресить прошедшее, я принялся за стихи; пишу Ундину, с которой познакомился во время оно и от которой так и дышит прошлою молодостью" {Уткинский сборник. 1904. С. 60. О записях в дневнике Жуковского, вспоминающего свое прошлое при написании им "Ундины", см. также: Веселовский А. Н, В. А. Жуковский... С. 245, 232-233.}. Напомним, что весь октябрь 1835 г. он переводил "Ундину". Молодость Жуковского, как известно, не была радостной, часто мучительной, и, видимо, мысли о Маше Протасовой, Александре Воейковой, тоска по идеальному женскому образу вообще всплывали у Жуковского, когда он создавал свою русскую "Ундину". "Для сердца прошедшее вечно", - вырезал он надпись на рельефном портрете, сделанном в 1833 г. и преподнесенном Мойеру в 1841 г. Ундина как воплощение именно Вечной Женственности была в XX в. воспринята Александром Блоком.
  После брака Ундина преображается:
  
  
  
  
  
   ...Потом и Ундина
  
   Вышла; они хотели пойти к ней навстречу,
  
  
  
  
  
  
   но стали
  
   Все неподвижны: _так знакома и так незнакома
  
   Им в красоте довершенной она показалась_.
  
  
  
  
  
  
  (Гл. VIII, с. 153)
  Она преображается в кроткую, беспредельно преданную любимому женщину чистой души и высокой набожности:
  
  
  
  
  ...и осталась она с той минуты:
  
   Кроткой, покорной женою, хозяйкой заботливой,
  
  
  
  
  
  
  
   в то же
  
   Время девственно чистым, _божественно милым
  
  
  
  
  
  
  
  созданьем_.
  
  
  
  
  
  
   (Гл. VIII, с. 153)
  И еще одна деталь, принципиально важная для понимания образа Ундины, созданного Жуковским: поэт опустил при переводе заключительного абзаца 8-й главы, что, глядя на свою прелестную жену, рыцарь чувствует себя счастливее, "чем греческий скульптор Пигмалион, которому госпожа Венера превратила прекрасную статую в живую возлюбленную". Этот образ у Фуке не правомочен и, пожалуй, появился для "украшения" текста. Пигмалион молил богов оживить прекрасную бездушную статую, одухотворить материю. Ундина же - олицетворение водной материальной стихии - сама пришла в мир за душой, телесное всеми своими силами устремилось к духовности. Благодаря любви и освящению в браке именно плотской любви Ундине была дарована душа, высшая ценность личности. В этом был мистический смысл слов Парацельса о возможности брачного союза духов стихий и людей, творений божиих, возможность одухотворения сил природы, не данного самим божеством, а достигнутого его созданиями.
  Психологическая глубина и сложность душевной жизни героини, переданная оксюморонами, присущи Ундине после плотского союза с человеком, освященного брачным таинством.
  Совсем по-иному воспринимает она мир своих бывших сородичей, водяных духов:
  
   ...он (Струй. - Е. Л.) мне, упрямый, не верит;
  
  
  
  
  
   в _бездушной_
  
   Бедной жизни своей никогда не будет способен
  
   Он постигнуть того, что _в любви и страданье
  
  
  
  
  
  
   и радость
  
   Так пленительно сходны, так близко родня, что
  
  
  
  
  
  
   разрознить
  
   Их никакая сила не может_...
  
  
  
  
  

Другие авторы
  • Боккаччо Джованни
  • Алябьев А.
  • Ришпен Жан
  • Беляев Александр Петрович
  • Линдегрен Александра Николаевна
  • Щербань Николай Васильевич
  • Эрберг Константин
  • Азов Владимир Александрович
  • Одоевский Александр Иванович
  • Твен Марк
  • Другие произведения
  • Аксаков Иван Сергеевич - О расколе и об единоверческой церкви в Ярославской губернии
  • Куликов Николай Иванович - Куликов Н. И.: биографическая справка
  • Аксаков Иван Сергеевич - Все мы равно виноваты
  • Рекемчук Александр Евсеевич - Время летних отпусков
  • Леонтьев Константин Николаевич - Письма отшельника
  • Лукьянов Иоанн - Материалы из следственных дел Раскольничьей конторы
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Сочинения Зенеиды Р-вой
  • Коллонтай Александра Михайловна - Тридцать две страницы
  • Стасов Владимир Васильевич - О голландской живописи
  • Бальмонт Константин Дмитриевич - Москва в Париже
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
    Просмотров: 346 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа