Главная » Книги

Есенин Сергей Александрович - С. А. Есенин в воспоминаниях современников. Том 1., Страница 21

Есенин Сергей Александрович - С. А. Есенин в воспоминаниях современников. Том 1.


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

истов в том, что они пишут плохие стихи.
   - Для доказательства я процитирую их вирши! - говорил он и, где только он их откопал, читал скверные строки наших литературных противников.
   Уже встал со стула второй обвинитель - Вадим Шершеневич, когда в десятом ряду поднялась рука, и знакомый голос произнес:
   - Маяковский просит слова!
   Владимир Владимирович вышел на эстраду, положил руки на спину стула и стал говорить, обращаясь к аудитории:
   - На днях я слушал дело в народном суде, - заявил он. - Дети убили свою мать. Они, не стесняясь, заявили на суде, что мать была дрянной женщиной. Однако преступление намного серьезней, чем это может показаться на первый взгляд. Мать - это поэзия, а сыночки-убийцы - имажинисты! 11
   Слушатели стали аплодировать Маяковскому. Шум не давал ему продолжать свое выступление. Напрасно председательствующий на суде Валерий Брюсов звонил в колокольчик - не помогало! Тогда поднялся с места Шершеневич и, покрывая все голоса, закричал во всю свою "луженую" глотку:
   - Дайте говорить Маяковскому!
   Слушатели замолкли, и оратор продолжал разносить имажинистов за то, что они пишут стихи, оторвавшись от жизни. Всем попало на орехи, но особенно досталось Кусикову, которого Маяковский обвинил в том, что он еще не постиг грамоты ученика второго класса. Как известно, поэт написал о Кусикове следующие строки:
   На свете
   много
   вкусов
   и вкусиков:
   одним нравится
   Маяковский,
   другим -
   Кусиков 12.
   Потом выступил Шершеневич и начал громить футуристов, заявляя, что Маяковский валит с больной головы на здоровую. Это футуристы убили поэзию. Они же сбрасывали всех поэтов, которые были до них, с парохода современности. Маяковский с места крикнул Вадиму:
   - Вы у меня украли штаны!
   - Заявите в уголовный розыск! - ответил Шершеневич. - Нельзя, чтобы Маяковский ходил по Москве без штанов!
   Не впервые вопрос шел о стихотворении Маяковского "Кофта фата", в котором он написал:
   Я сошью себе черные штаны
   из бархата голоса моего.
   Эти строки, где черные штаны были заменены полосатыми, попали в стихи Шершеневича.
   Вадим выступил неплохо, и вдруг после него, блестящего оратора, Брюсов объявил Есенина. Мне трудно сосчитать, сколько раз я слышал выступления Сергея, но такого, как тот раз, никогда не было!
   (Я должен оговориться: конечно, это была горячая полемика между Есениным и Маяковским. В беседах да и на заседании "ордена" Сергей говорил: хорошо бы иметь такую "политическую хватку", какая у Маяковского. Однажды, придя в "Новый мир" на прием к редактору, я сидел в приемной и слышал, как в секретариате Маяковский громко хвалил стихи Есенина, а в заключение сказал: "Смотрите, Есенину ни слова о том, что я говорил". Именно эта взаимная положительная оценка и способствовала их дружелюбным встречам в 1924 году.)
   Есенин стоял без шапки, в распахнутой шубе серого драпа, его глаза горели синим огнем, он говорил, покачиваясь из стороны в сторону, говорил зло, без запинки.
   - У этого дяденьки - достань воробышка хорошо привешен язык, - охарактеризовал Сергей Маяковского. - Он ловко пролез сквозь игольное ушко Велемира Хлебникова и теперь готов всех утопить в поганой луже, не замечая, что сам сидит в ней. Его талантливый учитель Хлебников понял, что в России футуризму не пройти ни в какие ворота, и при всем честном народе, в Харькове, отрекся от футуризма. Этот председатель Земного шара торжественно вступил в "Орден имажинистов" и не только поместил свои стихи в сборнике "Харчевня зорь", но в нашем издательстве выпустил свою книгу "Ночь в окопе" 13.
  
   - А ученик Хлебникова Маяковский все еще куражится, - продолжал Есенин. - Смотрите, мол, на меня, какая я поэтическая звезда, как рекламирую Моссельпром и прочую бакалею 14. А я без всяких прикрас говорю: сколько бы ни куражился Маяковский, близок час гибели его газетных стихов. Таков поэтический закон судьбы агитез!
   - А каков закон судьбы ваших "кобылез"? - крикнул с места Маяковский.
   - Моя кобыла рязанская, русская. А у вас облако в штанах! Это что, русский образ? Это подражание не Хлебникову, не Уитмену, а западным модернистам...
   Перепалка на суде шла бесконечная. Аудитория была довольна: как же, в один вечер слушают Брюсова, Есенина, Маяковского, имажинистов, которые в заключение литературного судебного процесса стали читать стихи. Сергей начал свой "Сорокоуст", но на четвертой озорной строке, как всегда, начался шум, выкрики: "Стыдно! Позор" и т. д. По знаку Шершеневича мы подняли Есенина и поставили его на кафедру. В нас кто-то бросил недоеденным пирожком. Однако Сергей читал "Сорокоуст", по обыкновению поднимая вверх ладонью к себе правую разжатую руку и как бы крепко схватив в строфе основное слово, намертво сжимал ее и опускал. <...>
  
   Ночью Есенин ехал на извозчике домой, ветром у него сдуло шляпу. Он остановил возницу, полез за ней в проем полуподвального этажа, разбил стекло и глубоко поранил правую руку 15. Его отвезли в Шереметевскую больницу (сейчас Институт имени Склифосовского). Первое время к нему никого не пускали, а потом я и А. А. Берзина отправились его навестить.
   В больнице мы узнали, что рана Сергея неглубокая, и опасение, что он не будет владеть рукой, отпало. Мы легко разыскали палату, где находился Есенин. Он лежал на кровати, покрытой серым одеялом. Правая забинтованная рука лежала под одеялом, здоровой левой он пожимал нам руки. Берзина положила на стоявший возле кровати стул привезенную завернутую в бумагу снедь, я - испеченный моей матерью торт.
   Есенин осунулся, лицо приняло зеленоватый оттенок. Его все-таки мучила боль, он подергивался. Но глаза засияли радостным голубым светом.
   Сергей стал подробно расспрашивать нас об интересующих его делах. В то время он мучился, не имея отдельной комнаты, и вопрос о жилище был для него самым насущным. Берзина сказала, что у него будет комната. Это успокоило его, и он стал говорить о работе над "Страной негодяев", где он собирался вывести атамана Махно. <...>
   Есенин попросил позвать к себе беспризорного мальчика, который повредил себе ногу и передвигался на костылях. <...>
   Берзина спросила Сергея, работал ли он над стихами. Он ответил утвердительно, подвинулся повыше на подушки и стал читать небольшое стихотворение "Папиросники". Я уже писал, какое тяжелое впечатление произвела на него встреча с беспризорным на Тверском бульваре, но, разумеется, он и раньше наблюдал жизнь этих несчастных детей, обездоленных войной.
   Улицы печальные,
   Сугробы да мороз.
   Сорванцы отчаянные
   С лотками папирос.
   Очевидно, мальчик, бывая в палате у Сергея, рассказывал ему о своих мытарствах по белу свету, потому что в стихотворении были такие подробности, которые человек со стороны не узнает.
   Беспризорный мальчик был потрясен. Ведь это песня о его несчастной доле. Чем больше он слушал, тем сильнее всхлипывал.
   - Ну, чего ты, Мишка? - сказал Есенин ласково, закончив чтение. - Три к носу, все пройдет.
   - Сергей Александрович, - попросила Берзина, - прочтите еще что-нибудь!
   Есенин подумал и объявил, что прочтет "Черного человека". Еще до ссоры Сергея с Анатолием было назначено заседание "ордена". Я пришел в "Стойло" с опозданием и застал Есенина читающим конец "Черного человека". Слушающие его В. Шершеневич, А. Мариенгоф, И. Грузинов, Н. и Б. Эрдманы, Г. Якулов были восхищены поэмой. Я был рад, что теперь услышу всю поэму целиком.
   В юности Сергей знал не только стихи и поэмы Пушкина наизусть, но и многие прозаические произведения. По форме "Пугачев" навеян маленькими трагедиями Александра Сергеевича. Эти же трагедии сыграли роль и в "Черном человеке", который гнался за Моцартом.
   Мне день и ночь покоя не дает
   Мой черный человек. За мною всюду
   Как тень он гонится.
   (А. С. Пушкин. "Моцарт и Сальери")
   Сергей сел на кровати, положил правую забинтованную по локоть руку поверх одеяла, во время чтения "Черного человека" поднял ее левой, обхватил. Вероятно, потому, что не мог в такт, как обычно, поднимать и опускать забинтованную, раскачивался из стороны в сторону. Это напоминало то незабываемое место в пьесе М. Горького "На дне" (МХАТ), когда татарин, встав на колени и обняв левой рукой забинтованную правую, молится, раскачиваясь из стороны в сторону.
   Поэма Есенина была длинней, чем ее окончательный вариант. В конце ее лирический герой как бы освобождался от галлюцинаций, приходил в себя. Последние строки Сергей прочитал почти шепотом.
   Все - поза Есенина, его покачивание, баюкание забинтованной руки, проступающее на повязке в одном месте пятнышко крови, какое-то нечеловеческое чтение поэмы произвело душераздирающее впечатление. Беспризорный мальчик по-детски плакал, плакала, прижимая платок к глазам, Берзина. Я не мог унять слез, они текли по щекам.
   Сергей, просветленный, казалось, выросший на наших глазах, господствующий над нами, смотрел поголубевшими глазами.
   Когда мы прощались, он пожал мне левой рукой правую и сказал:
   - Я здесь думал. Много я напутал. В "Вольнодумце" все исправлю... <...>
   7 апреля 1924 года около десяти часов утра в нашей квартире раздался звонок, я отпер входную дверь - передо мной стояли Сергей Есенин и Всеволод Иванов. Они сняли пальто. Оба были в серых костюмах светлого тона, полны безудержного веселья и солнечного дыханья весны. У Есенина в глазах сверкали голубые огни, с лица не сходила знакомая всем улыбка и делала его, в золотой шапке волос, обворожительным юношей. Иванов, видимо, хотел казаться солидным, хмурил брови, поджимал губы, но Сергей толкнул его локтем в бок, и Всеволод, не выдержав, засмеялся и сразу стал добродушным, привлекательным. Еще идя по коридору, они, перебивая друг друга, восклицали: "Теперь будет читать как миленький". - "Надо бы туда же и директора!" - "Он толстый, не влезет!" Усевшись в моей комнате в кресла, гости посвятили меня во вчерашнее их похождение.
   Возвращаясь с именин, они проходили мимо Малого театра и увидели вывешенную при входе афишу с объявленным на две недели вперед репертуаром. Все это были старые русские и зарубежные драмы. Сергей и Всеволод возмутились: в театре не идет ни одна советская пьеса! Им часто жаловались драматурги на то, что театры не только не принимают советские вещи к постановке, но даже отказываются их читать. Есенин и Иванов решили поговорить по душам с заведующим литературной частью и прошли через артистический подъезд к нему в кабинет. Заведующий - благообразный, худощавый и спокойный человек, был удивлен и обрадован приходом известных писателей. Сперва беседа шла в мирном тоне, но, когда заведующий стал доказывать, что высокочтимые артисты не находят для себя в новых драматических произведениях выигрышных ролей, Всеволод любезно осведомился, читает ли он, заведующий, пьесы советских авторов. Тот закивал головой и даже слегка возмутился: что за вопрос! Тогда Есенин предложил своеобразную игру в фанты: заведующему будут названы пять советских пьес, если хотя бы одну он читал и расскажет содержание, - выигрыш на его стороне, если нет - победили они, писатели. Заведующий пересел с дивана на кресло, потер руки и согласился. Выяснилось, что ни одной из пяти пьес, которые ему назвали, он не читал. Только одна была известна ему - увы! - по названию.
   - Признаетесь, что проиграли? - вежливо спросил Всеволод.
   - Признаюсь! - вздохнул заведующий.
   - А ну, взяли! - скомандовал Есенин.
   В одно мгновение легковесный заведующий был аккуратно водворен под диван...
   Рассказывая об этом, мои гости подошли к книжным шкафам. Всеволод полистал брошюру "Гудини - король цепей", потом вынул из книги Мюллера "Моя система" собранные мной программы чемпионата французской борьбы в цирке Р. Труцци с портретами налитых мускулами участников. Иванов сказал, что был борцом в цирке, и назвал еще две-три свои профессии. Но позднее я узнал, что до тех пор, пока он стал писателем, их было у него, пожалуй, больше, чем у Джека Лондона.
   Покопавшись в сборниках стихов, Есенин извлек альманах 1915 года "На помощь жертвам войны. Клич". Он нашел стихотворение Александра Ширяевца "Зимнее" и прочитал его вслух.
   Там - далече, в снежном поле
   Бубенцы звенят.
   А у месяца соколий
   Ясный взгляд...
  
   Во серебряном бору
   Дрогнет Леший на ветру,
   Караулит бубенцы...
   - Берегитесь, молодцы!
   - Хорошие стихи, а напечатали в подборку, - произнес с досадой Есенин, захлопывая сборник. - Такого безобразия в "Вольнодумце" не будет!
   Я спросил, дано ли разрешение на издание "Вольнодумца". Он ответил, что теперь это его меньше всего волнует. Он подбирает основных сотрудников журнала, для чего встречается с многими писателями и поэтами. По его планам, в "Вольнодумце" будут участвовать не связанные ни с какими группами литераторы. Они должны вольно думать!
   Он хотел печатать в "Вольнодумце" прозу и поэзию самого высокого мастерства, чтобы журнал поднялся на три головы выше "Красной нови" и стал образцом для толстых журналов. Конечно, в "Вольнодумце" обязательно будут помещаться произведения молодых авторов, только с большим отбором и с условием, если у них есть что-нибудь за душой.
   Он говорил о журнале, то вскакивая с кресла, то снова опускаясь на него. Он распределял в "Вольнодумце" материал, сдавал его в типографию, корректировал, беседовал с директором Госиздата, договаривался о распространении издания.
   Иванов напомнил ему об отделе "Вольные думы", где должны помещаться статьи и письма критиков, читателей, авторов. Есенин привел воображаемый пример: вот на страницах журнала напечатана вещь, вот вокруг нее в отделе поднялась драка: одни хвалят, другие ругают, третьи - ни то ни се! Но перья скрипят, интерес подогревается. Редакция, автор, критик читают и на ус наматывают.
   Я спросил, кто намечен в сотрудники "Вольнодумца". Сергей сказал, что для прозы у него есть три кита: Иванов, Пильняк, Леонов. Для поэзии старая гвардия: Брюсов, Белый, Блок - посмертно. Еще Городецкий, Клюев.
   - А новая гвардия?
   - Будет! Надо договориться впрок!
   - Значит, имажинистов отметаешь, Сережа?
   - С чего ты взял?
   Он сел в кресло, попросил бумагу. Я вынул мою записную книжку "День за днем", открыл чистую страницу с отрывными листочками и положил перед ним. Взяв карандаш, он стал писать:
   "В правление Ассоциации Вольнодумцев.
   Совершенно не расходясь с группой и работая над журналом "Вольнодумец", в который и приглашаю всю группу..."
   Он поднес карандаш ко рту, чтобы послюнявить его, но он был чернильный, и я отвел его руку. Он посмотрел на меня и одним взмахом написал следующее:
   "В журнале же "Гостиница" из эстетических чувств и чувств личной обиды отказываюсь участвовать окончательно, тем более что он мариенгофский".
   Сергей немного подумал и добавил:
   "Я капризно заявляю, почему Мариенгоф напечатал себя на первой странице, а не меня".
   Действительно, третий номер "Гостиницы" Мариенгоф открыл подборкой собственных стихов, а "Москва кабацкая" была напечатана на восьмой странице. До этого номера все произведения располагались по алфавиту авторов.
   Сергей подписался, поставил дату. Я спросил, если кто-нибудь захочет послать ему свои вещи для "Вольнодумца", куда их направлять. Он на следующем отрывном листке моей записной книжки написал:
   "Гагаринский пер., д. 1, кв. 12". Потом зачеркнул и снова вывел адрес: "Ленинград, Гагаринская ул., угол Французской набережной, д. N 1, кв. 12. А. Сахаров, С. Есенину".
   Это был ленинградский адрес приятеля Есенина А. М. Сахарова, и я спросил, будет ли Сергей привлекать к работе в "Вольнодумце" тамошний "Воинствующий орден имажинистов". Он ответил, что раньше посмотрит стихи, а потом решит.
   Поглядев на наручные часы, Иванов заявил, что пора ехать: он собирался с Сергеем на три дня в село Константиново.
   Оба стали пересчитывать деньги, и выяснилось, что их хватит только на дорогу. Я вспомнил, что "Ассоциация вольнодумцев" что-то должна Сергею за выступления. Полистав записную книжку, я нашел цифру: четыре червонца. Я выдал эти деньги Есенину, и он расписался на квитанции. Я проводил моих гостей и пожелал им счастливого пути.
   Как же я изумился, когда на следующий день увидел в книжной лавке деятелей искусств Всеволода. Он объяснил, что, выйдя от меня, они сообразили, что на утренний поезд опоздали, а вечером ехать в Константиново поздно. Они отправились в ресторан-кабаре "Не рыдай!".
   - Отличное заведение, - сказал Иванов, - но дорогое. А впрочем, мы не рыдали 16. <...>
  
   Одиннадцатого апреля я пошел к трем часам в Клуб поэтов, куда обещал зайти Грузинов, чтобы потолковать о моих стихах: я готовил вторую книгу стихов "Пальма" и дал ему почитать десятка три вещей. Войдя в клуб, я увидел за столиком Есенина. Очевидно, пообедав, он пил лимонад. Перед ним с пачкой стихов в руках ерзала на стуле с разрисованным лицом поэтесса и щебетала, как синица:
   - Ах, Сергей Александрович! Вам я поверю! Вы поймете женскую тоску. Ах, Сергей Александрович!
   Увидев меня, Есенин спросил:
   - Говорил?
   - Да, со всеми!
   - Ну как?
   Я показал глазами на поэтессу, Сергей взял из ее рук стопку стихов, положил в карман пиджака.
   - Прочту! - сказал он ей. - А сейчас мне надо поговорить!
   Поэтесса защебетала и упорхнула, я сел на ее место, но не успел и рта раскрыть, как подошел Грузинов.
   Иван поздоровался с Есениным, со мной, сел и сказал мне:
   - Отобрал девятнадцать пьес. Неплохие. "Платан Пушкина" - отлично! Но надо доработать. <...>
   - Лентяй! - восклицает по моему адресу Сергей.
   - Но я ж...
   - В поэзии, как на войне, надо кровь проливать! - перебивает меня Есенин.
   - Но я же, Сережа... - повторяю я.
   Однако он опять не дает закончить:
   - Ладно! - И обращается к Грузинову: - Что со статьей?
   - Дам! О влиянии образа на современную поэзию.
   - Органического!
   - Понятно! И докажу, что некоторые поэты и на свет не родились бы, если б не твоя муза!
   - Только полегче и потоньше! - предупреждает Сергей.
   - Дипломатии мне не учиться!
   - И посерьезней! Не так, как в "Гостинице"...
   После этого Есенин спрашивает, что мне ответили остальные имажинисты. Когда я дохожу до Шершеневича, он говорит:
   - Я лучше ему напишу.
   Я протягиваю Сергею пол-листа чистой бумаги. Он пишет чернильным карандашом:
   "Милый Вадим! Дай, пожалуйста, статью о совр[еменном] сти[хотворном], искус[стве] и стихи для журнала "Вольнодумец".
   Любящий тебя
   Сергей
   22/IV-24"
   Вечером я прочитал по телефону эту записку Шершеневичу.
   - Передай Сереже, - сказал Вадим, - напишу статью, все вольнодумцы облизнутся. А за стихами можно в любой день прислать!
  
   Есенин уехал в Ленинград, и я узнал о его выступлении в зале Ф. Лассаля (бывшей Городской думе) из писем членов "Воинствующего ордена имажинистов" (В. Эрлиха, В. Ричиотти, Г. Шмерельсона). Сергей пытался говорить о "мерзости в литературе", сделать "Вызов непопутчикам" и, кстати, во всеуслышание объявить о "Вольнодумце" 17. Но его речь не имела того успеха, на который он рассчитывал, и, наоборот, чтение стихов было встречено грандиозной овацией.
   Рассказал ли Сергей о "Вольнодумце" ленинградским имажинистам? Как сообщил мне Вольф Эрлих, Есенин говорил ему о затеваемом журнале, но без особых подробностей. Может быть, это происходило потому, что сами ленинградские имажинисты собирались издавать свой журнал: "Необычайное свидание друзей".
   Однако, вернувшись в Москву, Сергей объяснил, что договорился кое с кем в Ленинграде, например, с Николаем Никитиным. <...>
   Есенин после ссоры с Мариенгофом не дал своих стихов в четвертый номер "Гостиницы". На заседании "ордена" было решено, что журнал, как и сборники, будет редактировать коллегия. В нее избрали Мариенгофа, Шершеневича, Грузинова. Правое крыло явно теряло свое влияние.
   Грузинов сказал, чтоб я приготовил мою фотографию: Анатолий хочет поместить портреты всех имажинистов.
   - Надо бы дать портрет Есенина! - сказал я.
   - А где его поместить? - спросил Иван. - Ведь стихов Сергея нет!
   - Напиши о нем статью!
   - Ладно! Поставлю вопрос на коллегии!
   - Ставь! С Вадимом я потолкую!
   Шершеневич согласился с моим предложением, но, когда этот вопрос возник на коллегии, Мариенгоф заупрямился.
   После выхода четвертого номера Грузинов ругался:
   - Банный номер! Настоящий банный номер!
   - Но ведь ты член редколлегии!
   - Мариенгофа не переспоришь!
   - Почему?
   - Хочешь знать правду, теща Мариенгофа управляет имажинизмом!
   Я знал эту безобидную старушку и удивился. Грузинов пояснил: у Анатолия большие расходы на семью, и ему нужно издаваться и издаваться.
   Чем же отличался четвертый номер "Гостиницы" от прежних номеров? Раньше в журнале печатались стихи Есенина, его письма из-за границы, помещались рисунки Г. Якулова, братьев Г. и В. Стенберг, стихи Николая Эрдмана, статья потемкинца Константина Фельдмана, письмо из Парижа художника Ф. Леже, новеллы С. Кржижановского, стихи и статьи Рюрика Ивнева, Вадима Шершеневича, Вл. Соколова и др. А в четвертом номере были помещены портреты всех имажинистов, кроме Г. Якулова, братьев Эрдман и моего. В этом смысле журнал напоминал иллюстрированный прейскурант или журнал мод. Тем более что Анатолий снялся в цилиндре, Вадим со своей собакой на руках и т. п. Я до сих пор не понимаю, что случилось с Мариенгофом? Почему он не взял рисунков у Г. Якулова, у братьев Стенберг, почему поместил старую статью журналиста Б. Глубоковского, портреты имажинистов? Я не считал и не считаю Анатолия легкомысленным, и не мог же он ради того, чтобы показать, как он красив в цилиндре, напечатать всю эту галерею. Конечно, четвертый номер "Гостиницы" был более чем неудачный. А затем я же показал Анатолию записку Есенина о том, что он, Сергей, отказывается участвовать в "Гостинице". Однако в четвертом номере помещено такое объявление:

"1 сентября с/г.

ВОЛЬНОДУМЕЦ

10 печ. листов N 1. Роман, драма, поэмы, философия, теория: поэтика, живопись, музыка, театр: Россия, Зап. Европа, Америка, 30 репродукций.

Редактор: коллегия имажинистов".

   Если бы это было сделано по желанию Есенина, это одно. Но Сергей к этому объявлению не имел ни малейшего отношения. Разумеется, он пришел в негодование, и это не замедлило сказаться.
   Я сидел в комнате президиума Союза поэтов. Вдруг дверь с треском распахнулась настежь, и на пороге возник Есенин.
   - Тебя мне и нужно, - сказал он сердито. Потом сел и спросил, глядя на меня в упор: - Читал "Гостиницу"?
   - Читал, Сережа! Очень плохой номер!
   Есенин вынул из бокового кармана письмо и положил передо мной. На конверте красными буквами было напечатано: "Секретарю "Ассоциации" имярек. Я знал, что Сергей прибегает к чернилам красного цвета, когда пишет важные, решающие письма.
   - Надо созвать правление "Ассоциации" и огласить это письмо, - сказал он.
   - А когда созвать?
   - Это уж твоя забота.
   - Разве ты не будешь председательствовать?
   - Нет! Я занят "Вольнодумцем"!
   - У меня могут быть к тебе вопросы. Разреши, я прочту письмо при тебе?
   Подумав, он согласился.
   Вот содержание этого письма:
   "Всякое заимствование чужого названия или чужого образа наз<ывается> заимствованием открыто. То, что выдается за свое, называется в литературе плагиатом.
   Я очень рад, что мы разошлись. Но где у вас задница, где голова, понять трудно. Неужели вы не додумались (когда я вас вообще игнорировал за этот год), что, не желая работать с вами, я уступлю вам, как дурак. То, что было названо не мной одним, а многими из нас.
   Уберите с ваших дел общее название "Ассоциация вольнодумцев", живите и богатейте, чтоб нам не встречаться и не ссориться.
   С. Есенин
   24/VIII-24."
   - Ты хочешь ликвидировать "Ассоциацию"? - спросил я.
   - Да!
   - А как же "Вольнодумец"?
   - Он будет выходить под маркой Госиздата!
   - Ну, хорошо. Я созову членов "Ассоциации". Ведь среди них будет Мейерхольд!
   - Всеволоду я предложил вести в "Вольнодумце" театральный отдел.
   - Тем более ему будет неприятно слушать такое письмо. Да и остальным. Ведь ты же пригласил три месяца назад всех имажинистов в сотрудники "Вольнодумца".
   - Кроме Мариенгофа.
   - "Ассоциацию" можно ликвидировать гораздо проще.
   - А как?
   Я сказал, что "Стойло Пегаса" закрывается. "Орден имажинистов" собирается открыть новое литературное кафе. Естественно, оно не будет работать под маркой "Ассоциации", и она сама собой отомрет.
   Мое соображение Сергею понравилось, он потрепал мои волосы и засмеялся:
   - Голова!
   - Возьми письмо назад!
   - Нет! Если не выйдет, придется огласить. <...>
   31 августа в газете "Правда" появилось письмо за подписью Есенина и Грузинова:
   "Мы, создатели имажинизма, доводим до всеобщего сведения, что группа "имажинисты" в доселе известном составе объявляется нами распущенной".
   Меня удивило, почему Сергей сперва настоял, чтобы я остался в группе, а потом поставил свою подпись под таким письмом. Грузинов же меня возмутил: он оставался в группе, бывал в "Калоше" 18 и т. д. А главное, никаким создателем имажинизма он не был. Может быть, он обиделся, что в сборнике "Имажинисты" не были опубликованы его уже напечатанные стихи, которые он предлагал 19. Мои сомнения разрешил сам Иван, который, завидев меня на Петровке, пошел навстречу, давясь смехом.
   - Здорово мы вас наподдели? - спросил он.
   Я объяснил, что он, Грузинов, числясь в группе, "распустил" сам себя.
   - Печатать тебя у нас не будут! - добавил я.
   - Я выпускаю сборник стихов в "Современной России".
   - Это кооперативное издательство недолго проживет, - сказал я. - А что ты будешь делать потом?
   В этот момент я не вытерпел и заявил Ивану, что на этот литературный трюк именно он подбил Есенина. Грузинов не возражал, самодовольно улыбаясь. Он пояснил, что трюк направлен против Мариенгофа, который вообразил себя вождем.
   Мы пошли каждый своей дорогой, но Иван окликнул меня, подошел и сообщил, что Есенин уехал на Кавказ и просил мне передать: как только вернется в Москву, встретится со мной. <...>
  
   В сентябре 1924 года я был в одном из московских театров, купил журнал "Новый зритель" N 35 и, листая его, наткнулся на письмо в редакцию:
   "В "Правде" письмом в редакцию Сергей Есенин заявил, что он распускает группу имажинистов.
   Развязность и безответственность этого заявления вынуждает нас опровергнуть это заявление. Хотя С. Есенин и был одним из подписавших первую декларацию имажинизма, но он никогда не являлся идеологом имажинизма, свидетельством чему является отсутствие у Есенина хотя бы одной теоретической статьи.
   Есенин примыкал к нашей идеологии, поскольку она ему была удобна, и мы никогда в нем, вечно отказывавшемся от своего слова, не были уверены, как в своем соратнике.
   После известного всем инцидента, завершившегося судом ЦБ журналистов над Есениным и К ®, у группы наметилось внутреннее расхождение с Есениным, и она принуждена была отмежеваться от него, что и сделала, передав письмо заведующему лит. отделом "Известий" Б. В. Гиммельфарбу 15 мая с/г. Есенин в нашем представлении безнадежно болен психически и физически, и это единственное оправдание его поступков.
   Детальное изложение взаимоотношений Есенина с имажинистами будет напечатано в N 5 "Гостиницы для путешествующих в прекрасном", официальном органе имажинистов, где, кстати, Есенин давно исключен из числа сотрудников.
   Таким образом, "роспуск" имажинизма является лишь лишним доказательством собственной распущенности Есенина.
   Рюрик Ивнев, Анатолий Мариенгоф, Матвей Ройзман, Вадим Шершеневич, Николай Эрдман".
   Я перечитал это письмо еще раз и уставился на свою подпись.
   Не стану описывать ссоры из-за этого письма, которые происходили в нашей группе. Перейду сразу к весне 1925 года, когда Есенин вернулся с Кавказа в Москву и зашел днем в клуб поэтов. Я проверял в буфете некоторые счета у нашего заведующего столовой. Сергей положил мне руку на плечо, я обернулся, он сделал знак, чтоб я шел за ним. Мы вошли в комнату президиума. Он запер дверь на ключ, повесил пальто на крючок и бросил свою шляпу на подоконник.
   - Значит, или подписывай письмо против Есенина, - сказал он, - или уходи от нас? Так?
   - Нет, Сережа, не так, - ответил я. - Я этого письма не подписывал!
   - Да ты что?
   - Рюрик тоже не подписывал!
   Я вынул из ящика стола книжку с телефонами поэтов, нашел номер Ивнева, дал Есенину и подвинул к нему аппарат. Он позвонил, попросил к телефону Рюрика. Ему ответили, что Ивнев с середины июля уехал и вернется недели через две.
   - Николай Эрдман тоже этого письма не подписывал, - продолжал я. - У него телефона на Генеральной улице * нет. Звони Борису!
   * Теперь Электрозаводская.
  
   Найдя нужный телефон, я сказал его Сергею - он позвонил. Трубку взяла жена Бориса, танцовщица Вера Друцкая, обрадовалась Есенину. Они немного поговорили, и она позвала Бориса. Эрдман объяснил, что Николай этого письма не подписывал. Предлагали его подписать Борису и Якулову, оба отказались.
   - А Шершеневич? - спросил Сергей, положив трубку.
   - Вадим дал карт-бланш Анатолию. В письме есть обычный каламбур Шершеневича: "Роспуск имажинистов является собственной распущенностью Есенина".
   Сергей некоторое время сидел, раздумывая.
   - В письме есть ссылка на другое письмо, написанное в "Известия" Гиммельфарбу? - задал он вопрос.
   - Даю тебе честное слово, Сережа, что этого письма никто из нас в глаза не видал и ничего о нем не слыхал!
   - Верю! - согласился он. - А в пятом номере "Гостиницы" меня разнесут?
   - Я хлопотал об издательстве "Общества имажинистов". Не разрешили. "Гостиница" кончилась!
   Он молчал.
   - Мариенгоф хотел осрамить меня, как мальчишку! - сказал он тихо, и в его голосе появилась хрипота.
   Я предложил ему выпить ситро.
   - Содовой! - прохрипел он.
   Я встал, отпер дверь, подошел к буфету, мне откупорили бутылку содовой воды и дали бокал. Я понес все это Есенину. Еще отворяя дверь, услыхал его громкий хриплый голос.
   - Что же тут непонятного? - говорил он по телефону. - Разорвать "Прощание с Мариенгофом"... Да нет, к дьяволу!.. 20
   С кем он разговаривал? С Галей Бениславской? С И. В. Евдокимовым, редактором его собрания сочинений в Госиздате?
   Я налил Сергею бокал содовой, он жадно его выпил, потом осушил всю бутылку.
   В это время в дверь постучали, и вошел недавно избранный председатель союза Шенгели. Георгий Аркадьевич сказал, что был на вечере Есенина в Союзе писателей (Дом Герцена), слушал его поэму "Анна Снегина" и удивлен, что эта вещь большого мастерства не дошла до слушателей. Он просил Сергея выступить в клубе поэтов для членов союза. Есенин стал отказываться, потом согласился. <...>
  
   На дворе уже стоял морозный декабрь 1925 года. <...>
   Клинику на Большой Пироговской возглавлял выдающийся психиатр П. Б. Ганнушкин. Он был создателем концепции малой психиатрии и основоположником вне-больничной психиатрической помощи. В его клинике впервые был открыт невропсихиатрический санаторий, где и находился Есенин.
   Я приехал в клинику в тот час, когда прием посетителей закончился, и ассистент Ганнушкина доктор А. Я. Аронсон объяснил, что у Есенина уже было несколько посетителей, он волновался, устал, и больше никого к нему пускать нельзя. Я попросил доктора передать Сергею записку. Аронсон обещал это сделать и посоветовал приехать в клинику через три дня, чуть раньше приема посетителей, чтобы первым пройти к Есенину.
   Через два дня я зашел по делам в "Мышиную нору" 21 и глазам своим не поверил: за столиком сидел Сергей, ел сосиски с тушеной капустой и запивал пивом. Разумеется, я поинтересовался, как он попал сюда.
   - Сбежал! - признался он, сдувая пену с кружки пива. - Разве это жизнь? Все время в глазах мельтешат сумасшедшие. Того и гляди сам рехнешься.
   Я спросил, как же он мог уйти из санатория. Оказалось, просто: оделся, пошел гулять в сад, а как только вышла из подъезда первая группа посетителей, пошел с ними, шагнул в ворота и очутился на улице.
   Он плохо выглядел, в глазах стояла тусклая синева, только говорил азартно. Может быть, обрадовался свободе?
   - Сейчас один толстомордый долбил мне, что поэты должны голодать, тогда они будут лучше писать,- сказал он. - Ну, я пустил такой загиб, что он сиганул от меня без оглядки!
   - Я, Сережа, кое-что из наших разговоров записываю. Это запищу.
   - А мои загибы тоже записываешь?
   - Я их и так помню!
   Желая его развеселить, я вспомнил, как он, выступая на Олимпиаде в Политехническом музее, читал "Исповедь хулигана" и дошел до озорных строк. Шум, крик, свист. Кто-то запустил в Есенина мороженым яблоком. Он поймал его, откусил кусок, стал есть. Слушатели стали затихать, а он ел и приговаривал: "Рязань! Моя Рязань!" Дикий хохот! Аплодисменты!
   Смеясь, Сергей напомнил мне: когда в консерватории по той же причине не дали ему читать "Сорокоуст", Шершеневич, как всегда, закричал во все горло, покрывая шум: "Меня не перекричите! Есенин все дочитает до конца!" Крики стали утихать, и кто-то громко сказал:
   - Конечно, не перекричишь! Вы же - лошадь, как лошадь!..
   Наверно, с полчаса мы вспоминали курьезные случаи прошлого, потом из часов выскочила кукушка и прокуковала время. Сергей сказал, что ему нужно идти. Я проводил его до дверей и увидел, как капельки пота выступили на его лбу.
   Потом писали, что в санатории Есенин поправился и чувствовал себя хорошо. Не верю! Нужно быть нечутким, чтобы не видеть того трагического надлома, который сквозил в каждом жесте Сергея. Нет, санаторий не принес ему большой пользы! И это подтвердилось через несколько дней.
   Ко мне пришел домой врач А. Я. Аронсон. Он был взволнован, озабочен, но говорил, осторожно подбирая слова. За эти дни он обошел все места, где, по мнению родственников, друзей и знакомых Есенина, мог он находиться. <...>
   Чтобы помочь доктору Аронсону поговорить с Есениным, я позвонил по телефону всем имажинистам и знакомым Сергея, но за последние дни никто его не видел. Оставался Мариенгоф, у которого телефона дома не было. Я знал, что он с женой навещал Сергея, когда тот находился в невропсихиатрическом санатории. Я пошел в Богословский переулок.
   Двери открыла теща Мариенгофа - маленькая, низенькая, тщедушная, но очень симпатичная старушка. Она вызвала ко мне Мариенгофа, а потом сказала, что уходит в магазин, и чтобы он присмотрел за сынишкой Киром. Анатолий повел меня в свою комнату, и я увидел, что в уголке за небольшим круглым столом сидит Есенин. Был он очень бледен, его волосы свалялись, глаза поблекли. Я поздоровался, он ответил улыбкой. Я только сел на стул, как закричал Кир. Мариенгоф вскочил и побежал к сынишке.
   - Мотя! - позвал меня Сергей.
   Я подошел к нему и спросил:
   - Ты опять собираешься в Константиново?
   - Нет, подальше! - Он обнял меня и поцеловал. - Я тебе напишу письмо или пришлю телеграмму, - добавил он.
   Вернулся Мариенгоф, лицо у него было светлое: он очень любил своего Кирилку.
   Я поговорил с Анатолием о выступлении в "Лилипуте", попрощался с Есениным. Анатолий пошел меня провожать. Я спросил, был ли у него доктор Аронсон, он ответил, что заходил.
   - Воспользуйся подходящей минутой, Толя, потолкуй с Сережей!
   - Он и слышать не хочет о санатории, - ответил Мариенгоф.
   - Ему же дадут изолированную комнату.
   - Все равно флигель сумасшедших отовсюду виден!..
   Это был последний раз, когда я видел Есенина...
   1963-1970
  

И. И. СТАРЦЕВ

  
   МОИ ВСТРЕЧИ С ЕСЕНИНЫМ
  
   С Сергеем Александровичем я встретился впервые в 1919 году. При

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
Просмотров: 317 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа