Главная » Книги

Лесков Николай Семенович - Еврей в России, Страница 2

Лесков Николай Семенович - Еврей в России


1 2 3 4

Вся изворовалася.
    
   И опять это сделалось без всякого соучастия жида, при одной помощи русских откупщиков и целовальников.
   Поэты и прозаики, изображавшие картины русского распойства, не преувеличивали дела, а, напротив, художественная литература наша не выразила многого, ибо она гнушалась простонародности до Пушкина (в поэзии), до Гоголя (в повествовании) и до Островского (в комедии). А потому вначале в литературе замечался недостаток внимания к сельскому быту, и она впала в ошибочный сентиментализм. Иначе художественная литература отметила бы сцены еще более возмутительные, как, напр., старинное пропойство жен и уступку их во временное пользование за вино и брагу, что, как явствует из дел, еще не совсем вывелось и поныне.
   История в этом случае строже и справедливее. Несмотря на все русское небрежение к этой науке, она нам систематизировала страшные материалы для "Истории кабаков в России". Кто хочет знать правду для того, чтобы основательно судить, сколь сведущи некоторые нынешние газетные скорописцы, укоряющие евреев в распойстве русского народа, тот может найти в "Истории кабаков" драгоценные сведения. Там собраны обстоятельные указания: кто именно главным образом был заинтересован в этом распойстве, и кто тому служил, и чем радел ему, и на каком основании.
   "Страсть к питве" на Руси была словно прирожденная: пьют крепко уже при Святославе и Ольге: при ней "седоша древляне пити". Св. князь Владимир публично сознал, что "Руси есть веселие пити", и сам справлял тризны и братчины и поместные пиры. Христианство, которое принял св. Владимир, не изменило его отношения к пиршествам. "Постави князь Владимир церковь в Василеве и сотвори праздник велик, варя 300 провор меду". Некоторые ученые полагают, что этой склонности самого князя к "почестным пирам" Русь в значительной степени обязана тем, что она не сделалась магометанскою. При Тохтамыше "русские упивахуся до великого пьяна". Со временем эту страсть "к питве" захотели было уничтожить, - так, при Иване III народу было запрещено употреблять напитки; при его преемнике кн. Василии отгородили слободу "в наливках", где могли пить и гулять его "поплечники", т.е. сторонники и преданные слуги. Иван Грозный, взяв Казань, где был "ханский кабак", пожелал эксплоатировать русскую охоту к вину в целях государственного фиска, и в Московской Руси является "царев кабак", а "вольных винщиков" начинают преследовать и "казнить".
   Новою государственною операциею наряжены были править особые "кабацкие головы", а к самой торговле "во царевом кабаке" приставлены были особые продавцы - "крестные целовальнички",т.е. люди, клятвою и крестным целованием обязанные не только "верно и мерно продавать вино во царевом кабаке", но и "продавать его довольно", т.е. они обязаны были выпродавать вина как можно больше. Они имели долг и присягу об этом стараться и действительно всячески старались заставлять людей пить, как сказано, "для сбору денег на государя и на веру". Такой же смысл, по существу, имели контракты откупщиков с правительством в 28 великороссийских губерниях в откупное время.
   В должность целовальников люди шли не всегда охотно, но часто подневольно. Должность эта была не из приятных, особенно для человека честного и мирного характера. Она представляла опасность с двух сторон: где народ был "распойлив", там он был и "буйлив" - "чинился силен", и присяжных целовальников там бивали и даже совсем убивали, а государево вино выпивали бесплатно; в тех же местностях, где народ был "трезвен и обычаем смирен" или "вина за скудостью не пьють", - там целовальнику "не с кого было донять пропойных денег в государеву казну". И когда народ к учетному сроку не распил все вино, какое было положено продать в "цареве кабаке", то крестный целовальник являлся за то в ответе. Он приносил повинную и представлял в свое оправдание, что ему досталось продавать вино "в негожем месте меж плохих питухов". Нередко целовальник рассказывал, что, "радея про государево добро, он тех плохих питухов на питье подвеселял и подъохочивал, а кои упорны явились, тех не щадя и боем неволил".
   Другие же чины в этом усердии крестному целовальнику помогали приучать народ к пьянству. В таких заботах, как видно из "Истории кабаков", дело не ограничивалось одним "боем", а иногда доходило и "до смертного убийства". И вот тогда, как отмечает Сильвестр в своем Домострое, "множество холопов" стали "пьянствовать с горя", и мужики, женки и девки, "у неволи плакав" (заплакав), начали "красти и лгати, и блясти и в корчме пити и всякое зло чинити".
   Сначала народ и духовенство просили "снести царевы кабаки", потому что "подле государева кабака жить не мочно", но потом привыкли и перестали жаловаться.
   Удивительно ли после этого, что люди, от природы склонные к пьянству, при таких порядках распились еще сильнее, а те, которым и не хотелось пить, стали прилежать к сему делу, "за неволю плакав", чтобы только избежать "смертного боя".
   Евреи во всей этой печальнейшей истории деморализации в нашем отечестве не имели никакой роли, и распойство русского народа совершилось без малейшего еврейского участия, при одной нравственной неразборчивости и неумелости государственных лиц, которые не нашли в государстве лучших статей дохода, как заимствованный у татар кабак.
    

VIII

    
   Кто продолжал и довершил начатое целовальниками дело народного распойства и разорения, это тоже известно. Довершали разорительное дело кабака торговый "кулак" (см. поэму Никитина) и сельский "мироед" (см. Погосского); но оба они тоже прирожденные русские деятели, а не иноплеменники. Даже более того: и кулак, и мироед везде азартнее всех других идут против евреев. Еврей им неудобен, потому что он не так прост, чтобы даться в руки мироеду, и не так ленив, чтобы дать развиться при себе кулачничеству. Как человек подвижный и смышленый, еврей знает, как найти справу на мироеда, а как труженик, предпочитающий частый оборот высоте процента, - он мешает кулаку взять все в одни его руки. Самый страшный из кулаков - "ссыпной кулак" в старинном, насиженном гнезде кулачества - в Орле недавно сознался, как ему вреден и противен еврей, и орловский кулак выжил еврея. Теперь он остался опять один на свободе от жидовской конкуренции и опять стал покупать хлеб у крестьян за что захочет, по стачке.
   Это не измышление и не частный случай, а настоящее дело. В издаваемом правительством "Сельском вестнике" (июнь 1883 г.), конечно, недаром сделано разъяснение народу насчет "барышников, которые торопились выжать сок" из попавших в их руки дворянских имений, и насчет мелких кулаков, во множестве выраставших повсюду из местных же сельчан.
   Мы верим правительственному органу и еще более недоумеваем: может ли быть страшен великорусскому крестьянину пришелец-еврей при таком сильном, цепком и бесцеремонном домашнем эксплоататоре, каковы кулак и мироед. Еврей может быть страшен только этим кулакам и мироедам, и то в таком только разе, если этот пришелец в состоянии обмануть этих местных людей, бессовестных, крепких тонкой сметкой и способных не остановиться ни перед чем на свете.
   Но в этом можно сомневаться. Вспомним одно, что в целом мире ни у какого народа нет такой эпопеи обмана, как "Мертвые души", и не забудем характерного замечания того англичанина, который, по прочтении поэмы Гоголя, сказал, что "этот народ непобедим, ибо такой плут, как Чичиков, ни в каком другом народе не мог родиться".
   Кто может лучше устоять в деле народного распойства - еврей или христианин, одинаково в том заинтересованные, - для этого есть пригодное сравнение.
   Каждому винному откупщику нужно было, чтобы народ в его откупной черте пил как можно больше вина. В этом была откупщикова польза. Отрезвление народа в каждой данной местности равнялось разорению откупа, который содержал очень большое число своих служителей и, кроме того, множество казенных чиновников. Но вот незадолго перед уничтожением откупов в царствование Александра II, с почина католических ксендзов начались было "общества трезвости". Они очень быстро и свободно распространились по Литве и на Жмуди, где откупщиками были евреи, и эти откупщики в здешних местах скоро и основательно разорились, но вопиять против христианской проповеди не посмели, да не придумали и никаких других средств, чтобы повредить распространению трезвости.
   Совсем не то видим, когда дело дошло до Калуги, где кто-то из местных духовных тоже было пожелал подражать ксендзам в призыве христиан к трезвости. Откупщики русского происхождения и православного исповедания тотчас же нашли средство остановить эту попытку отрезвить народ словом христианского убеждения и положили трезвости прочный конец. Уста проповедников трезвости были запечатаны, но только не от иудеев.
   История эта нашла для себя изображение в хронике Лескова "Соборяне". Откупщики-жиды оказались и ненаходчивыми, и бессильными в сравнении с откупщиками из православного купечества и частию из знатного российского дворянства.
   После такого примера мы не видим, за что бы можно было дать еврею какой-нибудь преферанс в уменье вести распойное дело в народе. И в почине, и в мастерстве устранять неблагоприятные для распойства случайности все преимущества оказываются на стороне православных русских.
    

IX

    
   Остается все-таки тот факт, что евреи шинкуют. Это верно. Но пусть никто не подумает, что это, весьма распространенное в еврействе занятие, есть тоже и излюбленное занятие.
   Совсем нет!
   Еврей и пьянство между собою не ладят. Известно всем, что между евреями нет пьяниц, как между штундистами, молоканами и некоторыми другими из русских сектантов евангелического духа. Пьяный еврей несравненно реже даже, чем пьяный магометанин. Человеку трезвому противен самый вид пьяного, а докучная, бестолковая и часто безнравственная беседа пьяницы - омерзительна. Сносить целые дни на своих глазах такое безобразие за грошовую пользу может заставить только самая тяжелая нужда. Притом хмельной человек дерзок и буен, и от слов он легко переходит к драке, для которой поводом может служить самое ничтожное обстоятельство. Среди нескольких таких, вкупе собравшихся пьяниц, еврей нередко остается один... Положение его постоянно рискованно, а еврей жизнелюбив; очень нежный отец - он очень любит и жалеет своих бахеров. Почему же он все-таки сидит в кабаке? На это стоит ответить.
   Еврей сидит в шинке по двум причинам: 1) Потому, что при непомерной скученности евреев в черте их оседлости слишком сильна всякая торговая конкуренция на малые средства, и еврей хватается за все, за что только возможно. 2) Еврей шинкует потому, что он также любит производство, на которое более спроса.
   В местности, где живет еврей в России, всего более спроса на водку, и еврей является продавцом этого ходкого продукта. На книгу здесь спрос всего менее, и евреи книгами не торгуют, но в Варшаве, в Вильне и в Петербурге они торгуют и книгами. Их живой коммерческий смысл сейчас же везде прилаживается к спросу.
   Двадцать лет тому назад евреи не издавали в России газет, но появился спрос на газеты, и сейчас же в Одессе нашелся еврей Рабинович, который явился с предложением своих услуг, теперь их есть уже несколько. Усмотрев в Киеве, сколь прибыльно дело от торговли изображениями святых, евреи занялись даже этим, по-видимому совсем не подходящим для них издательством. Они, как известно, заказывают в Берлине хромолитографические изображения, которые, по правде сказать, значительно лучше и дешевле таких же изображений местного производства.
   Евреи - люди торговые, а не филантропы, и коммерческий склад их ума всегда стремится изыскать всевозможные средства к тому, чтобы получить заработок посредством удовлетворения существующему или возникающему спросу. Где спрашивают только водку, там еврей тем и озабочен, чтобы продать водку. Ему нельзя здесь производить иные предметы, которых у него никто не потребует. Вот отчего еврей и шинкует - не без отвращения к этому делу.
   Политическая экономия, правда, учит, что "как запрос вызывает предложение, так и предложение вызывает запрос", и законы этой науки, быть может, верны, но только в применениях более широких, а частный человек с бедными средствами всегда будет стараться применяться к запросу, какой существует и дает скорый, немедленный заработок. А как запрос на водку везде по России очень оживлен, то нет ничего естественнее, чем еврейская приспособительность стремиться дать именно на этот живой запрос самое соответственное предложение. Это, разумеется, не рыцарственно, но и не так возмутительно низко, как то стараются представить враги еврейства, которые забывают или не хотят знать, что услуги евреев в распродаже питей в черте еврейской оседлости признаются нужными и самим правительством.
   Несколько лет тому назад евреям было запрещено держать шинки, но распоряжение это было отменено по представлениям акцизного ведомства, и отмена эта была необходимою, потому что местные крестьяне не хотели заниматься беспокойным и грязным шинкарским промыслом, а от того казне угрожал очень серьезный убыток.
   Следовательно, пока акциз с вина составляет важнейшую статью государственных доходов, еврей даже необходим в шинке во всей той местности, где нет других предприимчивых людей, сродных терпеть этот грязный род торговли. А в таком случае и порицать евреев за то, что они занимаются не почтенным, но в силу условий существующего положения необходимым промыслом, - совершенно напрасно, да и непредусмотрительно.
   Если бы евреи имели то кагальное всевластие над своими единоверцами, о котором довольно много лишнего написал г. Брафман, то они давно бы воспретили шинкарский промысел всем своим единоверцам, ибо всем порядочным людям из евреев крайне неприятно, что их соплеменников беспрестанно этим попрекают. Для еврея это было бы полезно, но тогда в Малороссии сейчас же остановилась бы торговля вином, и, чтобы сохранить доходы казны, пришлось бы, может быть, делать вызов целовальников из России, из московских людей, "за которых и в тамошнем соборе никто не ручается" (П. С. 3.1603), и "приводить их к вере по святой евангельской, непорочной заповеди" (103). Так это было в старину, когда таковых людей "выкликали через бирючей"... И возобновить эту старину наново значит не унять нынешнее пьянство на Руси, а создать некую последнюю вещь горше первые. Лучшие люди в еврействе, однако, не могут сделать этого, весьма им желательного, запрета только потому, что в их распоряжении нет такого кагального авторитета и такого террора, о каком с преувеличениями говорит Брафман. Пусть это и было в те времена и в тех случаях, на кои указывает г. Брафман, но все это более не существует, и то, что мы говорим, - не голословная фраза.
   Еврейство, живучи между христианами, тоже испытывает на себе влияние идей века и тоже чувствует сильное ослабление старых учреждений, основанных на авторитете религии. Кагал как религиозная община есть своего рода миф, власть его не более сильна, как власть простого общественного мнения, которое нынче уже нигде не обнаруживает такой силы, чтобы сдерживать человека на идеальной высоте помыслов, когда ему угрожает реальная опасность - погибать от голода.
   Да и стоит ли хлопотать, чтобы не шинкарил еврей, а сидел вместо него орловский или калужский обирала-целовальник? Какая польза была бы от такой замены? Как еврей-шинкарь не может быть филантропом, точно так же никогда таковым не будет и православный кабатчик - точно такой же, если не хуже, ростовщик и обирала. Вспомним, что сами воеводы и их дети, продавая чарки крестьянам, "с иных все платье унимали в заклад" (Соловьев, т. X, 401).
   Если стоит о чем в этом деле подумать, то это совсем о другом... Пока брак, крестины, похороны и всякое храмовое торжество - им же несть числа - у православных, будто как у язычников, только и "красны пьянством" и мужик, прося в долг вина, жалобно стонет, что "ему без того нельзя помолиться", - то при жиде ли или православном кабатчике он все равно понесет в заклад шинкарю какую-нибудь нужную в хозяйстве вещь из тех, что на официальном языке удобно называется "крестьянскими излишками". Еврей и русский кабатчик одинаково примут заклад и возьмут проценты - еврей несколько меньше, а православный гораздо побольше.
   Только и разницы.
   Не лучше ли смотреть в другую сторону, где можно видеть кое-что, наводящее на более плодотворные мысли.
   Вот факт: где появляется штунда или, как ее называют, "непитущая вера", там православный кабатчик сначала делает доносы, а потом бежит оттуда, ибо видит, что ему "тут уже делать нечего". Он нащупывает себе место среди людей более православных, а еврей-шинкарь, которому некуда отбежать от еретиков, бросает шинкарство и приспособляется заняться тем, что указывает ему запрос образующегося нового культа. Среди штундистов еврей часто начинает с того, что подвозит контрабандным путем для новых христиан русские Библии лондонской или венской печати (без апокрифов), или он открывает чайную, или, наконец, строит стодол с поместительною залою для собраний нововеров, любящих читать вместе слово Божие. Вообще еврей сейчас применяется и делает что-нибудь такое, что подходит к изменившимся условиям жизни окружающей его среды.
   И да не очернит ложь уста христиан, - еврей сам уже таковую перемену похваляет и сам радуется, ибо, повторяем, он по натуре своей - как не любит крови, так не любит и пьяных, с которыми ему в шинке беспокойно и небезопасно.
   Словом, при первой возможности оставить это ремесло без потери выгод, еврей сейчас же спешит этим воспользоваться и является перед соседом-христианином с таким новым предложением, какого тот спросит. А пока дела в околице стоят так, что для всех всего милее водка, - до тех пор ненарушимо будет исполняться экономический закон: "Каков спрос - таково и предложение".
   Все нехорошее, что делает еврей, обыкновенно приписывается его злой натуре или его плохой вере, причем, к великому греху христиан, из них и об одном и другом редко кто имеет настоящие понятия. Доказательства налицо: большая газета, как "Новое время", посвятивши еврейскому "врожденному мошенничеству" многие столбцы, наконец, в июне месяце 1883 года узнала на всемирной выставке в Амстердаме, что все алмазы и брильянты на 33 амстердамских промышленных фабриках гранят евреи и что они не только искуснейшие в этом деле люди, но что между ними нет также ни одного вора.
   Еврей - и не крадет ни алмаза, ни брильянта, которые так легко спрятать и которые могут выпасть!
   Но это в Голландии. Наш русский жид, быть может, иной природы, или инакова природа людей, окружающих жида в Голландии, где ему верят, и в России, где ему беспрестанно мечут в глаза, что он плут и бездельник...
   Последнее, кажется, едва ли не вернее. Стоит ославить человека канальею, относиться к нему как к каналье, и в нем в самом деле явится нечто канальское.
   Так у нас и сделали, и факт, что жид живет честным человеком на берегах Амстеля, не в силах изменить мнение тех, кому хочется настаивать, что на берегах Днепра жид может быть только эксплоататором и плутом.
   Во время царствования в России императора Николая Павловича в Англии возник спор за евреев, и благородные друзья человечества, не отрицая очевидных фактов нравственного повреждения в нищенствующей и полунищей массе еврейства, признали своим христианским и человеческим долгом помочь этим людям исправиться немедленно же. Было сказано: "Начнем это не с завтрашнего дня, а с сегодняшнего". Так, кажется, должен бы сказать и всякий, кто хочет видеть еврея лучшим человеком, чем каков он есть при нынешнем загоне. Что именно предполагалось "начать" в Англии для того, чтобы уничтожить специфические еврейские пороки? Уничтожить все, удерживающее евреев в изолированном положении, и признать их равными по правам жизни с другими, т.е. уничтожить все особые о них положения, поддерживающие изолированность.
   Слово "еврейская изолированность" сделалось тогда таким же модным, как в последние десять лет "еврейская эксплоатация", и пришло в Россию.
   Между государственными людьми Англии были умы, в которых робкая осторожность превозмогла инициативу. Эта осторожность внушала страх, что сравненные со всеми другими евреи, вредно повлияют на общие нравы, но люди более широкого и дальнозоркого ума указывали на пример Голландии, где жидовское рассеяние и смешение сильнее, чем во всякой другой стране, и между тем жид здесь не только не возобладал над христианским населением, но евреи представляют класс страдальческий ("Так это и поныне" - как свидетельствует отчет "Нового времени" об амстердамской выставке 14 июня 1883 года). К чести века и к удовольствию добрых просвещенных христиан в Англии, идея человеколюбия и справедливости восторжествовала над традиционными страхами, и худого не вышло. "Еврейская изолированность" исчезла, и жида в Англии теперь даже трудно стало распознать от англичанина, как и от голландца. Произошла гражданская ассимиляция.
   В тогдашнее время газеты в России передавали европейские события глухо и невнятно. Достоинства или недостатки капитальных общественных реформ даже на чужбине не встречали в России новых оценок, которые позволяли бы судить о настроении умов в здешнем обществе, но однако есть приметы, что тогдашнее русское общество было на стороне уничтожения "изолированности" и, что всего важнее, на этой же стороне был сам император Николай Павлович. Что касается общества, то благосклонность его к евреям мы видим в том, что в городках, смежных с чертою еврейской оседлости, местные обыватели постоянно привечали и укрывали евреев-ремесленников, ибо находили их очень для себя полезными. Местные власти тоже везде им мирволили, ибо и для них, как и для прочих обывателей, евреи представляли значительные удобства.
   Когда в сороковых годах по указу императора Николая были отобраны крестьяне у однодворцев, поместные дворяне увидели, что и их крепостному праву пришел последний час и что их рабовладельчество тоже есть только уж вопрос времени. Увидав это, они перестали заводить у себя на дворе своих портных, своих сапожников, шорников и т. п. Крепостные ремесленники стали в подборе, и в мастеровых скоро ощутился большой недостаток. Единственным ученым мастеровым в селах стал только грубый кузнец, который едва умел сварить сломанный лемех у мужичьей сохи или наклепать порхницу на мельничный жернов. Но и то - как это делалось. Наверно, немногим лучше, якоже бысть во дни Ноевы... Даже чтобы подковать порядочную лошадь, не испортить ей копыт и раковины, приходилось искать мастера за целые десятки верст.
   Во всем остальном, начиная от потерянного ключа и остановившихся часов, до необходимости починить обувь и носильное платье, за всем надо было относиться в губернский город, отстоящий иногда на сотни верст от деревни, где жил помещик. Все это стало делать жизнь дворян, особенно не великопоместных, крайне неудобной, и слухменные евреи не упустили об этом прослышать, а как прослышали, так сейчас же и сообразили, что в этом есть для них благоприятного. Они немедленно появились в великорусских помещичьих деревнях с предложением своих услуг. Шло это таким образом: еврей-галантерейщик, торговавший "в развоз" с двух или трех повозок, узнав, что в России сельским господам нужны мастера, повел с собою в качестве приказчиков евреев портных, часовщиков и слесарей. Один торговал - другие "работали починки". Круглый год они совершали правильное течение "по знакомым господам" в губерниях Воронежской, Курской, Орловской, Тульской и Калужской, а "знакомые господа" их не только укрывали, но они им были рады и часто их нетерпеливо к себе ждали. Всякая поломка и починка откладывалась в небогатом помещичьем доме до прихода знакомого Берки или Шмульки, который аккуратно являлся в свое время, раскидывал где-нибудь в указанном ему уголке или чулане свою портативную мастерскую и начинал мастерить. Брался он решительно за все, что хоть как-нибудь подходило под его занятия. Он чинил и тяжелый замок у амбара, с невероятною силою неуклюжего ключника, поправлял и легкий дамский веер, он выводил каким-то своим, особенно секретным, мылом пятна из жилетов и сюртуков жирно обедавшего барина и артистически штопал тонкую ткань протершейся наследственной французской или турецкой шали. Словом, приход евреев к великорусскому помещику средней руки был весьма желанным домашним событием, после которого все порасстроившееся в домашнем хозяйстве и туалете приводилось руками мастерового-еврея в порядок.
   Еврея отсюда не только не гнали, а удерживали, и он едва успевал окончить работу в одном месте, как его уже нетерпеливо тащили в другое и потом в третье, где он тоже был нужен. Притом все хвалились, что цены задельной платы у евреев были гораздо ниже цен русских мастеров, живших далеко в губернских городах. Это, разумеется, располагало великорусских помещиков к перехожим евреям, а те, со своей стороны, ценили русский привет и хлебосольство. Путешествовавшим евреям давали угол, хлеба, молока, овощей, гарнец овса для их кляч и плошку или свечку, при свете которых евреи-мастера производили свои энциклопедические занятия чуть не во всех родах искусства. В хозяйстве помещиков такое хлебосольство стоило очень мало, но еврей хороший счетчик: он берет в расчет все. Он не простофиля - он знает, во что бы ему обошлись все эти великодушно даром ему предложенные удобства, если бы ему пришлось за них заплатить дома, в его "бисовой тисноти", как он называет переполненную черту своей "постоянной оседлости". И вот он всю эту стоимость скинул со счета на цене сделанной им работы. Еврей ничего не потерял на такой сбавке, а помещик был в восторге от очевидной выгоды и хвалился, что он заплатил денег гораздо менее, чем взяли бы с него в губернском городе. И оба - и помещик, и еврей - оставались чрезвычайно довольны друг другом.
   - Прощай, Борис! - говорил еврею помещик, давая ему не в счет всего прочего четверик овса и гарнец пшена на дорожную кашу. - Не забудь меня, когда опять будешь!
   А жид раскланивался, приговаривая:
   - Будем, будем, - не забудем.
   Таковы были эти законопреступные отношения, проторившие еврею первые тропы к тем великорусским людям, к которым и нынешние евреи стремятся.
    

XI

    
   Власти, как коренные, так и выборные, начиная от дворянских предводителей до городничего и станового, нуждались в сказанных услугах евреев столько же, сколько все другие обыватели, и потому евреи в сороковых годах, несмотря на всю тогдашнюю будто бы строгость, свободно обтекали ближайшие великороссийские губернии и везде по деревням у дворян торговали и работали.
   Богу одному ведомо, с какими они ездили паспортами, но в городе Кромах, Орловской губернии, раз один любознательный солдат из грамотных отобрал у евреев при городской заставе документ с печатью, который оказался объявлением Оподельдока о его майском бальзаме или летучей мази. В другом случае там же было получено красивое печатное объявление о папиросах Спиглазова. Уголовщины из всего этого не вывели. Оба документа только возбудили смех да заставили евреев произвесть бесплатно в городническом доме некоторые необходимые починки. Затем те же самые объявления были им возвращены для дальнейшего свободного следования.
   Фальши тут не находили, а видели, так сказать, только "игру фантазии".
   Великорусское дворянство и средний класс мелких городов открыто покровительствовали евреям и завидовали жителям тех мест, где "всегда есть под рукою услужливый еврей". Еврей в Кромах никому не мешал, не исключая самого уездного отца протопопа, которому он выверял солнечные часы на его широком, как площадь, дворе и доставлял превосходную "нежного блеска лоснящуюся ваксу" для его опойковых со скрипом сапог. Иногда отец протопоп указывал на еврея и в "беседах" - "как де он крепок в своем заблуждении, а мы, обладая спасительною истиною, - слабы и малодушны".
   Еврей так всеми своими боками и пришлифовался.
   Живой и общительный характер великорусских людей, не питавших тогда в здешних местах тупой казацкой презрительности к жидовину, породил между ними отношения только приятные.
   Рассказанное здесь движение еврейства никогда не указывается ни врагами, ни друзьями еврейского вопроса, а оно составляет достопримечательный и несомненный факт сороковых годов. О нем словно не знают газеты - ни еврейские, редактируемые людьми, бытовая опытность которых началась со вчерашнего дня, ни русские, во главе которых нередко стоят люди очень незначительного беспристрастия. А эти факты, важные как доказательство, что еврей пришел в Россию в новейшее время не перед погромами, а гораздо раньше и что вначале искал возможности жить здесь без шинкарства и никому не был в тягость.
   Если бы тогда, в тех сороковых и пятидесятых годах, великорусское дворянство, купечество и мещанство было вопрошено: желают ли они оставить у себя на оседлости тех прихожих евреев, которых они передерживали у себя, нарушая законные постановления, то невозможно сомневаться, что самый искренний ответ был бы в пользу евреев. От всех этих великороссов получился бы такой же ответ, каковой дали в "Московских ведомостях" московские купцы.
   Это, смеем думать, было бы мнение общества, т.е. лучшей его части: но теперь, вместо того, стараются ставить на вид другое мнение - мнение кулаков, не составляющих хорошей среды общества.
    
   До сих пор мы говорили, как относились к евреям в сороковых годах частные люди в великороссийских губерниях. Теперь взглянем, как относился к ним сам государь Николай Павлович, в царствование которого последовало много важных распоряжений о евреях.
   Может быть, цели и намерения покойного императора Николая не всегда были совершенно понятны и применимы не везде счастливо.
    
  
  
  

Часть вторая

I

    
   Известно ли было покойному государю Николаю Павловичу, как относилось к евреям великороссийское поместное дворянство, мы об этом не можем выразить никаких соображений, но думаем, что если бы такие вести дошли до императора, то они могли бы его разгневать разве только как послабление в исполнении закона. Но дух сближения не мог быть ему противен, ибо император Николай сам желал противодействовать "изолированности" евреев и хотел достичь их гражданской "ассимиляции" с прочими подданными.
   Имели ли в этом случае какое-нибудь влияние на взгляды государя принципы, руководившие друзьями еврейского вопроса в Англии, или его величество сам пришел к убеждению, что "изолированность" надо прекратить и ввести "ассимиляцию", это нам неизвестно, и в том мы не видим себе укоризны. Освободительные идеи государя Николая Павловича насчет крестьян, которые он, несомненно, имел и о которых говорил графу Чернышеву, так же неизвестны нам, как были неизвестны и многим государственным лицам его царствования. Да, собственно говоря, не в этом и дело; каким бы путем государь ни пришел к убеждению, что с "изолированием" надо кончить и сделать "ассимиляцию", - важно то, что эта идея его занимала. К осуществлению этого в царствование государя Николая был предпринят целый ряд мер, любопытных и вполне достойных внимания тех, кто ныне призван сообразить все, касающееся еврейского дела.
   Надо думать, что государь Николай желал ассимиляции даже более всесторонней и плотной, чем та, о какой хлопотали в Англии; он хотел произвести все вдруг прямее и кратче, чем шло в Англии. У нас и действительно представлялось возможным достичь всего посредством одного повеления, обязывающего к точному исполнению воли монарха.
   Преобразования в еврействе начались у нас с наружности евреев, которую решено было изменить к лучшему, но далее они обнимали всю сферу труда и умственности и завершались высшей кульминационной точкой - религиею.
   Прежде всего началось, так сказать, с переобмундировки: евреям велели обрезать их пейсы и запретили носить пантофли, ермолки, лапсердаки с цицисами, шапки с меховою опушкою, широкополые шляпы, длиннополые широкие турецкие кафтаны, схожие покроем с рясами, какие со времен султана Мурада носят православные духовные.
   Несмотря на часто вспоминаемую строгость николаевского времени, намерение преобразовать внешность евреев встретило большие затруднения. "Преобразование евреев" в их внешности дало только полицейским чиновникам один новый, но очень хороший повод к поборам. Широкополые шляпы, шапки с опушью и ермолки держались очень долго и по местам не совсем еще вывелись по сю пору; длиннополые охабни нашли компромисс в длинных сюртуках по щиколотку, а лапсердаки (как одежда унижения) и цицисы уступили не настояниям полиции, а "австрийской моде". Венский, более изящный, вкус в это время очень кстати изобрел "аккуратненькие лапсарду", которые любой франт может носить, не выпуская их наружу, при еврейском платье. Удобная мода эта перешла к нам через Броды сначала в Дубно, потом в Ровно и, наконец, разлилась повсеместно, благодаря большому сочувствию всех еврейских щеголей, давно наскучивших хохлатыми цицисами и лапсердаками. Но старшее поколение ветхозаветных так и доносили свои лохмотья до износа. Те же евреи, которые пускались промышлять торговлею или ремеслами в великороссийские губернии, еще прежде, до распоряжения о "преобразовании", сами попрятали свои лапсердаки. Они охотно стригли и пейсы ("стригались по-адесску") и носили такие сюртуки, какие и по сей день носит русское степенное купечество. То есть, вращаясь среди русских, сами не хотели отличаться от них видом и одеждою, которую в черте их оседлости с них приходилось снимать почти насильно. Секрет этого заключался в том, что в "черте", где их много, они друг перед другом стеснялись и крепились, а в разброде - сами захотели "преобразоваться".
   В Одессе было замечено, что прибывающий туда еврей прежде всего сейчас же "стригался по-одесски", а потом волосы до прежней длины никогда уже у него и "не вырастали". Говорили, что у одесских стригачей "такие ножницы".
   Туфли выводилась тоже медленно, пока на этом настаивали, но потом сами стали исчезать. Сапоги оказывались удобнее туфель в глубокой грязи местечковых улиц, а за пейсы только ловчее хваталась драчливая рука офицера и чиновника.
   В этом роде "преобразование" кое-как удалось, хотя, впрочем, до сих пор еще не вполне. И теперь у еврея свой особенный нос, свой угол глаз и по-своему на нем сидит его длиннополый сюртук.
   Это, вероятно, уже надо оставить природе.
   Вторым делом государя Николая I было призвание к просвещению еврейского юношества. И в этом отношении евреи тогда действительно были уравнены со всеми русскими подданными соответственных сословий: евреям из купеческого класса был открыт доступ в гимназии наравне со всеми, но в высших заведениях евреи опять уже встречали ограничения: им дозволено было изучать только одни медицинские науки. В этом было большое неудобство, ибо ко врачеству, как известно, не все люди сродны, да и потом не все евреи-медики могли находить себе места на службе, так как число евреев-врачей было ограничено известным процентным отношением к общему числу медиков. Права, приобретаемые другими по образованию, не были уделом евреев, и это сделалось причиною, что ученость между евреями распространялась не так быстро, как желал император Николай. Практический ум евреев не видел резона затрачивать время и деньги на обучение детей таким наукам, из которых нельзя было извлечь в жизни никакой практической пользы.
   И в этом очень трудно обвинять евреев или осуждать их строже купцов и мещан великорусского происхождения, которые тогда, при несравненно более широких путях для карьеры, тоже не понимали пользы бесприкладного образования и детей своих в казенные школы не отдавали.
   Конечно, можно было поставить в вину евреям: почему же они из преданности государю не отдавали детей учиться ради самой науки? Но, во-первых, такая наука для науки у евреев существовала, и ей не надо было учиться в русских школах. Евреи изучали ту науку в тихой безвестности у своих библейских мудрецов, которые сумели дать наилучшие ответы порицавшему Библию Вольтеру.
   Выше этой науки богословско-философского и исторического характера, ум тогдашнего еврея не представлял и не мыслил. Что же касается до происхождения курсов русских средних заведений con amore, без всякой практической пользы от затрат на это образование, то требовать подобного от евреев значило бы простирать к евреям такие претензии, каких не предъявляют ни к кому другому.
   Однако факт все-таки тот, что и в этом положении евреи-купцы отдавали детей в гимназии чаще, чем купцы русского происхождения.
   Третьим родом мер к уничтожению "изолированности" и к "ассимиляции" было введение рекрутской повинности, производившееся приемами, устрашавшими и заставлявшими содрогаться все сердца: евреев брали от родителей в малолетстве и отправляли их в отдаленные батальоны, где их крестили в православие по ранжиру.
   Солдатство евреев до известной степени послужило уничтожению "изолированности" и "ассимиляции", но только в том отношении, что отставные солдаты из евреев, вкушавшие на службе по необходимости "треф" и нарушавшие по той же необходимости субботу, не все пошли назад в "места своей прежней оседлости", где их, как "трефлоных", могло встретить недружелюбие ортодоксов, а стали, по праву отставных солдат, приписываться к другим городам, "вне черты". Таким образом впервые появились в России первые оседлые евреи, совсем "изолировавшиеся" от кагала, но и это явилось последствием одной из мер императора Николая к уничтожению еврейской "изолированности". Цель императора Николая Павловича этим в некоторой степени достигалась, но потом,, некоторым невеликим людям, припала забота и это испортить. В недавние годы голова одного великорусского городка возбудил вопрос о детях, которых эти солдаты нарожали в новых местах своего жительства, и сами умерли. Вопрос заключался в том, что не будет ли справедливо теперь этих, здесь рожденных, солдатских детей выгнать в "черту" еврейской оседлости, где у них нет ни пяди земли, ни родства, ни связей. Вопрос этот и до сих пор еще не решен, а дети еврейских солдат, рожденные на великорусской земле, не выгнаны только благодаря министерскому распоряжению, имеющему, впрочем, временный характер.
   Люди эти, конечно, предпочитали бы иметь для своей защиты твердый закон, а не личную милость, которая может быть изменчивою.
   Думается, что покойный император Николай I, большой любитель войска и охотник ценить заслуги солдат, вероятно, был бы недоволен тем тревожным положением, в котором находятся ныне дети честно ему служивших солдат из евреев.
   Евреи верят, что венценосный внук императора Николая не дозволит отнять у детей и внучат николаевских солдат право жить там, где их родили и воспитали отцы их.
   Четвертый способ уничтожения "изолированности" шел рядом с двумя сейчас только названными, т.е. рекрутством и сопровождавшим оное крещением малолетних. Это был опыт приучения евреев к земледелию - опыт, прекрасный по замыслу, но, к сожалению, совершенно неудачный по исполнению.
   Об этом надо говорить подробней.
    

II

    
   Евреям-мещанам, которые объявят согласие оставить свою оседлость в еврейских городках и торговых местечках, положено было отводить в достаточном количестве казенные земли, по преимуществу в степном Херсонском крае, и, кроме того, им давали пособие на подъем и сельское обзаведение на новом месте.
   Казалось бы, можно было ожидать большого движения из душной скученной "черты" на широкий простор новороссийских, не знавших плуга, степей, но результат не оправдал таких ожиданий. Напротив, он дал повод должностным лицам представлять государю о "еврейском упорстве".
   Как и почему в самом деле евреи, сидящие на носах друг у друга в Гомеле, Шклове, Бердичеве и Белой Церкви, где они, по расчету, зарабатывают средним числом около 7 коп. в день на взрослого человека и питаются сухим хлебом, потертым зубцом чеснока, не захотели дышать простором степей, где носится один ковыль да перекати-поле?
   Чиновники считали это "упорством", но дело имеет другое, более верное объяснение.
   Евреи - такой народ, который способен взвесить и обсудить выгоды одного и другого положения, и не им надо удивляться, что они не шли пахать херсонские степи, а тем, кто не умел представить государю все детали этой очень хорошей по замыслу операции. Удивительно, что никто из трактовавших об этом деле не обратил внимания на самую существенную его сторону - на то, что земледелие, особенно в девственном степном крае, требует не одной доброй воли и усердия, но и знаний и навыка, без которых при самом большом желании невозможно ожидать от земледелия ближайших полезных результатов.
   Каждый городской обыватель из образованного или необразованного класса знает, что переход от городской жизни к сельскому хозяйству есть дело чрезвычайно серьезное и трудное. Если кому доводилось отваживаться на такое дело, то он по доброй воле приступал к нему не иначе как с запасным капиталом на полный севооборот по трехпольной системе (т.е. на четыре года). Без такого запаса первый случайный неурожай, градобой или другой неблагоприятный случай в течение четырехлетнего периода угрожает остановить весь почин дела, погубить даром все положенные труды и привести молодое, неустоявшееся хозяйство к разорению.

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
Просмотров: 197 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа