Главная » Книги

Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович - Сестры, Страница 6

Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович - Сестры


1 2 3 4 5 6

шеткой, бледный такой, помутнел весь из лица-то, потом и спрашивает: "Значит, мне конец?" - "Конец", - говорят. Коскентин как заплачет, а когда его солдаты повели, он и сказал, что он не сам стрелял ружьем, а его подговорили "сестры", значит отец с Авдей Михайлычем. Ну, сейчас опять другой суд над "сестрами"; те заперлись во всем, знать ничего не знаем, ведать не ведаем, слышь, понапрасну обнес их Коскентин... Так и не повинились, а Коскентин все и рассказал, как дело было, ну, "сестер" по бумаге в Сибирь и назначили.
   - А Филька?
   - Филька живет в Пеньковке, барин барином, потому ему после отца-то все и досталось. Теперь в кабаке вином торгует: только больно, говорят, пировать стал... С Асклипиодотом связался, водой не разольешь. Жену бьет, страсть; а жена-то Коскентина в стряпках у Асклипиодота жила. Только тут у них одно дело вышло промежду собой, Филька оттаскал Асклипиодота за длинные-то волосы, судились у мирового судьи...
   - С приездом честь имею поздравить... - закрывая рот рукой, заговорила своим тихим голосом появившаяся в дверях Галактионовна. - Вот, Фатевна, кошка-то намывала давеча гостей?.. Здравствуйте, Глафира Митревна!.. Как вы из себя-то похорошели... как бы только не сглазить.
   Галактионовна осторожно поместилась в уголок и вопросительно посмотрела на меня своими детскими улыбавшимися глазками; она не изменилась в течение года ни на волос, хотя перенесла опять какую-то очень мудреную болезнь, о которой и спешила рассказать.
   - А мы без вас здесь свадебку сыграли, - как бы между прочим прибавила Галактионовна, - патрет с Капинета Петровича сняли, а к зиме, даст бог, другой поспеет...
   Галактионовна скромно хихикнула своим мелким смешком в руку и мотнула головой в сторону Гаврюши.
   - Экой язык у тебя, дева! - окрысилась Фатевна.
   - А вот отцу Андронику с Асклипиодотом конец пришел. - не обращая внимания на восклицание Фатевны, заговорила Галактионовна, - отец Егор неприятность им большую сделал.
   - Какую неприятность?
   - А оченно просто: взял бумагу да на бумаге и описал все, да в консисторию и послал... Евгешка-то у отца Андроника совсем разума решилась; напилась как-то, надела на себя рясу, скуфью да по улице и пошла...
   В это время в дверях показался Мухоедов, он остановился и по близорукости сначала не узнал меня; он сильно изменился, похудел, на лбу легло несколько мелких складок, и глаза смотрели с тревожным выражением. Узнав меня, он очень обрадовался, крепко пожал мою руку и, схватив сына на руки, с каким-то торжеством проговорил:
   - Обрати внимание на сие произведение природы... А? Великий человек будет in spe... [Можно надеяться... (лат.).] В честь покойного Гаврилы и имя дал.
   - Леванидом моднее назвать, - лениво отозвалась Глафира Митревна. - Ах, мамынька, как меня ко сну клонит... Так клонит, ужасти! Капинет Петрович не могут этого понять, они даже на смех подымают, а я не могу...
   - Вам бы, Глафира Митревна, променад сделать? - предлагала Галактионовна, желая щегольнуть иностранным словцом. - Или вот тоже в капустный лист голову завернуть - помогает...
   Мухоедов кое-как выпроводил баб из комнаты, несколько времени смотрел в окно, а потом с виноватой улыбкой проговорил:
   - Finita la commedia, [Представление окончено (итал.).] братику... Неженивыйся печется о господе, а женивыйся печется о жене своей. Да, братику, шел, шел, а потом как в яму оступился. Хотел тебе написать, да, думаю, к чему добрых людей расстраивать... Испиваю теперь чашу даже до дна и обтачиваю терпение, но не жалуюсь, ибо всяк человек есть цифра в арифметике природы, которая распоряжается с ними по-своему.
   - Как это вышло? - спрашивал я.
   - А вышло это, братику, очень просто, как нельзя проще... Летом, когда вы жили с Гаврилой на Половинке, я как-то выпил с отцом Андроником, и выпил так, сущую малость; пришел домой, лег было спать, а тут Глашка под пьяную руку подвернулась... Эх, тошно тебе рассказывать! Может, помнишь тогда, как я волком ходил... ну, вот тогда все сие и происходило. Даже некоторое колебание мыслей происходило... только душа не поднялась. Зачем, думаю, девку буду губить, видно, уж судьба моя такая. А тут Гаврюшка родился, я ожил... Родительские чувства объявились; воспитанием думаю заняться... Иногда тоска нападет, науку забросил, а как начинаю тонуть, - сейчас к Александре Васильевне. Золотая душа...
   - Как она устроилась?
   - Учительствует... школу открыла. Ты ступай к ней сейчас же... или я с тобой пойду... - Мухоедов замялся и покраснел. - Глафира Митревна изволят ревновать меня, посему мне каждое посещение Александры Васильевны приходится покупать довольно дорого... И, заметь, я начинаю привязываться к жене. Конечно, глупа она свыше меры и зла, а взгляну на Гаврюшку, так сердце и упадет. Ну, пойдем, что ли. Мы к отцу Андронику завернем, - объяснял Мухоедов, когда вошедшая Глафира Митревна посмотрела на него вопросительно. - А ты тем временем проснись...
   - Мимо не пройдите отца Андроника-то... - ядовито проговорила Глафира Митревна нам вслед.
   Мы пошли вдоль улицы, на которую выходили домики "сестер"; один стоял с закрытыми ставнями, а в другом был открыт кабак.
   - Вот что осталось от "сестер", - проговорил Мухоедов, указывая рукой на кабак. - Ты уж слышал всю историю?
   - Мельком слышал от Фатевны.
   - Да... Преказусная материя было вышла; целых полгода ни слуху, ни духу, а тут Филька сболтнул, явился следователь - Цыбули уж давно нет - и все на свежую воду вывели. Константин сначала все принял на себя, а как объявили ему приговор, не вытерпел, заплакал и объяснил все начистоту. "Сестры", те из всего дерева сделаны, ни в чем себя виновными не признали... Крепкий был народ! Так и на каторгу ушли... На всякого, видно, мудреца довольно простоты!
   Мы подошли к небольшому домику в три окна; небольшая полинявшая вывеска гласила, что здесь "Народная школа". В передней нас встретил Евстигней, который сосредоточенно ковырял кочедыком лапоть; старик узнал меня и заковылял в небольшую комнату, откуда показалась Александра Васильевна. Увидев меня, она улыбнулась и на мгновение отвернулась в сторону, чтобы вытереть набежавшую слезу.
   - Как я рада... как рада, - шептала Александра Васильевна, не зная, как усадить нас в своей крохотной комнатке.
   Это была маленькая комнатка, выходившая своим единственным окном на улицу; в углу, у самой двери, стояла небольшая железная кровать, пред окном помещался большой стол, около него два старых деревянных стула - и только. На стене висел отцветший портрет Гаврилы Степаныча.
   - А я отлично устроилась здесь, - оживленно говорила Александра Васильевна. - Двадцать пять рублей жалованья нам с Евстигнеем за глаза... отлично живем. Школа идет порядочно, ученики, кажется, любят меня...
   Евстигней подал самовар, и мы долго проговорили под его добродушный шумок, вспоминая Гаврилу Степаныча, его планы, жизнь на Половинке; эти воспоминания несколько раз вызывали слезы на глаза Александры Васильевны, но она перемогала себя и глотала их.
   - Конь в езде, друг в нужде, - говорила Александра Васильевна. - Я так испытала на себе смысл этой пословицы... Сначала мне хотелось умереть, так было темно кругом, а потом ничего, привыкла. И знаете, кто мой лучший друг? Отец Андроник... Да, это такой удивительный старик, добрейшая душа. Он просто на ноги меня поднял, и если бы не он, я, кажется, с ума сошла бы от горя. А тут думаю: прошлого не воротишь, смерть не приходит, буду трудиться в память мужа, чтобы хоть частичку выполнить из его планов.
   Как ни хорошо устроилась Александра Васильевна, а все-таки, сидя в ее маленькой комнатке, трудно было освободиться от тяжелого и гнетущего чувства; одна мысль, что человеку во цвете лет приходится жить воспоминаниями прошлого счастья и впереди не оставалось ровно ничего, кроме занятий с детьми, - одна эта мысль заставляла сердце сжиматься. Точно угадывая мои мысли, Александра Васильевна с своей хорошей улыбкой проговорила:
   - Пословица правду говорит, что вдова, как дом без крыши... Иногда жутко приходится. А ведь и мы не без планов: вот подрастет у Епинета Петровича Гаврюша, мы специально займемся его воспитанием. Только разве мамаша Гаврюши не захочет...
   - Вздор! - отрезал Мухоедов. - Это не ее рук дело...
   Мы долго просидели в комнатке Александры Васильевны, самовар давно остыл, мы начали прощаться с хозяйкой.
   - Куда вы торопитесь, господа! Впрочем, вам, может быть, нужно идти куда-нибудь, - грустно проговорила Александра Васильевна.
   Я объяснил ей, что остановился в Пеньковке только проездом и завтра рано утром выеду в Нижне-Угловский завод; когда мы вышли от Александры Васильевны, Мухоедов отправился домой, а я пошел проведать о. Андроника, которого мне очень хотелось видеть. Его домик был в двух шагах от школы Александры Васильевны; подходя к нему, я издали слышал оглушительный лай собаки, рвавшейся на цепи. В небольшую щель, образовавшуюся в тыну, мне отлично была видна такая картина: на лесенке крыльца сидел в одном жилете сам о. Андроник, он был немного навеселе и улыбался своей широчайшей и добродушнейшей улыбкой; посредине двора нетвердыми шагами ходил Асклипиодот, сильно заплетаясь в своем бесконечном подряснике цвета Bismark-furioso.
   - Хорошо... хорошо... а я могу укротить вашу собачку, отец Андроник, - говорил Асклипиодот.
   - Врешь, братчик... А ну, попробуй!
   - Могу, отец Андроник.
   Асклипиодот со смелостью вполне пьяного человека пошел к громадной желтой собаке, которая дико металась у своей конуры на длинной цепи; собака на мгновение было притихла, но в следующую минуту, когда Асклипиодот хотел ее погладить, она сначала схватила его за руку, а потом за полы подрясника. Асклипиодот не удержался на ногах, упал, собака, как бешеная, принялась его рвать; о. Андроник вскочил с своего крылечка, подбежал к самому месту действия и за ноги оттащил своего друга от вывшей собаки. Когда я отворил калитку, Асклипиодот, как ни в чем не бывало, поднимался с земли и, показывая укушенную руку, говорил:
   - Перст укусила ваша собачка, отец Андроник... перст...
   - Ты - чистый дурак, братчик! - гудел о. Андроник.
   - Хорошо... хорошо... ваша собачка меня укусила... хорошо, а я могу ее укротить, отец Андроник.
   - Она тебя, как петуха, загрызет...
   - Здравствуйте, отец Андроник! - проговорил я.
   Старик оглянулся и как-то радостно вздохнул, причем под жилетом у него что-то заволновалось, точно там под ситцевой розовой рубашкой была налита вода; он благословил меня своей десницей и облобызал.
   - Отец Андроник, благословите... - лепетал Асклипиодот, просовывая свою яйцеобразную голову между нами и складывая руки пригоршнями, точно он хотел умываться.
   - На хорошее бог тебя благословит, а на худое сам догадаешься...
   Мы прошли в маленькие комнатки о. Андроника; вдали мелькнула какая-то женская фигура, вероятно, это была Евгеша, сам о. Андроник на минутку удалился в какую-то темную комнатку, откуда он вернулся уже в казинетовом подряснике, с графином водки в одной руке и с бутылкой в другой. Асклипиодот даже крякнул при виде этой посудины и далеко вытянул свою тонкую шею; он все время был занят своим перстом, укушенным собачкой о. Андроника.
   - Плохие времена, братчик, - с тяжелым вздохом проговорил о. Андроник, принимая от какой-то невидимой руки тарелки с "сухоястием", сиречь закуской.
   - Что так, отец Андроник?
   - А так, братчик... Егорка, "ни с чем пирог", механику подвел под нас с Асклипиодотом, - немного печально заговорил старик, наливая рюмки, - вкусимте, братие, по единой...
   Когда мы выпили по рюмке водки, о. Андроник, хлопнув меня по плечу, заговорил:
   - Ведь Егорка-то все описал... Ей-богу!
   - Поссорились?
   - Была маленькая причина... да, была! - с тяжелым вздохом заговорил старик. - Я-таки добрался до него... Да. Как-то на именинах у Павла Григорьича собрались мы все... выпили, калякаем. Приходит Егорка; понюхал носом какого-то заморского вина, а сам меня наблюдает, в каком я градусе. Обидно это мне показалось, братчик... "Ах ты, думаю, Иуда Искариотский". А сам подошел к нему да как лизну его по уху, он так и покатился по полу... Не помню, братчик, как это и вышло... совсем не помню! А Егорка сейчас в консисторию и настрочил... все описал, шельма: и как я его в ухо лизнул, и как у меня Евгеша за козлухами ходит, и как я водкой кропил, и стихи Галактионовны, которыми она меня описала, к прошению приложил... Плохо, братчик! И Асклипиодота приплел.
   - А вас за что? - спросил я улыбавшегося дьячка.
   - Напрасно... - заявил Асклипиодот.
   - Оно, братчик, не совсем напрасно... - подмигивая левым глазом, басил о. Андроник. - У тебя тоже, братчик, рыльце в пушку...
   - Хорошо, отец Андроник... Вы говорите, что у меня рыльце в пушку... Хорошо! А отец Георгий напрасно...
   - И про Фильку напрасно?
   - Хорошо, отец Андроник... Действительно, я отпевал Галактионовну и вечную память ей пел... Это все верно отец Георгий описал... Хорошо! Видите ли, - заговорил Асклипиодот, обращаясь уже ко мне, - когда Коскентина присудили в каторгу, его супруга некоторое время жила у меня в качестве служанки... Хорошо! Раз я возвращаюсь от отца Андроника... Хорошо!.. Попадается Филька и прямо меня по уху... Хорошо! "Зачем, говорит, ты Коскентиновой жене хвост куфтой подвязал?" То есть он намекнул, что я поступил со своей служанкой, как Авраам с Агарью... Хорошо!.. Что она у меня живет, яко наложница... Хорошо! Я к мировому судье; мировой судья засадил Фильку на две недели в темную, а отец Георгий все это описали и донесли в консисторию, чтобы сконфузить меня... Хорошо! Правильно отец Георгий поступили со мной?..
   - А вперед наука, братчик... Может, ты и в самом деле хотел шилом патоки... О-ха-ха-ха!.. Егорка нам теперь и смажет салазки-то... Ну, да мне наплевать, братчик, пора костям и на покой... С голоду не умру: домишко свой есть, деньжонок малая толика в кубышке лежит - чего мне больше, старику.
   - Ну, а мы тут без вас окрутили Епинета-то Петровича, - заговорил о. Андроник, переменяя разговор. - Только жена-то у него того... как моя хина: есть да на яицах сидеть. Теперь уж дела не поправишь, а жаль... Глупа уж больно Глафира-то Митревна, свыше меры глупа, а Епинет Петрович свыше меры прост. Да и Фатевна... Эх, немного бы погодить надо было!
   - А что?
   - Да как вам оказать... Конечно, на все воля божия, ни единый влас главы нашей не упадет без его воли, а все как раскинешь умом... У Епинета Петровича еще летом делишко склеилось, а кабы до осени обождать - тогда, может, и другое что образовалось. На все воля божия...
   - Что другое-то, отец Андроник?
   - Как тебе сказать-то это?.. Гаврило Степаныч, конечно, был хороший человек, и пострадал он невинно... Только, братчик, все мы люди - человеки.
   Я решительно ничего не понимал в этом наборе слов; о. Андроник не решался высказать свою мысль прямо, и я спросил его, что он хотел сказать.
   Отец Андроник повернул ко мне свое широкое скуластое лицо, красное и лоснившееся от выпитой водки, нервно расправил бороду и улыбнулся. Так как я и теперь ничего не понял, он заговорил совсем изменившимся голосом:
   - Вы были у Александры Васильевны?
   - Да, был.
   - Гм... Женщина молодая, в соку, а житьишко ее самое плохое, хоть она и утешается своей школой. Школа школой, братчик, а человек человеком... Придешь к ней, посмотришь на нее, так слеза и прошибет другой раз. Чего она так-то будет жить ни богу свеча, ни черту кочерга... Бабенка еще молодая, а впереди ничего. Скажешь ей ласковое слово, так она молиться на тебя готова, а то не думает, что мне это ласковое слово ничего не стоит. Вот я приду к ней в каморку-то, ведь кошки за хвост повернуть негде, а я с брюхом своим едва продерусь в дверь-то... сяду и, грешный человек, всякий раз думаю, чтобы Епинету-то Петровичу жениться на ней!.. Ведь золотая душа, не чета Глашке-то! Я вот сам женился двадцати двух лет, через год овдовел, а теперь мне шестьдесят четвертый пошел - трудно, братчик, прожить век одному. И птица, и зверь, и козявка всякая...
   Отец Андроник неожиданно замолк, отвернулся и кулаком вытер слезу.
   - Мое-то уж все пережито, так по себе-то и другого жаль... Гаврилу Степаныча уж не поднять из могилы... Вон про меня что пишет Егорка-то: Андроник пьяница, Андроник козлух держит, а он был у меня на душе... а? Ведь в двадцать-то лет из меня четверых Егорок можно сделать... а водка, она все-таки, если в меру, разламывает человека, легче с ней. Вот я и пью; мне легче, когда она с меня силу снимает... Эх, да не стоит об этом говорить!.. Претерпех до конца и слякохся.
   Поговорив с расчувствовавшимся стариком еще с полчаса, я оставил его домик; Асклипиодот,-покачиваясь на стуле, пел своим могучим баритоном: "Волною морскою скрывшего древле, гонителя-мучителя фараона..." Меня далеко проводили звуки этого пения, пока я не завернул за угол к пруду.
   Еще издали, как я подходил к домику Фатевны, до меня долетал какой-то шум голосов и женский крик. Когда я вошел в комнату Мухоедова, мне представилась такая картина: сам Мухоедов, бледный и взволнованный, бегал по комнате, Глафира Митревна и Фатевна стояли в противоположных концах комнаты и кричали в два голоса. Заметив меня, Глафира Митревна с заплаканными глазами и сердитым лицом ушла в другую комнату, но Фатевна не думала оставлять поле сражения и голосила на три улицы; в одном окне я заметил побелевший нос Галактионовны, которая занимала наблюдательный пост.
   - Статошное ли дело, - кричала Фатевна, размахивая руками. - Разе это порядок? Женатый человек и таскается по чужим женам... разе это порядок?.. я мать?!.
   - Умолкни, несчастная!.. - шептал Мухоедов, хватаясь за голову.
   - Ты там прохлаждаешься у той, а Глафира Митревна прибежала ко мне и говорит: "Мамынька, я сейчас в воду..." Разе это порядок? Теперь взять дохтуров... Обстоятельные люди, как есть; намедни опять десять билетов купили, а билет-то ноне двести рубликов стоит. Вот это порядок, а не то что мы!.. У тебя дите... о нем теперь должен заботиться. Семой год теперь служишь на тридцати рублях, а мне писарь сказывал, что все оттого, что гордость свою соблюдаешь... Пошел бы к Муфелю да в правую ногу, глядишь, дева, жалованья-то и прибавили, а то бы в емназию учителем поступал. Писарь говорит, по две тыщи жалованья платят в емназии-то...
   Мухоедов схватил Фатевну за плечи, вытолкнул из комнаты и дверь затворил на крючок; он несколько минут бегал по комнате, как зверь в клетке, а потом, остановившись, проговорил с конвульсивной улыбкой:
   - Видел?
   - Видел...
   - И это каждый день... Это какая-то тридцатилетняя война! Просто с ума, кажется, сойду.
   - Отчего ты не уедешь отсюда?
   - Куда?
   - Поступил куда-нибудь на службу - и конец. Жену увез с собой, а Фатевна пусть себе живет здесь.
   - Нет, не могу...
   Мы сели к отворенному окну, у которого сидели год назад, и несколько времени молчали.
   - Не могу, - еще раз проговорил Мухоедов.
   - Почему?
   - А видишь, в чем дело... Теперь моя песенка спета, влетел по уши, так я решил про себя, что уж если не умел устроить собственную жизнь, так буду жить для других. Помнишь Гаврилу? Вот и пойду по его дорожке... Святое дело. Ведь живет же Александра Васильевна, а я проживу и подавно... Наше товарищество, кажется, укрепилось, "сестер" нет - теперь хорошая минута, чтобы открыть потребительную артель, и мы уж открыли ее неофициальным образом. Потом мне хотелось бы школу Александры Васильевны поворотить в ремесленное училище, составить на первый раз при ней библиотечку, музеишко, лабораторию... Понимаешь? Ведь это живое дело... Эх, жаль, что Гаврилы нет!.. А что касается моей семейной обстановки, то, право, мне кажется, и к аду можно привыкнуть. У моей достойной половины есть свои достоинства: она ленива, как черепаха, и ей скоро надоест сражаться со мною, а с Фатевной я приму меры строгости, задам ей как-нибудь перцу во вкусе Кита Китыча...
   Мухоедов даже сам рассмеялся над своими словами и, повернув ко мне голову, проговорил:
   - Ну что отец Андроник?
   - Удивительный старик.
   - А он не говорил тебе ничего о деньгах, которые на школу Александре Васильевне дает?
   - Нет.
   - И не скажет... не такой человек. Ведь сам предложил, а если разговор зайдет о школе, на смех подымет, пустяками зовет.
   К окну, у которого мы сидели, подошел Яша, улыбнулся, махнул палкой и забормотал:
   - Здорово, Иваныч... сорок восемь серебром... Я кабак на пруду выстрою... Приказал... Иваныч будет водку пить...
   - И этого дух века заедает, - с печальной улыбкой проговорил Мухоедов.
   - Жалованье, Иваныч... буду получать... Четыре недели на месяц, Иваныч... пятую спать!
  

ПРИМЕЧАНИЯ

  
   В 1914 - 1917 гг. собрание сочинений Д. Н. Мамина-Сибиряка вышло приложением к журналу "Нива". В советские годы выпущено два собрания сочинений писателя в двенадцати томах (Свердловск, 1948 - 1951) и в восьми томах (Гослитиздат, 1953 - 1955).
   Настоящее издание включает почти все художественные произведения, напечатанные в восьмитомном собрании Гослитиздата, за вычетом романа "Дикое счастье" и нескольких мелких рассказов. В отличие от упомянутых двенадцатитомного и восьмитомного собраний в нашем издании впервые за советские годы печатаются полностью "Уральские рассказы" и "Сибирские рассказы" в том составе и порядке, в каком они многократно издавались писателем.
   Тексты печатаются по последним прижизненным изданиям произведений Д. Н. Мамина-Сибиряка с исправлением опечаток по предшествующим публикациям. Очерк "Сестры", детские рассказы и избранные письма печатаются по собранию сочинений в восьми томах (Гослитиздат).
  

СЕСТРЫ

Очерк из жизни Среднего Урала

  
   Произведение написано в начале 80-х годов. При жизни автора очерк не был напечатан. Впервые опубликован К. В. Боголюбовым в альманахе "Уральский современник", 1952, N 3.
   Печатается по изданию Д. Н. Мамин-Сибиряк, собрание сочинений в восьми томах, Гослитиздат, т. 1, М., 1953.
   В основу очерка положены личные наблюдения писателя. Семья Маминых некоторое время жила на заводе Нижняя Салда, принадлежавшем горнозаводчику Демидову. История убийства Гаврилы Степаныча, описываемая в очерке, основана также на действительном событии. В очерках "От Урала до Москвы" (1881 - 1882) идет речь об уральце Копылове, которого убили кабатчики по тем же причинам, что и Гаврилу Степаныча.
   Основанный на реальных фактах, очерк "Сестры" представляет собою широкое художественное обобщение. Автор вступает здесь в борьбу с либерально-народническими теориями, согласно которым в перестройке русской экономической жизни должны сыграть большую роль различного рода товарищества и артели. Мамин-Сибиряк развивает глубоко справедливую мысль, что при капитализме подобного рода начинания неизбежно обречены на гибель. Эта идея разработана им и в других произведениях: "Все мы хлеб едим", "Приваловские миллионы" и др. Мамин-Сибиряк некоторое время сам состоял членом Нижне-Салдинского ссудо-сберегательного товарищества. В Центральном государственном архиве литературы и искусства хранится расчетная книжка Д. Н. Мамина, выданная этим товариществом.
  
   Стр. 41. Посессионное право - право иметь на казенных землях фабрики и заводы, а также покупать крестьян для работы на них. Владелец посессионного предприятия не мог продать его, прекратить работу или изменить продукцию; предприятие, без права дробления, передавалось по наследству. В связи с реформой 1861 года посессионные крестьяне были освобождены от личной зависимости, но многие крестьяне, обеспечивавшие себя работой на предприятии только частично, остались после реформы без средств существования.
   Стр. 52. Базаров и Николай Петрович Кирсанов - персонажи из романа И. С. Тургенева "Отцы и дети".
   Стр. 60. Пряденики - пеньковая обувь.
   Стр. 69. Кученок - угольная куча, в которой дожигается уголь.
   Стр. 70. Фаланстерию устраивать. - Фаланстериями социалист-утопист Фурье называл помещения-дворцы, в которых должны были, по его проекту, жить и выполнять некоторые работы члены фаланги - основной производственно-потребительской ячейки идеального гармонического общества.
   Стр. 72. Хина - здесь от кохинхинка - порода кур, завезенных в Европу из Кохинхины (Индокитай).
   Стр. 76. Авгиевы стойла - в древнегреческой мифологии конюшни царя Авгия, которые не чистились в течение 30 лет и были сразу очищены Гераклом, направившим в них реку Алфей.
   Стр. 79. Не хочу осеннего собирать. - Осеннее - повинность с прихода в пользу церковного причта, сбор хлеба.
   Стр. 85. Иродиада, пляшущая пред Иродом. - По библейскому сказанию, Иродиада была любовницей правителя Галилеи, Ирода Антипы - брата своего мужа; эту преступную связь открыто осуждал Иоанн Креститель; мстительная Иродиада добилась в награду за пляску своей дочери Соломин казни Иоанна Крестителя
   Стр. 95. Филемон и Бавкида - персонажи древней легенды, обработанной Овидием. Идеальная супружеская чета, они горячо любили друг друга, были радушны, незлобивы и добры.
   Стр. 109. Сакма - колея, дорожка, след, особенно часто след медведя
   Воркунов-то спущали. - Воркуны - бубенчики; здесь в смысле сбежали, струсили.
   Стр. 132. Казинетовый - из полушерстяной ткани.
  

Другие авторы
  • Кармен Лазарь Осипович
  • Анэ Клод
  • Христофоров Александр Христофорович
  • Карабанов Петр Матвеевич
  • Закржевский Александр Карлович
  • Тихомиров Лев Александрович
  • Благой Д.
  • Ровинский Павел Аполлонович
  • Леонов Максим Леонович
  • Унсет Сигрид
  • Другие произведения
  • Николев Николай Петрович - Рондо блаженныя памяти государю Петру Первому
  • Панаев Иван Иванович - Опыт в драме - Нового Поэта
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Ведьма, или Страшные ночи за Днепром... Соч. А. Чуровского... Черной (ый?) Кощей... Соч. А. Чуровского
  • Гримм Вильгельм Карл, Якоб - Хрустальный шар
  • Кандинский Василий Васильевич - Куда идет "новое" искусство
  • Горнфельд Аркадий Георгиевич - Гершензон М. О.
  • Кутузов Михаил Илларионович - Письмо М. И. Кутузова Е. И. Кутузовой о попытках Наполеона оторваться от русской армии
  • Андерсен Ганс Христиан - Счастливое семейство
  • Уитмен Уолт - Стихотворения
  • Берг Николай Васильевич - Берг Н. В.: биобиблиографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
    Просмотров: 262 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа