Главная » Книги

Муравьев Матвей Артамонович - Записки, Страница 2

Муравьев Матвей Артамонович - Записки


1 2 3 4 5 6 7

на посте. Услышав я сие нещастие, тотчас написал рапорт и послал чрез обывателя, и притом просил, чтоб присланы были ко мне для работы один афицер и два кандуктора с инструментом. А сам немедленно отправился в Твермин, доехал над вечером, стал на квартире у ландмейстера. Оным ландмейстером я был доволен, кой тот час приказал изготовить кушанье, а сам вместо чаю, налив стакан вина, подносил. "Друг мой, - я говорю. - Нет ли у тебя чаю?" Он мне ответствует: "Я и не слыхал про ево, что бы оно такое значило". И так я принужден был за стакан приняться, а между тем и обед поспел, и я, выпив, сел за стол, поставили мне капу кислова молока, масла коровья, хлеб, стремлиник. Так мне показалось то кушанье хорошо, казалось, что я никогда такова не едал. И как я укрепил свой желудок, поблагодарил моему хозяину, а к нему уже прислан указ, чтоб меня доволствовать и во всем быть послушным. Итак, мы с тем ландмейстером вступили в разговор, знает ли он то место, где государь Петр Великий перетаскивал галеры. Он мне ответствовал: "Знаю это место, недалече от нас". Я сказал, что ему завтра туда ехать со мною, и он сказал: "Я готов хотя сейчас". И чтоб лошади были готовы до свету. И на это получил ответ: "Будут готовы хоть сейчас". "Нет, мой друг, - я говорил, - мы немного отдохнем, так нам лехче будет и голова свежее". И так я, мало отдохнув, проснулся, а у нево уже лошади готовы, выпили по стакану вина, съели по куску хлеба и поехали. И приехали на оное место. Увидел я, где было намерение государево перетаскивать галеры и з берега до берега прошел, и нашол тот камень, где был высечен государем крест и под крестом покой. Тут снял профиль от берега до берегу, высотою оные берега не круты, а отлогие, отводы не более сажен 20-ть или 30-ть, а высотою от двух до трех сажен. В других же местах осматривал, но нигде такова хорошева места не обыскал. И так по окончании оного моего осмотра поехал обратно на квартеру. Спрашивал меня мой ландмейстер: "Что прикажите изготовить кушать?" Я объявил ему: "Много ль мне надобно, вить я один. Мне доволно будет, как и вчерась было". "Что изволите, мы для вас быка убьем и теленка, барана". - Я на ето разсмеялся: "Куда столко, братец, мне не съесть ни двадцатой доли, так мы съедим припас". - "Мы имеем указ, чтоб вас доволствовать всем". - Так я сказал ему: "Делай, что хочешь, а хотелось бы мне, чтоб вы изловили рыбы". И он тотчас послал с неводом, и, изловя, принесли ко мне в корыте очень доволно рыб, из которой были окуни, камбалы, и изготовили для обеда моево. И я, отобедав, лег спать незамедля. На завтра, проснувся, услышел, что потом и команда прислана с афицером и с инструментом и явились ко мне. Я обрадовался и приказал ландмейстеру, чтоб он хорошую лодку изготовил, которая могла б терпеть морское волнение, и з гребцами к завтрею, и сам бы со мною был. Он мне по приказу изготовил, гребцов из чухон наредил. Тогда мы, пообедав, и вступили к снятию до Гангута шерами. А ландмейстер сел на другой лодке с прапорщиком Фохтом, и тому ландмейстеру приказал, чтоб он по ходовой воде галернаго фарвартера проводил, да шли б и бросали бы лот, и записывали глубину окуратно, а я стал острова пеленговать, а особливо и тут наблюдал, где оне фарвартером шли. И так мы того ж дня дошли в Гангут, назавтре оборотили на другую сторону того мыса или Гангута, тож снимали шеры и фарватер. Но как мы вступили скоро в работу и обошли мыс, то за ним широкой морской залив, но притом зделалась ужасная и великая погода, и в превеликой страх меня привело. Тогда все тут на лодке бывшие говорили, чтоб я ничево не опасался, а внутренно и смеялись, будто я трус. Но как вихром оторвало руль, мачту сломило и парус наш вырвало, тогда уже оне все оробели. Мне бог даровал на то время смелость, тотчас с строгостию приказал кормчему, чтоб он взял весло, и сам я привязывал весло к корме, чтоб им править, а другое весло велел поставить, где была мачта, и как остатки паруса и у ково были епанчи и рогожи велел навесить и держать прямо по ветру. Напоследок погода не утишается, и малая надежда ко спасению нашему оставалась, тогда я сказал кормчему, чтоб он на один остров приставал. Итак, по оному моему приказанию стал держать ко одному маленкому острову каменному, на котором и лесу не было. Тогда вдруг вихром подхватило и на самую почти средину лодку нашу выбросило, и ежели бы не так, то бы мы все, конечно, потонули, и чрез это мы все благополучно спаслись. А другая лодка харчевая и моя ушла вперед, и как она спаслась, о том мне было неизвестно. Как же лодка наша была гораздо повреждена и съехать на ней уже нам было не можно, то и были мы все без пищи двои сутки. Хотя ж у гребцов и был их хлеб печеной, лепешичками засушеной, а печон из сосновой толченой коры и ис толченой же рыбы и малой части, для связания, муки. Давали мне, чтоб я ел и укрепил себя, но сколко я ни старался, мочил, бил камнем, чтоб разломался, и жевал, но не мог съесть ни куска и удивлялся, как оне ево ядят. Наконец, в третьи сутки зделалось тихо и увидели блись рыболовов, вскричали им, чтоб оне к нам подъехали, и как оне подъехали, то ландмейстер сказал, чтоб нас свезли и не можно ли нашу лодку починить. Да и о той харчевой нашей лодке спрашивал, не видали ль оне где она, спаслась ли от этой погоды или нет. Оне объявили: "Мы ее видели, слава богу, спаслась и стоит от нас за милю". И тогда оне, те рыболовы, приступили к починке нашева судна, скоро починили, и как скоро починкою исправили, то вступили опять в работу в снятие шер. Однако наша лодка великую течь показала, и тут человека три всегда выливали, другие гребли, а я снимал. И дошли мы до одново острова каменнова, а впереди мыс, до которова будет верст пять, и привезать этот мыс от тово острова в меру было не можно, потому, что море соединилось з Гангутским берегом без островов, и оной пролив начинает от Синус Ботникуса. Так я, доплыв до мыса, взошед на нево, и взял линию по ево длине, а как с тово острова уже на маяк тово мыса румб - по той линии и другой румб взят на тот остров, и тем привязал. Напоследок же, проплыв около оного мыса в штиль, ландмейстер показывал мне, где государь з галерами шел к тому месту и где назначил перетаскивать галеры. А потом мы далее открытым морем ехать поопаслись, что лодка наша не весма крепка, то и выступил на берег я. И пришел ко одному пастору, которой весма меня худо принял, устращивая шведами, и говорил мне, зачем я с такою малинкою командою езжу, неприятель, де, в близости: "Мне тогда помощи тебе никакой дать будет уже не можно". На что я сказал ему: "Ты прежде меня напои да накорми, и дай мне лошадей, я обратно и поеду назад к своему месту". Но он на все мои требовании делал грубости. Тогда сказал мне ландмейстер: "Пожалуйте, я вам и себе сыщу лошадей, поедем отсюда поскорее, чтоб он не зделал вам какой пакости". И так он достал мне и себе лошадей, и я тотчас сел верхом на лошадь, так же и он, и поехали двое. А команде моей велел обратно следовать. Как же мы скоро приехали в Твермин, выпили по стакану вина и несколко перехватил, как я уже много дней и не ел, и после обеда лег спать, так же и ландмейстер то же зделал, потому что и он, равно так как и я, замучился. Между тем услышел, что пришли наши галеры под командою господина генерал-порутчика Михайлы Семеновича Хрущова20, то я оделся и пошел к нему отдать мое почтение и притом объявить, что требуется для конгресу, чтоб он вступил скорее в Синус Ботникус в те шеры, где переваливают к Стекгольму, а вам покажут тутошние обыватели, ландмейстеры, которых доволно во всех киршпелях. И он меня спросил: "Где мне стать, чтобы я безопасен был от неприятеля?" А было с ним дватцать галер и два прама. Я ответствовал: "О сем вам не могу донести (не осталось болше вам укрепления, как толко стать на воздух)". Он увидел, что я делаю насмешку и поразсердился, да и видя, как я ему сказал, что очень нужно следовать, то и принял свой марш. По отбытии его, господина Хрущова, возвратился я на квартиру и сочинял всему снятию карту, чему времени проходило неделя или более и на квартире моей. Тут будучи в самую ж полночь в сенные двери зделался превеликой стук и шум, чтоб отперли, и говорили шведским языком да и спрашивали: "Тут ли порутчик Муравьев?". Хозяин мой испужался, думал, что это шведы спрашивают, не знал, што делать, как сохранить меня от них. И напоследок вздумал посадить меня в погреб, но как услышал он, что стали говорить по руски, то отворя двери, пустил их. Тогда вошел в мою камору генерал-адъютант Яковлев. Разбудили меня, и сказал мне, что хочет меня видеть генерал Кейт21, чтоб я шел к нему. Я тотчас оделся и явился к нему. Он мне вдруг стал сказывать, что генерал мой Любрас болен, а особливо печалится де о тебе, где ты ныне. "Поезжай к нему как наискорее, этова человека жаль, не дай бог, чтоб он умер, он весма надобен для России". А притом спрашивал, Хрущов прошол ли и как он может к нему туда доехать. Я ему донес, что его превосходителство господин Хрущов болше недели как проехал, а я замешкал в делании карт и планов, что ж не репортовал, то не с кем было посылать. Я, слава богу, жив остался и притом ему объявил о всех моих приключениях. А вашему превосходителству иных судов сыскать не можно, кроме как лодки, на которых и я снимал шеры и глубину фарвартера. Тогда он тотчас велел приготовить лодку, и мой хозяин в том постарался, а я рекомендовал моево хозяина, что он хорошей человек и может вам быть проводником до соединения галер. И так я проводил на лодку, экипажу болше с ним не было, как одна епанча, подушка и малинкой чемодан, при нем адъютант, ундер-афицер и человека четыре салдат. Так и поплыл мой генерал Кейт. А я со своею командою, сев на ево экипаж, ударился обратно в Абов к своему генералу и со всеми своими делами явился и донес ему, что я зделал. Он очень обрадовался, что я жив, чрез это зделалось и ему лехче, и я ему свою историю разказал, что я был готов к поглощению водою и сколко дней был голоден, какой хлеб ел, да и как меня пастор обидел, то за ним это услыша, оба министры послали за пастором, взяли ево и привезши, посадили в лось под караул. Не оставя же рекомендовать и ландмейстера, на что мне господин Любрас сказал: "Вот, брат, в службе не без нужды. Однако я тем рад, что тебя бог спас от потопления и от неприятеля". И так я для сочинения белых планов и карт остался в Абове. Он же меня изволил спрашивать: "Каковы тебе были помошники?" На что я объявил: "Прапорщиком Фохтом я был доволен, кандукторами ж, в том числе мой был и племянник Антонов, не может быть в инженерном корпусе". И просил, чтоб он пожаловал ево, выпустил в полки. Он с великою радостию по прозбе моей эту милость показал и выпустил ево в полки порутчиком. Но, как упомянуто прежде, что генерал Кейт принял команду на галерах и уведомил о том министров, что на галерах в съестных припасах великой недостаток. К тому ж и неприятель ево покушается атаковать. Тогда я и послан был к генералу Кейту, где он стоял на пути к Стекголму, куда прибыв, усмотрел я, что которые острова окружали наш флот имеют уской проход. И потому я зделал со обоих сторон онаго прохода, где неприятелю итти должно, батареи и в тот проход, откуда б мог неприятель атаковать, противу онаго прохода поставлены были между батарей наши две прамы, а на батареи были вооружены с задних галер пушки. И неприятелю оставалось толко в одном уском проходе и то, чтоб фронтом итти. А атаковать было уже им несвободно. Да когда б он и покусился, то со оных батарей со обоих сторон, которые имели свою дефензию в один пункт, а прамы, стоящие против прохода, в тот же пункт, куда и батареи действие имели. У неприятеля ж в средине поставлен был прам, именуемый "Геркулес непобедимый", которой между двух стен набит был пробошною коркою. И так его превосходителство генерал Кейт опробовал оное и доволен был сим распоряжением. И меня отпустил обратно. Неприятельской же флот захватил Гангут, о котором я был еще тогда не сведом. А едучи, оборотился к правой стороне, снимал шеры и взошел на один мыс высокой. Тогда услышал я, что началась баталия со обоих сторон, преужасная пушечная происходила пальба с полудни даже до осми часов. А я находился в то время в средине неприятеля, и став на высоком мысу на колени, воздев руки на небо, просил бога о помиловании нашу сторону. А притом разсуждал и о себе, как я стал между флотом карабелным и галерным, то чтоб не попасться в руки неприятеля, опасаясь, что со мною не было и людей наших, кроме одново минера, а на бывшей при мне лодке гребцы и кормчей были фины. Я по окончании той батали<и> не знаю чей был выигрыш и пустился в ночь. И проехав тем заливом к берегу к одному киршпелю, истребовал тут лошадей. И поскакал сам друг в Абов. И приехав к моему генералу, донес, какое я зделал разпоряжение и что генерал Кейт был доволен. Напротив того сказал мне, что уже, братец, там и баталия была, толко не знаю, кому господь бог помог. И я тоже сказал его превосходителству, что слышел со обоих сторон палбу и был в великом страхе, находясь между флотом галерным и корабелным, которые вступили уже в Гангут. А фелдмаршал Лесий также с своим флотом прибыл в Твермин и не ускорил пройтить в помощь генералу Кейту, чтоб его удовольствовать провиантом и людьми. Ведомости ж о батали никакой мы два дни не получили, между тем министры шведские возгордились и уповали, что победа на их стороне осталась. А на третей день, как получили известие от нашева генерала Кейта, то при собрании с обеих сторон министров объявили им. Тогда оне и нос свой повесили. От его ж сиятелства фельдмаршала графа Лессии прислан был курьер со известием, что уже он прибыл в Твермин, неприятель же захватил проход в Гангуте, и он попуститца военных караблей атаковать не может, потому дабы и всю свою армию не потерять. А как вышеупомянуто, что генерал Кейт без провианту и без провизии в тех шерах стоит, то разсудили чтоб послать меня к его сиятелству, и обо всем мне донести, да и показать план, что можно перетащить галеры, где государь перетаскивал. А тут переволочь хотя канчабасы, толко б удоволствовать генерала Кейта правиантом и людми. И как я приехал к его сиятелству, подал комверт. Он, прочтя, тотчас стал спрашивать, и я показал план и профиль, как высоко поднимать кончабасы и по оному объяснил обо всем. Но как фельдмаршал и весь генералитет вознегодовали на меня, тогда покойник Василей Абрамович Лапухин22, которой чесной человек и добродетелной, отведя и любя назвав меня Мурушка, говорил мне: "Как ты ето можешь сделать?" Я сказал ему: "Ваше превосходителство, я послан толко донести, а делать в ево сиятелства воле. Ежели изволит меня к этому употребить, то я с радостию оное на себя приму, и уверяю, что я зделаю без всякаго помешателства". Но тут и протчие генералитеты приступили ко мне: "Как ты то можешь зделать и за што ты берешься? Знаешь, что на тебе одна голова!" При том им сказал: "Я прислан толко донести и объяснить, а перетаскивать в ево сиятелства воле". И как сии переговоры происходили, между тем вдруг приехав ко мне его сиятельство, взяв меня с собою, и отъехали от них неподалеку. Говорил мне, что весь генералитет на ето не согласуется и почитает оное за великую трудность. Наконец он изволил объявить: "Поедем мы теперь обратно на галеры, там сзову весь генералитет и зделаем консилиум, что нам делать будет и на чом положитца". Сказав, поехали, и как вступили на галеры, то и стали делать консилиум, а мне изволил сказать, чтоб я отдохнул. И его сиятелства секретарь Никитин, взяв меня в свой кают, дал мне свою постелю: "Отдыхай, братец, здесь, пока консилиум идет, и что положат на конце, тогда тебя призовут". И так остался я с покоем и разсуждал, как меня бог ведет. Генерал мой ищет мне щастие, а вместо того клонится все к нещастию. Немного мешкав, пришел ко мне секретарь, сказал: "Консилиум окончился и спрашивает вас фелдмаршал", - то я и пошел к нему. И как скоро пришел, то оне объявили, чтоб я ехал и искал адмирала Николая Федоровича Головина23, о котором оне и сами не знали, где он есть: "Возми свои планы, отдай мой конверт к нему и объяви, чтоб он своим флотом Гангутскую гавань прикрыл, дабы мы могли канчабасы мимо их пропустить". И так, я пообедав у них, откланелся и пошел. Тогда меня, взяв галерной кондр-адмирал Толбухин24 на свою галеру, и тотчас приказал, чтоб шлюбка готова была двенадцативеселная с исправным квартермистром и с лутчими гребцами, между тем мне объявил: "Ты, братец, мне сват. Брат твой женат на моей племяннице. Куды ты едишь, не знаешь, и что привезешь, не ведаешь. О флоте и мы еще не слыхали, где он. В дорогу ж тебе неведомую ничего у тебя провизии нет (а пословица руская, когда едешь на день, то бери хлеба на неделю)". То он мне дав болшую бутыль збитню, зделаннаго из секту с воткой француской, штоф вотки сосновой, окорок ветчины, сухарей, и объявил, чтоб я болше ехал морем и склонялся к Ревелю: "И ежели ты в открытом море не увидишь их, то поезжай в Ревель поперег моря". И по получении ево награждения, прося у бога помощи, отправился я и выбрался из шер к морю, и почти против самова Гангута, где заступлено было шведским флотом. И как я в море хотел мимо ево пуститься, то вдруг увидел фрегат, которой рекогнисирует, и видел ли он меня или нет, тово не знаю, но сказал мне квартермистр, что теперь опасно пускатца. Я тотчас приказал, чтоб он оборотился и пристал бы ко одному острову, в закрытие от коего еще недалече отъехали, и тут принуждены мы были стоять до самой утренней зари. А как толко показалась заря и было очень тихо, то я пустился на волю божию в море и удалился от Гангута, увидел в море, так как облака, которые по положению казались быть надобно не болше тритцати верст. Тогда говорил мне мой квартермистр: "Щастие ваше, что теперь мы видим, где наш флот!" Итак я и все обрадовались, и усердно гребцы в работу вступили, и не более прошло, как четверть часа, послано было от флота две шлюпки против меня, и спрашивали, какой я человек, от ково и куда еду. И как я объявил, то одна шлюбка побежала вперед ко флоту, а другая при нас осталась. И так меня привезли прямо к флагманскому кораблю, где я с великою по их морскому обыкновению честию принят. И господину адмиралу меня представили, то я подал комверт и план, с чем от министров прислан, и обо всем донес обстоятелно. И тогда просил меня, чтоб я сел, приказал подать кофию и чаю, а между тем велел выкинуть флаг, дабы все командиры судов к нему собрались, которые тотчас и прибыли. А при собрании присланное от фелдмаршала сообщение, да и от министров, какое было к фелдмаршалу прочли, также и мой план Гангуту, где положено было по прожекту перетаскивать кончабасы, разсматривали. И вступили в разсуждению по присланному сообщению и планов моих, почему испрашивали меня, каким бы образом зделать, что спрашивает фелдмаршал. На что я и объявил им Гангутской план и показал, в котором месте можно прикрыть флотом, дабы чрез оное прикрытие могли бы канчабасы пройтить к генералу Кейту, но как адмирал Головин был человек разумной и скромной, объявил мне, чтоб я тут у него остался: "И при тебе я буду старатца искать якорное место и поставить так, как пишет господин фелдмаршал". После тово сели все обедать, и мне честь была великая не толко что от господина адмирала, но и ото всех. При котором собрании был и виц адмирал Барж25, он знаком очень был нашему генералу Любрасу и для тово ко мне особливо приласкался и спрашивал про моево генерала Любраса, как в здоровье своем и о протчем. И говорил, что етот человек для государства очень надобен, и я ево почитаю, да и о всей команде нашей инженерной также спрашивал, кто ему знакомы, и до Гангута как дошли. Тогда вышли все на шканцы, а один послан капитан на пакетботе, и бросал лот свинцовой для измерения глубины и какой грунт, можно ли будет на якорях стать, то недошед за милю нашли якорной грунт и тотчас стали в ордер батали полуцыркулем, а ежели еще подойти ближе, то опасность от зюйд-веста погоды, и тот страх, что можно и без неприятеля потерять флот, ибо подошли шеры или каменные острова блиско. Тогда приказано было выступить двум бомбандирским судам и начали в их флот бомбандировать, однако за далною дистанциею как от них, так и от нас ничего ко вреду не последовало. Итак, его сиятелство граф Головин отправил меня к фелдмаршалу и просил, чтоб я донес его сиятелству, как вы и сами де видели, что поблизости якорнаго места нет, к тому ж и та опасность - шеры блиско, и от зюйд-веста как будет ветр, то и без неприятеля погибнет весь флот. Потом меня господин генерал Барж, взяв к себе, угощал, и пили за здоровье генерала Любраса и протчих, и за весь наш инженерной корпус, но я не мог отговариватца, тенул, что толко ни поднесут. А потом меня снесли на шлюбку и поехали к фелдмаршалу, доколе ехали, хотя я несколко и проспался, однако был с похмелья безобразен, и как я приехал, то меня спрашивали: "Не изволишь ли умытца?" А я говорю: "Дайте". А как умылся, по ортера волосы причесал, явился к фелдмаршалу и что я видел, то его сиятелству донес обстоятелно. Но он тут очень сердился, для чего адмирал так далеко стал, на то я еще подтвердил, что тут блиско стать не можно, потому что окружили каменные острова и опасно, да и якорного места нет, ежели от зюйд-вест погода, то можно и весь флот потерять. Тогда он, вскоча, взяв с себя парук, начал рвать и в серцах сказал: "Вот господин Любрас прислал какова ребенка меня учить!" И притом бранил моево генерала Любраса, я было тут начинал говорить, но секретарь ево толкал меня, чтоб я молчал, и так откланелся от нево и пошел к секретарю в каюту, тут проспался. А встав, как я оделся, то напоил меня секретарь чаем, и я пошел к фелдмаршалу. Он меня, увидев, еще спрашивал, и я то ж ему донес, что опасно ближе подойти, и туда он приказал нарядить дватцать канчабасов. И когда канчабасы пошли в море, около шеров, и как с шведской стороны увидел неприятель, что идут мимо нашего флота, то подумали, это галеры. Тогда оне все снялись с своих якорей и пошли против нашего флота, к тому ж зделался ветр зюйд-вест, которой им тогда служил во авантаж, а наши корабли, не успев поднять якорей на карабли, отрубили, пошли в море, и были от неприятеля под ветром. А как кончабасы к ним подошли и подвезалис к кораблям, и как наши увидели, что флот шведской ис той Гангутской гавени вышел, тогда дан сигнал, чтобы все следовали, а фелдмаршалская галера вперед пошла, на которой и я был правителем и вел по румбам тем, как моя снимка была. Как же скоро мы выступили, то зделался туман так велик, что в десяти саженях галера от галеры видно не было, для чево и зазжены были кормовые фонари, но снятие моей карты, тогда я сам усмотрел, что окуратна. И божиею милостию, как мы перешли, я ободрился, и, пришед к его сиятелству, поздравил ево с нужною сею переправою. Тут он изволил открыть себя ласково и сказал, что я тобою доволен, Муравьев, и тотчас приказал дать сигнал, чтоб шли все в поход, и сам первой пошол, да и я с ним. Приплыв в половину разстояния от Абова до галер, дал мне шлюбку и велел ехать в Абов и обо всем обстоятелно министрам объявить. Я ж, откланяясь ему, благодаря за ево милость, отправился в Абов, и, прибыв туда, явился своему генералу и донес ему обо всем, что происходило со мною, а притом выговорил: "Я вижу, ваше превосходителство, что вы ищете мне благополучия, но вместо того великие оскорбления". На что он мне сказал: "Что ж делать, братец, теперь тебе надобно молитца богу. А за богом молитва и за государем служба никогда не пропадает". Правда не опустил еще и далее отечеству моему службу производить, смотрел, что впредь произойти может, однако гонение мне продолжалось далее. Когда наши галеры пришли к тем островам, где генерал Кейт был укреплен, то вступили и расположились в том закрытом месте, в чем и щастие тогда послужило. Наш флот подспешил подойти и удоволствовать наших всех правиантом, а естли бы не так ускорили, то шведы верно б атаковали в другой раз, как они знали, что у наших правианту великой недостаток был. Министры ж шведские опять возгорделись и уповали, что их флот в Гангуте и нашему галерному флоту пройти нелзя. А как услышели, что наш флот прошел и соединился с тою дивизиею, тогда оне опять свою пышность оставили и стали поспешать ко окончанию мира26. А между тем писали министры наши в кабинет Ея Императорскаго Величества, чтоб повелеть генералу адмиралу Головину послать афицера ж и снять все эти шеры как Синус Финикус, так и Синус Ботникус и которые следуют до Стекголма. Незамедляв и от кабинета к министрам прислан был указ, что господин генерал адмирал Головин доносит: "Во флоте ево недостаток в афицерах и почти некому править кораблями, и для того им послать из наилутчих инженеров, о которых они могут знать". И по оному указу опять выбрали меня вновь и дали мне тово же прапорщика Фохта, двух кандукторов, шведскаго афицера, которой покажет все фарвартеры. С тою я командою, отобрав от генерала Любраса наставление, что мне надлежит делать, получа все, и отправился. Между тем обедали шведския министры, спрашивали, где бывает этот афицер, что мы ево редко видим здесь. Ответ получили, этот афицер таков, ежели б таковых много было, весма бы была доволна Россия. Я, услышав о этом разговоре, горесть меня взяла, что мне в етой похвале, рвись, ревнуй и ничево плода мне не приносит. Заплакав горко, сказал: "Буди ево святая воля". К генералу фелдмаршалу писали, чтоб он приказал дать две шлюбки и один бот, которой служил нам для провизии. Итак, мы пустились чрез пролив Синус Ботникуса к Стекгольму, где лежат посредине залива три великие камня, а называются "Три сестры". Оные камни положа на карту, возвратились обратно к шерам, тогда завес меня определенной ко мне шведской афицер в свою мызу, где я пробыл двой сутки. Очень он рад был, поднося мне пивной стакан вина, сказывал, что муравейное, то есть спирт, хотя оно кажется и крепко, но нимало не пьяно, и просил, чтоб я выпил. Сей де спирт делан без хлеба, и сказал мне, как ево делать. Довольствовал меня хорошим обедом, а особливо повел меня в свой малой зверинец, и убили зайца, пошли в дом, отдали жарить, и, пообедав, я ево оставил, затем, что я уже сомкнул с прежним своим снятием. А сам и с командою поехал обратно по шерам к Вазам, а оттуда по берегу Сухова Кряжу по шерам же. Нашол тут живущих из дворян многих фамилий руских: Аминевых, Калитиных и еще было доволно, но я забыл. Сказывали, что они были в полону в Сибире и там заводили заводы железные. Которые мне и говорили: "Мы жалеем, что оттуда выехали. Правда, нам бы и здесь можно жить, доволно у нас руд железных и медных, и рек, на которых бы можно заводы завести, но под смертною казнию запрещено от короля здесь руду доставать, а велят брать из Стекгольма за денги. Мы очень желали, чтоб остались за Россиею". Итак, я, по снятии всех шер со всеми примечании донес к министрам, весма хотелось им границу зделать по берегу до конца Гангута, однако не зделалось на том, а положили по Кюмец реку вверх по водам, кои идут около Нейшлота. Хотелось генералу Любрасу послать меня ко двору с ратификациею, но Александр Иванович Румянцов убедил ево прозбою, чтоб послать сына ево Петра Александровича27, что ныне уже фелдмаршал, а меня хотели послать в Сибирь со объявлением, но я сам не захотел, потому более что не жаден был к интересу. Между тем галеры отправились в путь свой до Пе<те>рбурга, бот мой, которой с провизиею и платьем был, увидел на оном командующей, мною определенной, что галеры пошли и за ними ж последовал. А я тогда принужден был остатца без провизии и экипажу, да и нашол ево уже в Петербурге, у господина контр-адмирала Толбухина, от котораго и все получил в целости. После ж отбытия боту поехал на шлюбке во Фридригсгам, а от Фридригсгама при Любрасе до Петербурга. Вот моя служба до 744-го года. По старшинству получил чин капитан-порутчика.
   <1>744. По приезде в Петербург предписано было из Правительствующаго Сената господину генералу Любрасу указом следовать на Ладожской канал и оной освидетелствовать. Еще ж к нему прикомандированы были господин генерал-майор Фермор, Резанов, инженер - подполковник Илья Александрович Бибиков28. Но его превосходителство генерал Любрас отозвался в Правителствующий Сенат репортом, что ему время недостает, а посылает вместо себя капитана-порутчика Муравьева, по которому указу мы и поехали. Узнав же о сем, того канала смотрители подняли воду, дабы нижних грехов видеть было не можно. Как же сие мы усмотрели, то и наслали ордер, чтоб воду спустить, и поплыли для усмотрения укрепления берегов, и обозрели, где вечно достойной и блаженной памяти государем Петром Великим определен был Писарев29, то ево работа, состоящая за дватцать верст от Ладоги видна была. Натуралной берег и укреплено было фашинником, а где после работа тех смотрителей, толко на столбиках положены два бруса во весь канал, а наверху тех брусьев положено было в три плиты, и значило, будто и вся такая работа. А как вода была уже спущена, то и еще усмотрели, что из-за тех столбиков земли вымыло сажени на две, и когда плывет какое-нибудь судно, то от быстроты и волны и далее земли вымывало. Доехав же мы до Шлюшелбурха, зделали прожект, что по оной профили господина Людвига зделать неспособно, а так должно, как вышеписанным Писаревым делано было или, по крайней мере, от самаго фундамента диким камнем с мохом, дабы изнутри берега земли не вымывало, чрез что и канал засорен не будет, и то в Правителствующий Сенат подали обще. А я по приезде прожект подал особо, чем и был он доволен. И определил меня генерал Любрас к работам Петра Великаго канала и докам, где я и имел команду над работами. А главной командир был Румянцов, но когда господина Любраса послом отправили в Стекгольм, тогда он донес в Сенат, что он оставил над работами смотреть капитана-порутчика Муравьева, и буде, что я забыл, то он может дополнить. Видно, что ево желание было зделать мне благополучие; но нещастие ж стали и ево гнать, от ково, не знаю, а далее откроетца. Итак, я был при работах весма радетелным и великой успех последовал: в мою бытность зделаны были в морской части укрепления битьем свай, зделан ростверк, а на том ростверке флюбет выведен высотою на шесть фут, кладеной с сементом квадратными плитами, и швы заливаны были свинцом. Стены канала по обе стороны были зделаны в средине сводами, назвать можно трубы, в которые впускается с моря вода, и как накопится морская часть, тогда и вынут шетдоры. Равным образом и шлюз укрепляем был. Стали было стены канала вспукиватся от места своего внутрь, которых стен еще работа была при государе Великом Петре Первом, тогда отступя от стены шесть фут били сваи шпунтовые в два ряда, и тем от поползновения утвердили. Напоследок все швы вычистя, внутри на четыре вершка подмазали сементом. При сих работах были машинисты два, один брал 2000, а другой 1200 рублей. Афицеры в моей команде находились: прапорщики Сергей Рожнов, Владимер Назимов, они мне были помошники, и когда увидят, что мастера погрешат в работе, то оне всегда закрывали, чтоб я не видал, а потом афицеры репортовали мне, а когда я увижу, то великой шум зделаю. И оне меня боялись не менше, как самово генерала. И шла работа порядочно и с великим успехом, но зависть царствует, и враг тому помогает. Стоял я у брата, от родных по матушке Островскаго. Морские генералитет, флагманы, капитаны и супалтерн-афицеры, а особливо меня любили Семен Иванович Мордвинов30, Степан Гаврилович Малыгин31, Алексей Иванович Нагаев32, как я у них, так и оне у меня бывали. Когда ж расходится, то благодарят меня, а не брата, и с того он принял зависть и начал стороною говорить: "Брат у меня живет и расход великой держит, что уже мне несносен", а особливо г<оспо>д<и>ну Румянцову ту жалобу приносил, которой был командиром. И как услышел я чрез человека Румянцова, то и выговаривал брату: "Зачем вы жалобу по Кронштату делаете, ежели вам несносно, что я живу у тебя, однако пью и ем свое. Да кто ко мне и придет, то подчиваю своим, кажетца, вашева ничево не издерживаю". И напоследок, поблагодаря за квартиру, велел перевозитца на другую и стал вместе з Деденевым33, тогда он был порутчиком при строении крепости. Случилось собратца нам, всем афицерам, к Румянцову в воскресенье поутру, то тогда господин Румянцов, ничево прежде не говоря, сказал мне: "Какая бы вам причина быть пасквилантом и спрашивать от моих людей, что у меня говорят?" Напротив того, я сказал: "Вы меня обижаете, я людей ваших никогда не выспрашивал и вам меня так обижать неприлично, хотя вы и майор, а я капитан-порутчик. Но терпеть этова не могу. Неспорно, что вы оставлены по канторе командующим, но и я тож особо определен от его высокопревосходителства для смотрения работ к строению доков". Итак, не хотя болше с ним в разговор вступать, крепко разгорячась, пошел от нево и послал к нему объявить, дабы он знал, что я еду в Питербург к князю Василью Никитичу Репнину34, тогда он у нас был генерал фелцехмейстер. А как приехал в Петербург, то прежде увиделся я с господами, присудствующими Канцеляри Главной артиллерии и фортификации членами: Васильем Федоровичем Песиковым35 и Иваном Федоровичем Глебовым36, объявя им все мое нещастие, что мне случилось. Оне крайне сожалели и присоветовали подать мне челобитную в моей обиде: на другой день приехал его сиятелство в присудствие в канцелярию, и зашел разговор, какие в Кронштате работы и кто там командир, и на оное донесли, что по канторе командир майор Румянцов, а над работами оставлен от генерала Любраса капитан-порутчик Муравьев, правда жаль, что господин Румянцов потерял правую руку у себя. И тут стали меня рекомендовать, что это такой афицер, против котораго нет во всем инженерном корпусе, знающа го и трудолюбиваго в делах, и господин Любрас выбрал ево за способнаго к таковым нужным работам. Его ж сиятелство, выслушав мою обиду, и их рекомендацию, тотчас послал ордер, чтоб ево Румянцова судить военным судом, и мне приказал в Кронштат ехать обратно. Когда ж собралась коммисия, то дали повестку, чтоб явились мы оба с Румянцовым, и когда же мы явились, то господа присудствующия стали меня уговаривать, чтоб я помирился, объявляя при том, что де вы были прежде друзья, да и на что "Отче наш" читать, когда мы не станем отпускать должником нашим. Тогда я, по их прозбе, да и самово господина Румянцова, простил. Между тем же господин Румянцов своего человека, которой мне сказал, сек немилостиво, а напоследок и пристрастил, что когда я не помирюсь, то и ему живому не быть. И, человек, этова мучения убоясь, удавился. (Вот мое первое начало нещастия. Я щитаю и ето в грех великой, что от невоздержания моево языка потерял человек душу свою. Второе, так же потерял я патрона своево, которой обо мне весма старался, и везде честь мне давал в моих искуствах. Третие, и генерал фелдцехместер за неудоволствие почел, что я с ним помирился. После ж опомнился, когда бы я не так горечо принял ево обиду, то бы он сам раскаялся и просил у меня прощения, да и мы бы помирились без всяких этих тревог и жили бы вместе, и никто бы о том не знал, и человек был бы цел). Можно видеть теперь, что чрез невоздержности какия происходили нещастия, надобно было мне тогда воздерживатся, а притом оберегатся высокоумства и не превозносится своею остротою и делами. Первое богу противно, второе и всем в ненависть пришел. Мне случилось слышеть от высокой персоны, которой вел со мною разговор, сказал мне: "Господин Муравьев, когда орел хочет лететь высоко, то ему надобно перья убавлять, чтоб он невысоко парил", - то оное я принужден был принять на свой щот. А напоследок и бог меня смирил, благо есть яко смирял мя еси господи, благости разума научуся заповедем твоим.
   После етова объявлено было князь Василью Никитичу следовать с вспомогателным войском в Цесарию и принять команду в Риге, тогда от его сиятелства прислано обо мне повеление, чтоб и я при нем был (в то самое произходимое время, когда я был в Кронштате и ездил к родителю, он был водяною болезнию болен, а когда ж я возвратился в Кронштат, получил уведомление, что он уже и скончался).
   В 1745 году. Тогда нас наперед и отправили в Ригу по последнему пути, а приехав в 1746-м году ожидали прибытия его сиятелства господина Репнина, которой не замешкав, прибыл. Как же следовало отправитца и далее в поход, но тогда, за неимением в готовности полковых лошадей подъемных для артиллерии, мундиров и протчих тягостей, зачем и стояли целое лето. Коя ж дивизия приуготовлена для Ливина, состоящая в Курляндии, вся имелась в готовности и всем была доволна. Между тем прислан был указ к его сиятелству о посылке из афицеров кого-нибудь для снятия Эзелскаго острова, где корабли шведские приставать могут и с тово острова правиантом доволствоватца, да и каким образом оной остров укрепить. Итак, его сиятелство, призвав меня, говорил: "Иные хороши для компании, тебе ж рекомендую ехать на Эзелской остров и разсмотреть, где оного острова есть пристани к шведской стороне, описывая, коликое число с того острова привозить могут на шведскую сторону хлеба". Я, получа повеление его сиятелства, отправился туда и приехал в Аренсбург, там есть раззореная крепость, пятиуголник, можно видеть, что работа чистая, была из дикой тесаной плиты, были казармы, пороховые погреба, камендантской дом. А приехав, вступил в работу, и, сняв окуратно как план, равно и профиль, а потом поехал к морю и осмотрел, в каких местах карабли могут приставать. Все оно сняв, при прожекте моем приехав, подал: оной же остров имеет семдесят киршпелей, хлеба на оном родитца у всех, за излишеством каждого помещика своих расходов, за росплатою тем же хлебом и оброчнаго положения, триста ластов к шведской стороне. От берега того острова продолжается рифа на две мили, а каждая миля шведская десять верст, то шведы, не переезжая той рифы, оставляя к нам вправо, а от них будет влево, пристают к острову. А между оным моим отъездом его сиятелство разбила параличь, о котором в крайнее сожаление мы пришли, имев не командира, а отца, потому более, что он пекся прямо как о своих детях. Когда ж из Москвы привезли сукна и под тягости лошадей пригнали, полное или неполное число, того не знаю, а к нему безпрестанно указы насылаются, зачем не следует, хотя ж он, будучи и в такой болезни, однако принужден был отправится и как мундиры для салдат шить, так и тягости исправить приказал во время следования в походе. А меня тогда изволил послать в дивизию генерала Ливина для описывания маршрута. А как я явился, то по должности своей и исправлял маршрут, и как был уже последней путь, тогда мы его сиятельства и ожидали на Висле реке при местечке Пулаве, принадлежащем графу Потоцкому, где замок великой. Оная река великое препятствие в переправе причиняла разлитием прибылой воды на берега мили на две, и переправа весма была нужная, где как для ожидания его сиятелства, так и более по причине той нужной переправы стояли тут. Нас приказано от него, графа Потоцкаго, доволствовать, как для генерала Ливина, так и штату. Его стол был богатой, при обеде всегда была музыка италианская и вакалная, однем словом сказать, что поляки себя пышною рукою ведут и не отстают славолюбия, хотя бы и коронованной персоне. Караул при том замке был целая рота, на головах не шляпы, а болшие шапки медвежьи. После чего, переправясь мы дошли чрез Моравию в Богемию, где императрица изволила осматривать полки наши. И я им, господином генералом Ливиным весма был доволен. Когда ж все приглашены были обер-афицеры и штаты к столу Ея Величества, в том числе и я был, то он, господин генерал Ливин, представляя Ея Величеству, объявил, что, де, есть у меня инженерная команда при дивизии, и были все допущены к ручке Ея Величества и при столе обедали. А для полков свежих хлебов правиант ставил агличанин, для чего от него агличанина и наняты были хлебники, нам же жалованье производимо было двойное порция и рация по цене, тогда состоящей. Однако со всем тем по сложной цене я получал каждой месяц за порцию и рацию по осмнатцати червонцов, жалованье двойное по сороку рублей, тож по шеснатцати червонцов, чего составит каждой месяц тритцать четыре червонца. Тогда у меня денег был целой мешок. А брат мой Никита Артамонович37 будучи порутчиком, был в дивизии Василья Абрамовича Лопухина. Продолжая ж поход, дошли мы до Нирберха, а полки, дошед до деревни Ферт, в которой жители все жиды, тут расположились в лагери. И в то время, как выше напомянуто, тож были трахтирщики. Случилось мне прогуливатца верхом и приехал в полк Ладожской, в коем был майор Кулбарс. Обедали в трактире, после обеда с тем майором начал один афицер играть в банк, во время ж игры зделался у них спор, банкировал афицер и когда карту бросил направо, то майор выигрывал, а налево ответствует майору платежем. Я при той игре сидел блиско и у самаго стола на стуле. Когда должно было по картам получать майору с банкера афицера платеж, то есть за правую свою сторону, он майор не брал, когда ж выигрывал левою банкер, а другому должно платить, то со всем тем он, майор Кулбарс за свою правую сторону не брал, а требовал за проигранную левую, будто за правую сторону выигранную з банкера платежу. Но как афицер, остановясь банкировать, говорил майору: "Вы, де, должны мне платить, а не я вам, спросите вот блись нас сидящаго посредника, так ли должно". Почему я и сказал: "Правда, что вы, оставляя пред этим требовать за свою сторону, теперь же должны платить сами, а не требовать". Он, Кульбарс, осердился на меня, закричал: "Ты, де, молчи!" Но я, напротив того, сказал ему: "Вы можете так говорить токмо денщику своему, а не мне". А он великой дракун и резун был, после чего, услыша он таковой от меня отзыв, осердясь, вскочил со стула, тогда случилось в палатке, и намерен был меня ударить. Как же и я разгорячился, не допустя ево до себя, схватил за виски, и потом чрез колено поваля ево, взяв косу и обвертев к палатошной древке, бил кулаками по щекам и всего прибил, и до того бил ево, что уже сам устал. Тут трахтирщик стащив меня, но он, уже битой, грозил шпагою: "Я тебя, друга моего, доеду!" Сели мы обое друг пр<от>ив друга и сидели, я же, знав об нем, что он резун и человек буян, тотчас вышед за полатку, поскакал обратно к своей квартире. Как же я приехал, то испросил меня господин генерал Ливин, где Матвей Артамонович. Пред тем же самым виделся со мною правящей его канцеляриею господин Черепов, донес ему, Ливину, все со мною случившееся обстоятельно, жалел очень о таковом нещастии, уведомляя писмом к его сиятелству, посылал нарочного, описывая о мне, что я человек смирной, а тот безпокойной и производил много таковых случаев, кому глаз выколол, бровь разсек и много сему подобнаго делал, то его сиятелство и выгнал ево, Кульбарса, из полку и он уехал в Петербург. А я потом и остался уже без страху. В лагерях мы стояли почти до осени, тут вдруг к нашему нещастию по получении неизвестно какого-то писма от двора его сиятелству прибавился еще ему паралич, от чего недолго времени минуя и умер в <1>747-м году38. Тут мы и вся наша команда неутешно плакали о потерянии таковаго отца и покровителя. В то самое время цесарь и агличанин с французами заключили мир, и наши полки пошли обратно восвояси. По его ж сиятельства смерти команду принял и командовал господин генерал Ливин, и пришли в Богемию, тут зимовали. В тех местах снегу весьма бывает мало, редко когда пороша выпадает. Случилось ему, господину генералу Ливину, меня пригласить ехать на охоту, да там же и зайцов очень много. Он вздумал меня поучить, каким образом травить, и, поставя с правой стороны, дал мне свору сабак борзых, а сам стоял на левой. Как же зайца подняли гончие, и я уже своих пустил, и когда мимо ево скакали, он, господин Ливин, своих не пущал и держит. Я ж закричал: "Пущай, пущай, сабак!" И много раз кричал. Он же, не пущая, крепко смеялся тому, что я столко горяч. При самом же том зборе на охоту, как мы от своих квартир ездили не менее как по неделе, учреждено от него было всем по должности: сам он кушать варил, я был поднощиком, и другие так же имели должности, и когда приедем на назначенное место и станем ужинать, тогда всякой свое что-нибудь смешное приключение разсказывал, я ж в том как неискусен был, спорил против их геометрически. Продолжали в Богеми мы зиму, когда ж наступила весна, то оттоль выступили. Я остался в той же дивизии, где был, а он, господин Ливин, заступил место князь Василья Никитича. Со мною ж он присовокупил брата Никиту Артамоновича, Деденева, артилерискаго сержанта Иевлева, кандуктора Воронова и многих из дворян. Люди были изрядные и честные и кондуиту хорошего, главной же над тою дивизиею был командир Броун.39 Случилось нам ехать мимо замка князя Шварцемберга, как же того князя Шварценберга в доме не было, то его княгиня, выслав к нам посла, просила, чтоб мы откушали у ней. Тогда ж и всей дивизии нашей назначено было иметь отдохновение и приготовить в путь правианта. Для онаго мы очень были доволны, разстановя всех нас по квартерам, и к ней каждой день ходили в замок обедать. В некоторой день захотелось ей показать нам свой зверинец, определены были к нам егари, и она с нами поехала, так же дочери ее и свойственницы. Приехав же туда, разставили нас по дистанциям, а мужики от ее посланы были гнать зверей и птиц фасанов, и мне тут случилось одного застрелить, а другой раз чуть Броуна не застрелил, после чего он благодаря, говорил: "Хорошева б ты убил фасана". Я, напротив, онаго извиняясь, говорил: "Слава богу, что бог вас сохранил". И как мы, проводя княгиню в замок, сами пошли по квартерам, тогда определенной ко мне егарь принес застреленнаго мною фасана, и я принужден был ему подарить два червонца. К тому ж напоменуть хочу смешное приключение. Был капитан в Секретном артилерийском полку Мусин Каллистрат Пушкин, стоял против моей квартеры и ходил по улице в портках, а портки были назади замараны. То дочери хозяина того девки, у катораго я стоял, спрашивали у меня, что, де, у господина того назади за пятно, конечно же он ранен ядром. После того мы по обыкновению обедали опять у вышеписанной княгини и замке, и я за столом начал потихонку своим сотоварищам расказывать о тех девках, которые у меня спрашивали о пятне, бывшем у Мусина-Пушкина, и между тем та госпожа княгиня, вслушаясь в наш разговор, причем мы смеялись, просила объявить и ей о том. И как о сем, что от меня было говорено, указал ей на меня Иван Алексеич Салтыков, то я и пересказывал вслух, и оттого она и все бывшие за столом весма много смеялись, и кушав очень мало, почти все в том смеху время препроводили. И после того княгиня говорила: "Не тот ли, де, самой Мусин-Пушкин, котораго я видела сама сначала во время проезда з дивизиею мимо, что у него голова под бороду была подвязана платком и я де думая, что не женщина ль, много сожалела". Так и более смеху зделалось, и он, Мусин-Пушкин был за столом тут же, принужден бежать вон, и за то, правда, он, Мусин-Пушкин, на меня хотя и сердился, однако я на то не смотрел. После того прибыли в Польшу, остановились в Кра

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
Просмотров: 283 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа