Главная » Книги

Муравьев Матвей Артамонович - Записки, Страница 3

Муравьев Матвей Артамонович - Записки


1 2 3 4 5 6 7

кове. До прибытия ж в Краков у брата Никиты Артамоновича зделалась жестокая лихорадка. Стал я с сотоварищами на квартиру в Вирс Гоусе в самом городе. Увидев же хозяйка брата моего, что он так жестоко болен, говорила, конечно, де, у него фибра. И брат мой много дней уже не едал. Она принесла стараго венгерскаго вина, соленого лосося, и взяв болшой пукал, наполнила оным вином и напоила его да и накормила, и как он лег в постелю, спал крепко и был пот великой, на другой же день совсем стал здоров, поблагодаря ее, что ей так удалось вылечить, напротив чего она была рада. Господин Броун такой человек был, что он не любил кормить нас при столе своем, мы же ни лошки, ни плошки ничево не имели. Между тем получил я ордер от него, взяв дватцать четыре человека Чугуевских казаков и следовать вперед, и, по усмотрении, где дороги худы, исправить, то мы и поехали верхами. При исправлении ж тех дорог, обыкновенно ездил всегда я вперед и выбирал квартиры, смотря по трубе, где дым густой, тут мы останавливались и были доволны, и иде я от болших и сердитых собак страх великой имел. Потом и доехали Великополшей до госпожи Сопежинской. И нам должно было ожидать тут армию. Послал я сержанта артиллерии Иевлева, а тогда была великаго поста страстная неделя, донести ей, госпоже Сапежинской, о нашем прибытии и испросить ею, чтоб дозволила стать в ея местечке, да и приказала б отвесть квартиру и мы б для отдания и свидетелствования нашего почтения были б сами, но как ведаем о ея пане ясновельможной, что сию неделю упражняется в пощении и молитвах, почему и не осмеливаемся, то она тотчас приказала своему маршалу отвести квартеру. То ж время продажа во всей Полше сену была пуд пятдесят копеек и болше, но она за оказанную нашу к ней ласковость не приказала ничего с нас брать. Вот наш какой был тут выигрыш, что мы ласково умели обходитца с поляками. Мы, стояв на квартире, горюем, что из нас ни у ково ни лошки нет, ни плошки, хозяйка нам наварила, зделав из конопляного семя с творогом ушков, и поставила на стол преболшую чашу. Лошки у них обыкновенно долгие и болшие деревянные, которыми мы ели; как же толко вступили в работу, то вдруг явился к нам во время того обеда от ея ясности присланной маршал и принес рыб: осетрины, белужины и протчих доволно. Лошки мы поставили около чашки во фунт, и очень стыдно нам было. Встав, все благодарили за ее к нам оказываемую столь великую ласку, напротив чего посланной от ея маршал изъяснял нам: "Не взыщите де сего на ея ясности, что она вас сии дни к себе не просит, по притчине той, что она сию неделю поститца и в великой четверток, собрав по своему наивсегдашнему обряду нищих, будет мыть им ноги". И мы также благодарили: "Напрасно сим изволит оговариватца, мы знаем христианскую должность, ныне не требует компании, а только пребывания в молитвах". Как же того маршала отпустили, то были рады и говорили: "Слава богу, нам будет чем и в Великую пасху разговетца". Находились мы весма недостаточны, у всех нас трех не было ничего денег, более кроме как толко у меня было три червонца, однако я послал казака в армию, чтоб прислал мне один должник денги. После того каждой день ходили в костел и слушали службу по обряду их. Обряд же их, каким образом производитца служба, описывать здесь за нужное не нахожу, потому что и в Санкт-Петербурге то же ведетца. Как же наступил день пасхи, были мы у заутрени, а по окончании оной поздравили ея светлость, и она нас тем же удостоила. И потом пошли на свою квартеру и думаем, то конечно, она нас к себе просить будет после обедни. Как же были мы у обедни и по окончании службы опять паки приступили к ней с таковым же поздравлением, поцеловав ея руку, что приняла благоприятно, а обедать и не пригласила. Пошли мы на квартеру, тут то и зачали тужить, что нам делать, чем разговетца, у нас ничего нет. Тогда вспомнили мы князя и горко, горко прослезились, и облокатясь на свои челюсти рукою, смотрили в окно, не подаст ли нам бог чего. Посмотрим, вдруг едут в двух каретах цуками тот же маршал и при них гайдуки и пажи. Приехав, стал нам говорить: "Ея ясность просит Вас, чтоб вы пожаловали к ней обедать". Мы очень обрадовались и немедленно в кареты сели и поехали, приехав к ея ясности, благодарили за ея таковое снисхождение, и она также была довольна, что мы к ей таковую вежливость оказываем. Напоследок принесли нам кофий доброй со сливками. В зале у них поставлен был стол долгой, тут наставлено было пасхи, ветчина копченая, свинина свежая, всякой дичи от зверей чистых и от птиц чистых же всяких родов. После кофию поднесли нам по рюмке водки и сказала нам: "Прошу разговетца пасхою". Тотчас мы, положа свои шляпы на место, принялись за ножи и вилки и зачали резать, кому что полюбитца. Увидела наша госпожа, что мы весма прилежно работаем около стола, смеючись, нам сказала: "Моспание капитан, это не обед, а толко что разговетца. Не кушайте много, а будет после обед". Тогда мы ответствовали: "А мы думали, что ето все нам дано съесть". И бросили все ножи и вилки в чаянии том, что нам будет наставлено и болше того. И потом нам говорила: "Не погневайтесь, я после сего намерена отдохнуть". А фрелинам своим объявила, чтоб оне взяли нас и повели в свой покой, и показывали, которая что работает, то мы поклонились ей. А фрелины, которой из нас какой попал, и повели в свой покой, мы сего болше обрадовались, нежели обеда. И как пришли мы в их покой, то всякая свою работу начала показывать, в чем всякая время свое провождает (правда, хороша их работа!). Однако мы болше приусугубили со удивлением похвалу, якобы мы и не видали такой работы нигде. Оне сие принимали за честь, х тому ж полские девицы весма смелы, не давали время долго ознакомливатца, шутили, играли и веселились с нами. А как отдохнула ея велможность госпожа Сапежинская, прислала к нам, чтоб пожаловали к обеду. Мы, всякой со своею фрелиною, не хотя их отпустить из рук, пошли. Пришед к ней, благодарили, то она и сказала: "Теперь нам пора кушать". И было уже двенатцать часов, сели мы все по порядку с фрелинами, пили венгерское за ея здоровье, также и за протчих, которые тут присудствовали. Отобедав, встали, поблагодаря бога, и ей поклонились. После того подали столы и карты, и просит меня госпожа Сапежинская, чтоб я сел играть, мне уже было отказатца нелзя и с ней, госпожею Сапежинскою, увидел карты мне незнакомые, а называют вышник и нижник, то есть в памфил. Я испужался, говоря: "Этих карт вовсе не знаю". Оне мне толковали: "Когда на червях вскроетца, то старшей, а бубновой младшей, а когда на крыжах, то винной младшей". Почему я и узнал, что это панфильная игра, для ж того, что я не знаю, посадила подле меня маршала, чтоб он мне показывал ту игру. Итак, мы начали играть, и проиграл я тут два червонца, и время очень много прошло. Напоследок от карт встали, тогда повела нас показывать свой покой и чем она упражняется. Пили кофей, чай, венгерское и такайское. Тогда мы увидели ея склонность, стали смелее обходитца токмо с немалою вежливостию. Напоследок приказано было собрать ужин, и мы после ужина поехали и стали разсуждать, что делать. Проиграл два червонца, остался один, жинерозства своего показать нам нелзя. Опять на другой день играть посадят, проиграю - заплатить нечем, однако быть так положились на волю божию. И на другой день равным образом присланы к нам кареты, и мы тотчас сели и поехали. Приехав, также почтение наше ей приносили, благодарили и руку целовали, она нами весма была доволна, почти что за своих нас почла. Когда время пришло садитца за стол, сели также по порядку, как и вчерашней день, и когда наелись и понапились венгерскаго, она повела с нами разговор о нашей команде. Тогда мы должны были объяснить, а особливо Михайла Алексеич Деденев вышел на этот разговор, что мы имели в армии главного командира и отца князь Василья Никитича Репнина, не имев ничего при себе, ни ложек, ни ножа, ни вилок, все надеялись на его сиятелство, для того, что мы при его столе были. А ныне, потеряв своего отца, странствуем, и где что нам случитца, то тем и доволствуемся. Х тому приложили благодарение, как она изволила прислать с своим маршалом рыбы в то самое время, когда мы ели ушки лошками болшими деревянными. Стыдно ж нам стало, а ради были рыбе. Тогда мы лошки свои принуждены были поставить во фрунт около чашки. И разказывая он, Деденев, с многими кудреватыми прикрасами, с плачевными и радостными, чему она много смеялась и чрез то более к нам и простее знакомство повела, а отобедав, сказала: "Мусью капитане, тебе надобно свою реванжу искать". И сели играть в карты. Вчерашней день я несколко уже понаучился, то и выиграл у ней осмнатцать червонцов. И напоследок, как оставили игру, вдруг началась музыка, и она тогда дозволила нам, чтоб мы с фрелинами танцовали, а я, де, пойду отдохну. И так мы вступили в танцы по-полски, не знаю, худо ли, хорошо ли, толко называли эти фрелины: "Пане гречный", и тут мы столко танцовали, сколко нам было угодно. Как же ея ясность вошла к нам, то я, подошед к ней, просил, не удостоит ли и она нас той чести сделать компанию. Не отговорилась, пошла толко весма постоянно, и рукою водила, куды надобно было оборот зделать. А оттанцовав, окончили наш бал, а потом отужинали и поехали в свою квартеру. И приехав на квартеру, тогда я дал кучерам, гайдукам всем по червонцу из выигрышных, которые весма были доволны. В третей день к ей приехали поляки для поздравления ея с праздником, а мы уже тут были так как ближние ея. И когда сели за стол, пили венгерское, один ис поляков хотел служить фон Шнейдером, то госпожа Сапежинская объявила: "Пожалуйте, я имею таких моих друзей, которые так же могут нас угощать, и оне мне так как свои". Почему мы разкладкою кушанья и служили. А как поляки охотники пить венгерского, то оне всегда наливали пукалы и пили, говоря: "До вас, пана", и мы также пили и говорили: "До вас, пана". А увидели, что оне так часто пили и употребляют "да вас, пана!", вздумалось, видно было, им нас напоить, однако мы поостереглись и не стали так пить. После обеда опять за карты, а ко мне уже присланы были из арми<и> тритцать червонцов, то я смелее стал поступать и одного из панов с госпожею Сапежинской обыграли: она свой вчерашней проигрыш и болше поворотила, а я также червонцов десяток и болше получил. Поляки нам великую честь делали и доволны были нашей компанией. Потом также открылся бал и продолжалось до ужина, и во всю святую неделю всякой день мы веселились. И стали мы просить, чтоб она нас уволила, пора нам ехать обратно, далее путь свой продолжать, однако она нас убеждала прозьбою, чтоб эту неделю окончили, а можете ехать после Фомина Воскресения. Итак в послушании ея остались, между ж тем она послала в свои маетности наперед, чтоб везде принимали и доволствовали нас и казаков, и для лошадей доволно б было овса и сена. А все дни препроводя с веселием, откланиваясь, стали благодарить, что мы очень доволны так как матерью своею. Она нам приказала дать на дорогу белых хлебов, всякой дичи жареной, всякого ж и питья, всего столь было доволно, даже целой фурман за нами ехал. Она так с нами прощалась как мать, да и фрелины, прощаясь, почти плакали. Нам очень прискорбно было, теряя веселье, разсуждали, увидим ли мы такое прохладство вперед как здесь. И поехали, была маетность ея милях в двух, в которой мы начевали, и тут мы разположились, делали нам ужину, поужинав, легли спать. Поутру стали, принесли нам кофий и чаю, также и фриштык, и так мы пофрыштыкав, и поехали до другой маетности ея ж. И недоехав до другой маетности, казак моей команды, услышав, что утка на поле кричит, покушался ее застрелить, и не удержав лошади, которая упала в волчью яму, а он повесился на колесе, схватясь руками. Увидя мы ту беду, тотчас послали в ту маетность, призвав тамошних жителей, чтоб дали помощь, оне немедленно прибежали, казака сняли, а лошадь вытащили, и приехали в маетность. И подало тут нам новой смех, напившись чаю и кофии, напоследок делали ужин, и после ужина легли спать. На утро третьяго дня также поехали еще до третьей маетности благополучно, и даже все ея маетности, сколко их ни было по той округе, ехали беззоботно. Когда уж мы проехали ея маетности, тогда нам надобно было других искать, где дым густой был бы, и для того я поехал вперед и везде занимал квартеру з добрыми хозяевами, шляхетства, а напоследок доехали до господина Черторижскаго, х коему и приехал я в самой обед, как толко сели на стол, при котором множество сидело панов велможных, также дам и фрелин. Увидев меня, как я пришол, все от своих мест встали и сажали меня, чтоб я сел обедать с ним, я им объявил: "Имею еще товарищей", - и просил, - "не прогневайтесь, ежели можно, чтоб и их пообождать". Оне тотчас согласились, немедленно ж и мои товарищи все приехали. Тогда мы все сели за стол обедали. За обедом была музыка италианская, но как встали от стола, я приступил к князю Радивилу и просил, чтоб он приказал дать квартеры как мне, так и команде моей. Он говорил: "Пожалуйте, не изволте печись об этом, команда ваша уже на квартерах разположена, лошадям овса и сена дано". И он до прозбы моей наперед сам догадался, а нас так угощал, что не можно болше и лутче быть. Потом также открыл бал, все поляки тогда были под турохом, пошли до танцу, также и мы не упустили. Фрелин было много и все веселились. Наутре мы хотели ехать, он упросил, чтоб мы остались еще хотя на день: "Вы можете отдохнуть, так же и вся ваша команда", на что мы были согласны, и так тут наш раздых был трои сутки. Напоследок откланялись, благодарили и поехали в свой путь. Когда мы въехали в Курляндию, то уже стали смотреть в свой кошелек, как нам проехать Курляндию, овес был тогда в Полше и Курляндии четверть по три рубли, сено пуд по пятидесят копеек, и то с нуждою достать. Тогда мы усмотрели, как бы нам скорее проехать Курляндию и приехать в Ригу. Армия ж наша от нас немного отстала. Как приехали в Ригу, разположились на квартеры по своим афицерам, которая команда там была, излишних своих лошадей вродили. Экипаж наш не великой, у всех имелся, была одна коляска и телега, верховые лошади. После чего немедленно и Броун вступил в Ригу, мы к нему явились, он смеялся, говоря: "Ну, братец Муравьев, ты прохладно Полшею ехал, и тебя весма поляки принимали хорошо. На твое место вступил было господин полковник Репнинской; однако она не допустила ево у себя квартеру иметь и ласки таковой, как тебе, не оказала. Умеешь ты как з госпожами дамами полскими обходитца". Напротив чего я отвечал: "Это правда, что я должен был все ласковости употребить, для того, чтоб безубыточно проехать". Между тем наслан был ордер, чтоб мне ехать в Нарву и принять команду. Я по оному ордеру, откланяясь с господином нашим шефом, и отправился. Приехав в Нарву, а там командовал наш инженерной капитан-порутчик же, обер-камендант был безногой барон Штейн, зять графа Алексея Петровича Безтужева.40 Не хотелось ему того господина капитан-порутчика отпустить от себя из Нарвы, удержал и требовал, чтоб тут ему повелено было в Нарве остатца. Этот господин обер-камендант великой был прохладоник, любил компанию чрезвычайно, напоследок и я ему понравился, и хотелось ему очень, чтоб я тут остался, но уже было поздно. Ко мне прислан был указ из Канцелярии артиллерии и фортификации, чтоб я следовал в Петербург. Я, получа оной указ, тотчас немедленно поехал, и, прибыв в Петербург, явился в канцелярию, в которой находящиеся господа члены как увидели, обрадовались. Спрашивали обо всем нашем вояже, что происходило, тогда я им по порядку все и расказал. И так оне меня определили для починки Петербургской крепости, и как я вступил в работу, подмазал стены сементом, зделав на то нарочно отбелил и поправил, тогда обо мне за такую безделицу, которая не стоящая ничево, кучами или грамадами похвал осыпали меня отвсюду. А как оная подмаска была против самаго двора Ея Императорскаго Величества, то и придворные все теми ж похвалами осыпали, а особливо князь Федор Васильевич Мещерской41, тогда был обер-камендантом. Он меня стал знать в Риге (и называл всегда своим другом, тогда я еще был кандуктором), любил меня и в иных делах со мною советовал. Итак, он продолжал свою ко мне милость и дружбу, не менше как с искренним своим, и везде рекомендовал, каких я качеств человек, так же и вся фамилия ево меня весма милостиво принимали, но и я, помня их ко мне милость, всегда поминаю. Работу ж той крепости производил внутри: делал рвы, из реки пустил течение, поставя в проходах толстые решотки железные. Вновь ровелин и по каналу стену рва, от Троицы мост подъемной, многие казармы, обер-камендантской дом выстроил, а особливо старался по вкусу князь Федора Васильевича и фамилии ево отделать; тогда болше усугубил их любви ко мне. Того ж году Правительствующий Сенат командировал господина Резанова42, господина Бибикова и меня на Мстинские пороги осмотреть, как наискорие, каким образом и от чего засарились те пороги, что уже навигация прекратилась вовсе, с предписанием таковым, ежели что усмотрим, то как можно оные вычистить и чтоб никакой остановки в проходе нави<га>ции не было. И так мы немедленно и поехали, то Илья Александрович Бибиков говорил: "Матвей, заедем в твою Версалию, Никитушку твоево посмотрим". И я очень того желал и просил их, чтоб оне заехали. А прежде мы, четыре брата, разделились, но я, как любил свою братью и фамилию, да и не желал себе ничево, уступил им все жилое, а взял на свою долю пустое место, присовокупя к себе брата Никиту, и выпросил ево, чтоб он командирован был в артилерийскую колесную слободу, по той прозбе и командировали. А как я прежде упоминал, что у меня червонцов мешок, хотя из нево несколко истощили в Петербурге, однако осталось нам с любезным братом для начала строения семьсот пятдесят один. Вывозили лес, подрядили строить за шездесят рублей дом, и для того недорого, что связь была пятисаженная перегорожена в четыре каморы, в том числе один зал, сени, в них - кухня, и от нее топили наш зал, которая грела все четыре каморы. Подле печи в стене зделали окно, и, когда нам сварят шти и яишницу, то в оное окно и подавала наша кухарка, а мы сами ставили на стол и доволны были, благодаря бога (с тем, что господь нас благословил таковым местом. Я ж никогда не хотел женитца, а старался, чтоб мне свою братию сколко-нибудь поднять. И в разделе от родителя моего из пожитков ничего не получил, кроме слитка серебра, да и тот положил на образ Чудотворныя иконы пресвятыя Богородицы Тихфинския. Как и прежде упомянуто, что жилых деревень не получил, а получил пустое место, как о том и братья мои писали. Вся моя деревня на одном пню создана, но божеская неизреченная пучина милосердия мною предводителствовала, сколко я где ни был и каких нещастий не претерпел, до тово довело - ныне к последнему моему концу обитание осталось). Итак, мои милостивцы, любя меня, заехали, но еще у брата моего Никиты покои были недоделаны, но со всем тем я радовался, да и мои милостивцы также радовались, что я таковым малинким был доволен, и благодарили бога. А между тем брат послал старика такова, которому было лет шездесят, рыбы ловить поездом, кой днем поймал преболших два лосося, и мы готовили, вся наша компания, кушанье. Цытроны и водка француская привезены были с собою, и довольствовались мы как покоем, так и простотою деревенскою три дни. После того поехали к Боровицким порогам, брату ж я оставил все денги и советовал, как у нас было земли очень мало, то зачать дело з Буравцовым, потому что все ево земли, на которых он жил, были Муравьевых, а чтоб недолго продолжалось в деле, то хотя б и купить их у нево. По оному нашему совету скоро и зделалось, брат мой купил у нево, Буравцова, а некоторые пустоши купил и я у ево, Буравцова ж сына и у других, которые были с нами смежны, всего в цыркуль придет верст на тридцать. А как уже я братьев моих женатых удовольствовал, то хотел все оное мое основание брату Никите Артамоновичу упрочить, потому что я не хотел женитца. Чрез два или три дни приехали мы на Боровицкие пороги, тогда нас командующей встретил, уведав наш приезд и Сердюков43 приехал (оному Сердюкову по имянному и Правителствующаго Сената указу препоручены были все работы как в Вышнем Волочке, так и чистка Боровицких порогов). Правда, что он натурално был не глуп и достал от правителей вышних привилегию себе и делал, как хотел, а ему денги отпускали. Да и некоторые погосты для работ ему ж даны были, материалов же чрезвычайно много заготовлено таких, которые и не надобны были. Таким образом на другой день вступили для осмотру: 1-е, как приехали в порог Бели, увидели чрезвычайной белой вал (впредь изъясно, отчего тот вал был). Проехав Бели, недоезжая Выпу, построен у Сердюкова дом был со всеми службами, а особливо погреб и сарай, где ево лежали материалы. Против онаго строения зделан прямой от берегу в реку траверс, насыпан был преужасными болшими и огромными каменьями. Тогда он прежде пустил слюзы Уверской, Березайской и Кемецкой для проходу барок. Вдруг тогда оная дружная вода весь оной траверс разрушила и разнесло по самым нужным местам, где быть надобно барочному проходу, все каменья и по всем порогам Выпу и далее. А у нево тогда приготовлены были работные люди со всех погостов человек до тысячи, салдат команда в дву ротах, которые разставлены были один от одного неподалеку, чтоб били работных палками, кои выносили б и вытаскивали болшие каменья на берег. Правда, он не разсуждал, что то каменье может быть движимо, а особливо вешнею водою. И не знаю отчево да и для чево он болше ко мне приласкался и разказывал мне, кто ему милостивцы в Правителствующем Сенате находятца. Вот ево погрешность. И таковых дел, начиная от Вышняго Волочка, по всем порогам было доволно. Тогда я умалчивал, и напоследок, как все каменья вытаскали и пороги вычистили, то мы сели на барке, поехали, и протчие барки велели спускать со осторожностию. Мы же откланялись хозяевам, поблагодаря, отправились в Санкт-Петербург водою, и, прибыв, в Правительствующий Сенат подали репорт обо всем. И потом я остался при работах той же Санкт-Петербургской крепости. Между тем пожалован был инженер-генералом Ганнибал44 (он нам был по брате Матвее Артамоновиче45 свой, как он, так и брат на двух сестрах были женаты), и так я думал, что по свойству буду им любим. Вместо тово зависть царствует и к нещастию моему гонит. Вот в чом оная зависть пошла: Алексей Петрович Безтужев и князь Федор Васильевич Мещерской любили меня, а у господина Ганибала был адъютантом мне племянник двоюродный Пушкин46, а ему зять (он был женат на дочере Ганибаловой, которой и убит в деревне, ею ли самой или от мужиков, тово не знаю, следствия о том убивстве не было). Томилов был порутчиком, которой ныне генерал-майором, наговаривали ему Ганибалу, будто я к господам Бестужеву и Мещерскому хожу и все то делаю, что им надобно, а на вас де и не смотрит, и к вам не ходит. Да и много тому подобнаго насказано ему было, а он, как азиатцкой крови, возревновал и меня возненавидел, и инова ничево не мог зделать, как командировал меня в Киев. И это было в <1>753-м году.
   1753. Итак, я должен был отъехать, куда приехав, явился к господину инженер-подполковнику Дебоскету, которой меня принял весма ласково, так как друга. И был по нем я первой человек, командовал всеми инженерными обер-афицерами, да и над всеми работами смотрителем был. У нево ж были в команьде князья Долгоруковы Александр и Владимер Сергеевичи47. В доме у его жил господин капитан Вильда, жена у нево была Катерина, он был немец, а она француженка. Я с князьями сперва великую дружбу завел, а напоследок зделалась у нас ревность, оне может искали щастия в любви госпожи Катеринки, да и я тоже не упускал, а и господин Дебоскет не отставал от нас. И между тем мы друг на друга озлобились, и дошло до тово, что вышел я с князем Владимиром на поединок на шпагах, однако нас до етова не допустили, и мы разошлись. Что и господин Дебоскет мог из сего усматреть, что произойдут худыя следствии, между же тем прислан указ, чтоб снять границу Полскую с Малоросиею, зделать засеки и учредить, где быть таможням. Тогда он, господин Дебоскет, послал меня и князь Владимера Сергеевича для оной засеки и учреждения таможен. Итак, мы с моим соперником сели в одной коляске, поехали, а, одумавшись, смеялись друг другу и благодарили господину Дебоскету, что он нас разлучил с общим предметом, и пришли по прежнему в дружбу, как мы были, и раскаивались о своих преступлениях. Коль скоро мы приехали в Стародубской полк, вступили в работу к снятию границ. Тогда нам прикомандировали бунчуковых товарищей с работными людми. Немного ж времени прошло нашей бытности, князя от меня взяли в Киев для отправления в Петербург, и я остался один и снимал границу. И в полской части нашол множество дубу, которое годно было для строения корабелного. В средине того округа вышла река, не помню прозвания ее, а пала она в Днепр. Тогда в примечании своем при планах послал в команду, что те леса могут служить для корабелного строения. Таможню поставил в расколнической слободе в Злынке, где я усмотрел великия похищении в зборе пошлин. Старался узнать, чево ради рано встанут, и ходя, шепчут, а притом великой сундук или коробку выставят на площадь. Таможенные служители, цолнеры, штемпельмейстеры, досмотрщики и протчие разбирают, кто сколко ухватит, и всяк несет в свою квартиру, а главной тут не вступается, у нево уж прежде договоренось. Я для лутчева узнания завел знакомство с купцами, которые ко мне ходили, у меня ж было чем их подчивать, а получал вишневки, яблоновки и протчего от господ бунчуковых товарищей и от протчих соседей, которые ко мне поблизости были. Соседсво любило меня и делали мне компанию. И я, подпоя их, спрашивал: "Зделайте мне дружбу, зачем вы шепчите и для чего бы ето такое было?" Оне мне на ето объявили: "Вот что, мы ездим по всем таможням, договариваемся, на чом оне нас пропустят, которые менше с нас возьмут пошлины и что им на удел, также и нам какая часть останется, то ежели где сходнее, тут мы и проезжаем. И за великое щастие надобно почесть, что ежели получит государь четвертую часть пошлин". Полковник тогда был на границе для карантинов Зубов смотреть, чтоб не проезжали мимо таможен. Всякой купец должен наперед приехать недель за шесть в таможню и объявить, что он с таваром, хотя ево и нет, то и запишут тем числом, когда он явился в карантин. А как прибудет, то уже и пропускают прямо без задержания, освидетелствовав не тавары, а свой прибыток, почему и видно, что господин полковник не без тово, чтоб не был участником господам таможенным. Сверх же онаго, когда поймают проехавшаго тайно чрез засеку из Малоросии или ис Полши, то оберут ево совсем и мучат ево батожем или плетьми, а притом еще и мирятца сверх забранных товаров, что да и денгами. И когда договорятца, то ис тех проезжающих оставляют двух аманатов, а протчих отпускают, чтоб оне договоренную цену денег привезли. Однако оне и милостивы, когда видя, что взять с ково много нечево, то и на малом были доволны. Вот до чево меня господь бог довел знать, какое похищение есть в государстве. Сие примечание делано мною напрасно для тово, что оное всегда во обыкновении бывает.
   1755 год. А как в <1>755-м году объявлена война с пруским королем, тогда мой милостивец князь Федор Васильевич Мещерской, с которым я имел переписку, разсказал он обо мне фелдмаршалу Степану Федоровичу Апраксину48, что меня Ганнибал гонит, и просил, чтоб взял он оттуда меня с собою в Прускую компанию. По той прозбе прислан был обо мне указ, чтоб я с границы прибыл и явился к нему в команду, а пред приездом моим в Питербург, незадолго, мой милостивец князь Федор Васильевич преселился в вечную жизнь. Когда я то услышал и увидел, очень горестно мне было, и сказал: "Боже милостивой, которой мне был милостивец и оказывал всякия благодеянии, и тово лишился". И во оной горести явился я к Степану Федоровичу Апраксину, которой, увидя меня, рад был и притом сказывал мне об оной печали, и что я потерял своево прямова друга, и тут я облился слезами. А притом он же мне сказал, зачем я приехал, а лутче б ехать в Ригу. Знаешь, де, что твой здесь неприятель, которой на тебя огнем дышет. Потом я, немного побыв в Питербурге, взяв от него пашпорт, и поехал в Ригу. А как в то время генерал-фелцехмейстера еще не было, а зделано разпоряжение по Военной коллегии, тогда получил в Риге ордер, что я пожалован инженер-майором. Итак, дождав нашего предводителя, пошли в поход 1756 году, и мне приказал быть при том за генерал-квартермистра лейтенанта. В то время был генерал-квартермистр господин Штофелн49, и у нас с ним была великая дружба. А как я вступил в должность и следовал вперед при авангарде, и где найду место для ставки фелдмаршалу и полков выгодное и авантажное, тут и разполагал, вокруг объезжал и описывал ситуацию, и для отводнех караулов означивал места. И до приезду генерал фелдмаршала зделаю кампаменту план и, как прибудет, подам ему, чем он мною весма был доволен. В то время, по прозбе моей, из полковых афицеров приказал дать в помощь знающих инженерное исскуство. По тому присланы были князь Алексей Алексеич Вяземской50, Резанова сын, тогда оне были порутчики, а Резанов по рекомендации моей пожалован был уже подполковником, а князь Александр Алексеевич51 в капитаны. Тогда ж была инженерная команда инженер-полковник Дебоскет, доволно и других штаб и обер афицеров при армии, которые вели маршрут. Господин Дебоскет стал сердитца и со всею своею командою на меня, для чего я прежде их снятия ускорял подавать планы знатным местам и компаменту фельдмаршалу, но он доброй человек, недолго продолжал сердитца, выговорив, и помирились. И так поход свой продолжали до самаго урочища Грос-Эгерздорфа и стали при реке Голут лагерем. Тот же день прислан ко мне приказ был от генерал фелдмаршела, дав мне канвой донскаго полковника Краснощокова52 и тысячу человек казаков, чтоб я ехал и осмотрел лагерь неприятелской, которой стоял недалеко от нашего лагеря по той же реке. И так я в ночь и поехал, имея проводника, тутошнего обывателя. Объезд наш был лесом густым. Приехали на дорогу и за темнотою ночи остановились. А как чуть стал показыватца свет, поехали и немного проехав, не более как верст пять из малой деревни, вдруг по нас стрелба учинилась из ружей плутонгами. И так наши казаки и с полковником все встревожились, однако я удержал их и оборотя налево мимо той деревни, чтоб к своей арми<и> проехать. И тогда увидел, что уже и неприятелская армия стоит вся в колонгах в готовности к сражению. И как усмотрели то и поскакали, сколь сил наших было, и соединились к своей армии. Тотчас репортовал я фелдмаршалу, что неприятель уже в движении и к нам блиско, а калмыки наскакивали противу неприятелских разъездных войск и много арканами притаскивали людей к ставке фелдмаршелской, чрез что и узнали тогда о неприятеле, какое есть намерение. Фельдмаршел тотчас приказал, дабы немедленно зделаны были мосты чрез реку Голут, по которому приказу я старался сколко можно зделать, и в вечеру те мосты совсем были готовы, и армия наша перебралась без всякаго препятствия. Пришли к оному урочищу, называемому Грос-Эгерсдорфу, и стали лагерем. Посреди оного лагеря был остров черного лесу, х которому примкнули флангами. В первой день правым крылом к реке, а левым к болоту. И армия поставлена была в две линии. Того дня неприятель себя показал, будто хочет атаковать, разположа себя колонгами в разных местах, и напоследок вдруг скрылся. Положение ж места, где была ордер де баталия от неприятелской стороны неболшими отлогими лощинами, так же и для ради пахатной земли зделаны каналы глыбокие, и неприятель был за теми каналами в лесу, котораго и видно не было. Тогда фелдмаршал не уповал, что неприятел бы мог атаковать, и потому командировал десять полков ва авангард и пионер тысячу человек, где и мы при тех откомандированных полках были для отводу лагерей. Как же с полуночи мы выступили, то и усмотрели неприятеля в колонгах и готовитца к атаке. Тогда нас оборотили назад, пионеры стали в том лесу и помянутые десять полков поставлены были в линию, а как я был уже по обороте при фелдмаршеле, и неприятель уже движение имеет колонгами. Тогда фелдмаршал послал меня ближе подъехать и осмотреть, на которую сторону болшую отаку неприятель хочет делать. И так я поскакал и прискакал ко одному рву, которой весма трудно было перескочить, увидел, что неприятель колонгами движение имеет да и самому фелдмаршалу было видно. Вся армия стала во фрунт, при оном был генерал-квартермистр Штофель, я и другие генерал-квартермистры лейтенанты и обер квартермистры и орудия артилерии, прикомандированы притом и артилериския афицеры. И как мы выступили, то видим нам стал неприятель, и был готов к отаке. Напоследок фелдмаршал и прислал, чтоб стали полки в свои места в ордер де батали, пионеры введены в этот остров, которой был в средине нашей армии. Тогда неприятель толь скоро колонами болшими шагами поспешал и производил стрелбу пушечную и оружейную, и так видно было над ними дым от палбы, как облак невысоко поднявшись. Пушечныя ж их выстрелы весма были жестоки, и безпрестанно, а особливо знать для страху, пускаемы были бранскугели стеклянные, которые поверх разрывались. Многим числом великая лопотня была так, как будто б с неба от грозной тучи град. Ружейныя же их выстрелы более вред делали контузиями в ноги, в голову и в грудь, а пушечные выстрелы как они были нас ниже, то жестокаго вреда не делали, а большою частию поверх нашей армии пролетали ядра в лагерь и неприметно было. Которые ядра летали в паралель, то они тянут из человека дух, что и со мною случилось. Как я был верхом на лошади при фелдмаршале, тогда ж у фелдмаршала лошадь, а генерала Ливина ногу кантузиями повредило, но однако фелдьмаршал сшол с лошади и стоял, не отступая ни шага с места, а генерал Ливин разъезжал так как храброй Георгий и укреплял салдат, чтоб они стояли крепко и никакова бы страху не имели. Неприятел же шел на нас атакою лощинами, где ему от нашей артилерии очень мало вреда было. Тогда ж увидели и послали на правой фланг, дабы потешили как можно привести артиллерию и поставить против тих лощин, однако не успели, потому, что оне уже ускорили подойти блиско к нашей армии и почти до штыков дошло. Тогда храброй и неустрашимой генерал (покойник) Василей Абрамович Лапухин выехав вперед фронта, закричал: "В штыки!", и в тож самое время ево ранили смертелно, и хотели неприятели ево увести, но наши гранодеры бросились и не допустили. А толко удалось сорвать с него кавалерию, а другие, которые прорвались в средину лесу, то наши пионеры тех встретили и прогнали, тут же и вся армия двинулась на неприятеля в штыки. И так как оне скоро шли к нам атакою, то скорее еще назад бежали, и тогда все наши закричали: "Слава Богу! Слава Богу!" и тем получили победу. Когда надобно было место выбирать ордер де батали, то всегда осмотреть должно все нужныя места и дефилеи, да и ставить надлежит оруди так, чтоб неприятель не мог от выстрелов укрытся и проходить безвредно. Вот наша была ошибка, что прежде ордер де батали, не осмотря ситуации, поставлена артилерия, а когда б была поставлена с тем, чтоб неприятель везде открыт был, а особливо надобно было против тих лощин, по которым свободно почти шол к отаке. Сия оплошность не отчего инаго последовала как от того, поелику не надеялись, что он будет атаковать, х тому ж также командированы были для отводу лагерей, не ожидая на себя, а шли сами против его. Должно всегда примечание делать и старатца знать все места, которые к неприятелю могут быть во авантаж, то предупреждать, чтоб все эти выгоды от нево отняты были, а особливо з двух и с трех батарей или болше оруди имели бы всюды свою дефензию.
   По окончании баталии господин фелдмаршал за неприятелем послал в погоню лехкия войски, а сам приказал поставить церковь, и был благодарной молебен, а потом собирали все убитые тела нашей армии, з достойною честию и по нашему закону погребли, так же и пруских солдат. Удивително это, что как скоро неприятеля прогнали и как пришли на место сражения, то уже увидели, что все пруские тела голые. То думать надобно, что никто иной как маркитанты, денщики и люди боярские их обдирали. При том из пруских тел у каждаго почти находили диспозиции, данные как в сражении поступать противу неприятеля, заступать вместа убитых командиров. Василей Абрамович спрашивал, на чьей стороне победа. Сказали ему: "Даровал Бог победу нам". Тогда, перекрестясь, сказал: "Слава Богу вышнему", и потом испустил дух и преселился в вечное блаженство. Потом выступили в поход, и по-прежнему шел я для заимки лагеря, а как стало становится мало правианту, то разосланы были по местечкам обыскивать правиант. И присланные, приехав, репортовали, что ими обыскано и где именно сколко, то казалось мне, что можно было следовать далее, однако собрана была консилия и положили, чтоб следовать обратно, и пошли в поход. Я же тогда занемог горлом, и тогда ко мне господин фелдмаршал прислал доктора осмотреть, чем я болен, и приказал доктору меня ползовать. Так я и продолжался болным. Не удоволствуясь же тем господин генерал фелдмаршал прислал своево адъютанта ко мне, чтоб я пришел к нему, ежели смогу как-нибудь. Я не отговариваясь оделся и пришел к ево ставке, а он тогда стоял при входе и с ним артиллерии генерал-порутчик Матвей Андреевич Толстой53, которой <меня> очень любил. Как скоро увидел меня фелдмаршал, очень рад был, приказал мне поднести кофию с хорошими сливками и после говорил мне: "Ну, жаль, мой друг, что я тебя не послушал, хотя после и раскаелся, однако поздно, а мне прислан теперь указ, чтоб я ехал в Петербург. Однако тебя прошу, чтоб ты принел ту же должность, при коей был, доколе я еще здесь". На что и я ответствовал: "За великую честь приемлю и ослушатся не могу", - вступил по-прежнему. А неприятель, коего в виду у нас не было, следовал за нами. Как же мы пришли к городу Тильзиту и армия переправилась чрез реку, перешед оную стали на ровных лугах лагерем под деревней Баубен. В то время была дорога к городу Тилзиту весма трудная, грязи великия, х тому ж и мороз. Люди падают, тяжести огрузали, словом сказать, великия были трудности, и многие люди спасения мало имели. Тут для болных приказал генерал фелдмаршал поставить церковныя наметы, и когда мы из города все убрались, то неприятель вступил в город и производил стрелбу ис пушек по нашему лагерю, а болше по наметам, для чего принуждены были двинутся далее к горе. Тогда по нещастию нашему зделались в сентябре м<еся>це в первых числех такие морозы, что по лугам на житких местах и на лужах поднимало лошадь, а на 3-е число выпал снег, даже на четверть аршина. Раненые, которые остались в живых, великую нужду претерпели без всякаго покровителства, о коих я доносил фелдмаршалу. И их немедленно приказано было обобрать и перевести далее в приуготовленное для них место под наметы и их успокоить. Палба же от Тилзита на наш лагерь не останавливалась. Фелдмаршел послал меня туда, где была поставлена артилерия на берегу для препятствия неприятелю переходить чрез мост. Я немедленно туда поскакал и велел моста разрыть некоторую часть, а артилерии приказал, чтоб следовала прочь для тово, что они без всякаго прикрытия, а у неприятеля видно не было намерения того, чтоб ему переходить чрез реку и делать другую баталию, а остался в Тилзите с покоем. Приехав, я донес фелдмаршалу обо всем, что я приказал, и он мне сказал: "Я тебе и недосказал, а ты ускакал от меня и зделал сам, что мне приказывать надобно было". Тут сидел с ним Матвей Андреич Толстой, кой сказал про меня: "Нет, сват, он, де, вить детина не промах". И так сутки двои тут отдохнув в лагере, исправя, что при артилерии и в полковых обозах испорчено было, пошли в поход и пришли до Мемеля, где и назначены были винтерквартеры. И тут отдал команду генерал-фельдмаршал генералу Фермору, а сам он отправился в Питербург и с ним генерал шеф Юри Григорьич Ливин, генерал-порутчик Толстой и генерал-майор Дебоскет. (Боже мой, какой я тогда удар терпел, потеряв моих милостивцов, которые меня любили, и я надеялся, что они могли бы меня возстановить на степень ту, чтоб заслуга моя во всех местах, конечно, не уничтожена бы была, хотя меня довольно знал господин Фермор и приласкивал к себе, но не знаю отчево серце мое к нему не лежало, может быть потому, что немец. Итак, я в слезах с моими милостивцами разстался). После ж онаго развели все полки и разставили вокруг онаго города поблизости кардоном и с тем означивая, ежели б где неприятель покусился атаковать, то б чрез несколко часов каждой полк мог собратца. А к которому месту будет приходить, то всем бы полкам быть соединенным чрез двенатцать часов, потому что полк от полку стояли тогда не далее как по пяти верст разстоянием и менше. И так постановя зделал я карту, которая и послана была ко двору Ея Императорскаго величества для сведения. Инженерная ж команда и те афицеры, которые мне от Степана Федоровича были поручены, остались при мне. Тут мы пробыли до новаго году, а с новаго году вступили в поход х Кенягсбергу и шли прямо чрез морской залив Куришгаф весма потешно, да и морозы салдат погоняли. Где ж случалось отдохнуть, то по сторонам к морской стороне на мысу и на сухом кряжу было деревень множество, где и отдыхали, разводя великия огни, а мы обогревались в деревенских теплых избах, которые остались з жилцами и от казаков еще были неразорены. В проезд наш х Кенигсбергу один раз мне случилось приехать в одну деревню, и куды ни сунусь, то везде мертвые тела. Со всем тем принуждены были весь тот страх оставить, вошед в одну избу и затопили, и тут нашли одного старика и бабу, которые при последнем конце своей жизни. Мне вдруг вздумалось дать им по чарке водки, и принудил их выпить, говоря, что они будут здоровы, а опосле их и сам выпил ис той же чарки. Тогда со мною был инженерной подполковник Гербель54, которой сказал мне: "Эх, брат, Матвей Артамонович, как тебе не стыдно, что ты пьешь после их". И чрез это слово зделалось у меня мнение и от мнения жар, но я, взяв сталевых порошков, превеликую лошку выпил и чрез тот порошок я вспотел, и жар во мне прервался, и наутрие мы поехали в поход благополучно.
   Недолго наш поход продолжался, скоро приближились х Кенигсбергу. Тогда от города за две мили выехали нас встретить тутошний началник, которому было приказано и с купечеством. Мы очень тому обрадовались, что дошли и будем иметь покой. Послали полковых квартермистров и я афицера, чтоб были отведены квартиры моей команды по близости все ко мне, а мы, немного мешкав, пошли за ними ж. И пришли в город, где приняли нас весма почтенно. Генерал Фермор стал в королевском дворце, а мы на отведенных своих квартирах. От магистрата зделан был во дворце обед, тут мы при генерале Ферморе обедали ж. И в Кенигсберге пробыли почти до самого последняго пути, а притом сочинял карты нашему маршруту. Из Кенигзберга выступили весною и пошли к Мариенвердену. Против оного Мариенвердена навели мост чрез реку Вислу пантонной, тогда уже было плавание по реке судам во Гданск, и остановя те суда для довольствия нашей арми<и>, правианта взяли от них доволное число з заплатою денег. После того, запасшись правиантом, то есть по перепечении в хлебы и в сухари, переправясь чрез реку, маршировали х Кистрину и не дошед верст за пять на реке Варте стали лагерем. Оное место было гористое, против - лес сажен за двести или за версту, и тогда ездили рекогнисировать под Кистрин. Дорога ж лежала подле оной реки почти все красным лесом и так мы подъехали с неболшим за версту к чистому полю, где господин генерал Фермор избрал место оное для лагеря под прикрытием леса и приказал немедленно всей армии вступить во оное место. И как вступили, то ис крепости началась пушечная стрелба. Оттуда послан я был осмотреть, каким образом вести отаку, и как я поехал подле реки, от правой стороны берега лежала высокая гора, которая доволно закрывала от выстрелов пушечных, и я по этому месту ехал между оных же реки и горы, хотя и была стрельба по мне, но без всякаго действия, но я щастливо проехал до самаго форштата, а оборотя от реки по фарштату, то уже я и стал быть закрыт строением. Против же оной дороги, которою я ехал, был вал и видно для тово зделан был, чтоб очищать дорогу, но со всем тем оное не ускорено доделать и артилерии никакой на нем не было. Я, осмотря все оное, поехал обратно и донес генералу Фермору обо всем, по чему и командировано было несколко полков для делания блокады и велено им поспешать как наискорее, а между тем и сам поехал с войском, где и я был, взяв с собою гоубиц з зарядами, следовали за ним, да и тем наряженным полкам приказал за собою ж следовать. И как мы приехали к тому валу, тот час взошед на вал, приказал на нем поставить гоубицы, ис которых того ж часа и начали бросать в город чиненые ядра, и чрез несколко выстрелов трафили в один магазеин, которой был набит сеном, и так сено вскоре загорелось и зделался великой пожар в городе, которой продолжался три дни, пальба же з городу от того пожару нимало не уменшилась, а мы чрез тот пожар имели некоторую надежду. Всево удивительнее, мы будучи на валу без всякаго закрытия никакова вреда не имели, а которыя в прикрытии, то ис тех убило порутчика Орлова и четырех гранодер, а протчая команда вся осталась благополучна и вступила тот же час в работу для делания к закрытию себя против крепости паралельной линии, на коей вскорости поставлены батареи и против крепостнаго мосту в улице по конце зделан был редут и поставлены пушки. И производили как в город, так и вдоль мосту в вороты пальбу. Король же тогда находи

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
Просмотров: 365 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа