Главная » Книги

Паевская Аделаида Николаевна - Виктор Гюго. Его жизнь и литературная деятельность, Страница 2

Паевская Аделаида Николаевна - Виктор Гюго. Его жизнь и литературная деятельность


1 2 3 4

вери не затворялись; но пьеса согревала публику. Знаменитый Фредерик Лемэтр играл в ней. На этот раз успех был полный, как в театре, так и в прессе. Однако в следующие дни раздалось несколько враждебных голосов, но их принудили умолкнуть, и "Рюи Блаза" сыграли пятьдесят раз, что для того времени значило очень много.
   Несмотря на все успехи Виктора Гюго, приверженцы псевдоклассицизма своими интригами добились того, что "Французская комедия" перестала давать его драмы, под предлогом цензурных затруднений. Вследствие этого в ноябре 1837 года Виктор Гюго начал в Коммерческом суде процесс с дирекцией театра, желая принудить ее либо исполнить свои обязательства, либо так или иначе вознаградить его за то, что его пьесы держались столько времени под сукном. Коммерческий суд признал справедливость иска и присудил "Французскую комедию" к уплате автору шести тысяч франков за убытки и к постановке на сцене "Эрнани", "Марион Делорм" и "Анжело". Высшие, инстанции утвердили приговор Коммерческого суда. "Эрнани" снова был дан и имел громадный успех, объясненный одним из классиков тем, что "автор переменил все стихи..."
   Последняя пьеса, переданная Виктором Гюго театру, была "Les Burgraves" ("Бургграфы"). Зрители остались совершенно холодны к этой эпопее, возбудившей опять много споров и даже неприязненных столкновений в прессе.
   С тех пор, усталый от пятнадцатилетней борьбы с анонимными низостями, Виктор Гюго отошел от театра. В это время уже были написаны его "Близнецы" ("Les jumeaux"), был начат "Меч" ("L'Epée") и многое другое, с чем суждено познакомиться только настоящему поколению его поклонников.
  
  

Глава III

В. Гюго как лирический поэт.- Избрание его в Академию.- Король возводит его в звание пэра Франции.- Сближение поэта с Людовиком-Филиппом.- Переход к республиканскому образу мыслей.- Избрание В. Гюго в Учредительное собрание.- Июньские дни.- Деятельность в Законодательном собрании.- Переворот 2 декабря 1851 года.-Борьба В. Гюго с бонапартизмом.- Жизнь в Брюсселе.- Высылка из Бельгии.- Жизнь и деятельность на о-ве Джерсее.- Высылка из Джерсея.- Переезд на о-в Гернсей.- Готвилъ Гауз.- Жизнь и деятельность на о-ве Гернсее.- "Отверженные". Отношение к ним Ламартина.

   Борьба в театре не мешала Виктору Гюго заниматься лирической поэзией. Он в этот период своей жизни написал: "Feuilles d'Automne" ("Осенние листы"), "Chants du Crépuscule" ("Песни сумерек"), "Voix Intérieures" ("Внутренние голоса") и "Les Rayons et les Ombres" ("Лучи и тени"). Но его привлекали также философские и политические вопросы. Не имея материальных средств, он не мог быть избран в палату депутатов; он не мог попасть и в палату пэров, так как не принадлежал ни к одной из тех категорий населения, откуда король имел право отбирать кандидатов на звание пэра. Академия же находилась в числе этих категорий, и Виктор Гюго решил выставить там свою кандидатуру. Ему четыре раза пришлось повторить это. Сначала ему предпочли Дюпати, Моле и Флуранса. Большая часть академиков принадлежала к псевдоклассической партии, и все они враждебно относились к Виктору Гюго. Среди них Алексис Дюваль не умел скрыть этой враждебности даже во время обычного визита, который кандидат в Академию делает перед своим избранием; он был почти груб с Виктором Гюго, когда тот явился к нему.
   - Что вы сделали этому академику? - спросил поэта один из его друзей.
   - Я ему сделал "Эрнани",- с улыбкой отвечал Виктор Гюго.
   В 1839 году Дюваль, парализованный, полумертвый, приказал нести себя в Академию, чтобы голосовать против Виктора Гюго. Ройе Коллар, видя этого несчастного, с потухшим взором, стонущего от боли в то время, когда слуги несли его по лестнице, воскликнул: "Назовите мне бессовестного, виноватого в том, что сюда несут умирающего. Скажите мне его имя, и я вечно буду класть ему черные шары!"
   Он, однако, "не сдержал слова" и подал голос за Виктора Гюго.
   Только с четвертой попытки двери Академии растворились перед поэтом. Он наследовал тому самому Непомуку Лемерсье, о котором упоминалось выше. Третьего июня 1841 года Виктор Гюго по обычаю произнес похвалу этой всеми забытой посредственности и избрал темою для своей речи независимость характера Лемерсье. Этот писатель, будучи настолько близок с Бонапартом, что говорил ему "ты", никогда не склонялся перед волею императора Наполеона. Во всей Франции только и насчитывалось в то время шесть таких независимых и твердых людей: Лемерсье, Дюсис, Делиль, г-жа Сталь, Бенжамен Констан и Шатобриан. Отталкиваясь от этих редких примеров, Виктор Гюго заключал, что задача литературы состоит в распространении цивилизации и в протесте против тирании и несправедливости.
   Новый академик сказал впоследствии несколько других речей. Он произнес посмертную похвалу Казимиру Делавиню и отвечал критику С.-Бёву, также вступавшему в число "бессмертных". Этим он ограничился как оратор, но много работал со своими товарищами и не ленился прочитывать все книги, присылаемые на соискание различных премий. Виктору Гюго недолго пришлось ждать звания пэра, для получения которого он, собственно, и добивался избрания в Академию. Король возвел его в это достоинство 13 апреля 1843 года. Но испытанная поэтом радость была непродолжительной: вскоре он получил известие, что его дочь Леопольдина и муж ее Шарль Вакери утонули в Сене, катаясь на лодке. В "Contemplations" ("Созерцания") мы встречаем отклики на это тяжелое несчастие, поразившее бедного отца.
   Вообще, до той поры семейная жизнь поэта отличалась почти безмятежным счастьем. Жена была ему умной и преданной подругою, дети оправдывали все надежды любящего отца. Возле семьи группировался круг избранных друзей, утешавших и защищавших поэта от нападок врагов. В числе преданнейших был, между прочим, Эмиль де Жирарден, основавший газету "Пресса". Виктор Гюго написал статью, объявлявшую о ее выходе, где, высказываясь противником всяких крайностей, призывал все человечество под знамя прогресса. Ввиду подобного образа мыслей, поэт мог быть в совершенно искренних отношениях с Людовиком-Филиппом, который весьма ценил его лично, хотя скептически смотрел на искусство и литературу, как, впрочем, на все в мире. Журналы оппозиции вообще обвиняли двор в пренебрежении к величайшим литературным талантам. Упрек был до известной степени справедлив, и правительство начало делать попытки сближения. Во время праздников по поводу бракосочетания герцога Орлеанского Виктор Гюго был приглашен ко двору. Он сначала не хотел ехать, но герцог, по просьбе герцогини, написал ему такое любезное письмо, что отказ сделался невозможным. Поэт явился в Версаль и был представлен герцогине. Она следующими словами встретила автора "Собора Парижской Богоматери":
   - Милостивый государь, первое здание, которое я посетила в Париже, была ваша церковь.
   С этого времени, то есть с июня 1837 года, начинаются постоянные встречи Виктора Гюго с Людовиком-Филиппом, который понимал, что люди подобного ума и развития могли быть ему весьма полезны. Однажды коронованный хозяин и гость-поэт до того заговорились, что забыли о позднем часе. Слуги вообразили, что король лег спать, потушили освещение и ушли к себе. Когда Виктор Гюго собрался домой, то везде было темно, и Людовик-Филипп, не желая никого будить, сам с канделябром в руке проводил поэта до выходной двери, причем разговор продолжался еще некоторое время на лестнице.
   Виктор Гюго, сблизившись с королем, не скрывал от него правды, указывал ему на необходимость заняться положением крестьянского и рабочего сословий, настаивал на борьбе с развращенностью богатых классов общества, и если бы правительство Людовика-Филиппа сдержало свои обещания, то поэт остался бы тем, к чему предназначала его природа, то есть философом, наблюдающим жизнь и довольствующимся мыслью, что ему удается поучать и утешать человечество. Когда народ возмутился, вследствие ошибок, наделанных администрацией, то Виктор Гюго, помня, что присягал королю, предложил было регентство герцогине Орлеанской; но дух времени увлек его, и он кончил тем, что примкнул к республике.
   Что касается политической деятельности Виктора Гюго в палате пэров, то нужно сказать, что в течение первых трех лет он совсем не решался подняться на трибуну оратора. Только в 1846 году он выступил в защиту права художественной собственности. Первая политическая речь его касалась Польши. Затем он поддерживал петицию Жерома-Наполеона Бонапарта, просившего палаты о позволении его семье вернуться во Францию. Здесь, как и всегда впоследствии, Виктор Гюго восставал против жестокости изгнания. Наконец, в 1848 году он поддерживал дело итальянского единства. Это было его последней манифестацией в звании французского пэра.
   Скоро ему пришлось перенести свою деятельность в Учредительное собрание. Людовик-Филипп пал, была провозглашена республика. Пятого июня 1848 года Виктор Гюго был избран народным представителем большинством в 86965 голосов и сначала отказался примкнуть к какой бы то ни было группе, а занял выжидательную позицию. Он решил поступать согласно велениям своей совести, и первая речь его по поводу национальных мастерских показала окончательный разрыв писателя с реакцией.
   Во время июньских дней он старается примирить враждующие партии; затем вырывает из рук Кавеньяка, сколько может, жертв, и предложением амнистии стремится смягчить жестокость репрессалий; наконец, он заставляет собрание отказаться от преследования Луи Блана и Коссидьера и делает всё, чтобы не было объявлено, что Кавеньяк "заслужил одобрение отечества".
   Это было доказательством большого мужества. Избранный в Законодательное собрание Виктор Гюго разошелся со всеми своими бывшими друзьями, что с их стороны вызвало ожесточенные укоры. Его прозвали "перебежчиком".
   Виктор Гюго не щадил себя. Везде он стоял в первом ряду. Вечер и утро он посвящал литературе, день проводил в Законодательном собрании. Он писал легко и говорил также без труда и совершенно свободно. Его не сбивало с толку, когда его прерывали. Если смелость его мыслей или их выражения вызывали гнев его противников, он молча прислонялся к трибуне, пережидал вспышку и затем спокойно продолжал. Быстрые возражения его жестоко бичевали противника. Его речь о бедности, законченная требованием принятия закона против нее, произвела глубокое впечатление. Правая партия возмутилась, раздались насмешки и ругательства. Он строго отнесся к римской экспедиции и был безжалостен к Пию IX, что вывело из себя Монталамбера, который резко упрекнул Виктора Гюго в "измене".
   - Если мы теперь не вместе,- отвечал Виктор Гюго,- то это потому, что г-н Монталамбер перешел на сторону угнетателей, а я остался с угнетенными.
   Закон Фаллу о свободе преподавания вызвал в нем горячие возражения. Виктор Гюго требовал, чтобы клерикальное образование имело целью небо, а не землю, чтобы церковь оставалась в своей области, а государство - в своей.
   Когда министр юстиции Руэр предложил проект своего закона о ссылке, который комиссия, разрабатывавшая его, сделала еще более тяжелым, допустив, что действие закона может распространяться на прошедшее время, Виктор Гюго горячо восстал, резюмируя свое мнение следующим образом:
   - Когда люди создают закон несправедливый, Бог влагает в него справедливость и бичует им тех, кто его придумал.
   На другой день была организована сочувственная подписка для распространения речи Виктора Гюго по всей Франции. Эмиль де Жирарден требовал, чтобы была вычеканена медаль с изображением оратора и с надписью, передающей его слова. Правительство позволило выпуск медали, но запретило надпись. Оно было глубоко задето следующими словами в речи Виктора Гюго:
   "Посмотрите и обдумайте: кто вступил на трон Франции в 1814 году? Гартвельский изгнанник! Кто царствовал после 1830 года? Изгнанник Рейхенауский, сделавшийся в настоящее время изгнанником Кларемонским! Кто управляет ныне? Узник Гама! После этого придумывайте законы для ссылки!"
   Виктор Гюго искренно и горячо исповедовал республиканский образ мыслей и энергично боролся против всяких распоряжений, могущих, тем или другим путем, стеснить периодическую печать.
   По поводу пересмотра конституции, предложенного президентом, он произнес свое известное выражение: "Европейские Соединенные Штаты".
   "Это выражение,- говорит издатель "Actes et paroles" ("Дела и речи"), - вызвало всеобщее удивление. Оно было ново". Его в первый раз произнесли с трибуны. Оно привело правую партию в негодование и в то же время рассмешило ее. Раздался настоящий взрыв смеха, к которому примешивались разного рода восклицания. Депутат Бансель, что называется, на лету записал некоторые из них:
   Монталамбер. Европейские Соединенные Штаты! Это уже слишком! Гюго с ума сошел.
   Моле. Европейские Соединенные Штаты? Вот идея! Какое безрассудство.
   Кантен-Бошар. Ну уж эти поэты!
   Прения были ожесточенными. Виктору Гюго приходилось отражать нападения со всех сторон. Президентом был Дюпен. Он прекращал беспорядки только в том случае, если их производила левая партия. Между прочим Виктор Гюго сказал: "Не нужно, чтобы Франция в одно прекрасное утро нашла, что у нее, неизвестно почему, уже есть император".
   Раздались новые возгласы, смех: "Император! Кто говорит об императоре?"
   Но Виктор Гюго продолжал: "Неужели только потому, что был такой человек, который одержал победу при Маренго и потом царствовал, вы тоже хотите царствовать, вы, которые одержали победу только при Сатори!.."
   Левая партия рукоплескала, правая - топала ногами.
   "Неужели только потому, что после десяти лет безмерной славы, славы почти сказочной по своему величию, он уронил от истощения этот скипетр и этот меч, которые совершили столько великого, вы, в свою очередь, являетесь, вы хотите поднять их после него так, как он, Наполеон, поднял их после Карла Великого, и взять в ваши хилые ручонки этот скипетр титанов, этот меч гигантов! Для чего? Неужели после Августа - Августул! Неужели потому, что у нас был Наполеон Великий, нам нужен Наполеон .Малый!.."
   Здесь шум сделался невообразимым. Речи и само заседание были прерваны. Ругательства сыпались отовсюду, сжимались кулаки. Все эти Лепики, де ла Москова, Бароши, Бриффо, Клари, впоследствии все более или менее причастные ко второму декабря, возмущались и ревели. Но Виктор Гюго не терял присутствия духа.
   "Я продолжаю,- просто сказал он, когда буря на минуту утихла.- Нет, после Наполеона Великого я не хочу Наполеона Малого. Уважайте великое! Довольно пародий. Чтобы иметь право начертать орла на знаменах, нужен орел в Тюильри. Где он?"
   Фоше и Аббатучи бесновались. С минуту можно было думать, что начнется рукопашная схватка: все вскакивали с мест, все бежали к трибуне. Министр иностранных дел кричал: "Вы знаете, что это неправда, мы протестуем!"
   Министр внутренних дел не понимал, как дозволяют оскорблять "президента республики!"
   Вдруг раздался возглас: "Цензуру, цензуру!"
   Виктора Гюго призывали к порядку. Он удивился.
   - Кто это сказал? - спросил он.
   - Я! - отвечал один из членов правой партии.
   - Кто - вы?
   - Я! Мы не хотим больше слышать этого. Плохая литература ведет к дурной политике. Мы протестуем во имя французского языка и французской литературы. Отправьте всё это в театр "Порт С.-Мартен", господин Виктор Гюго.
   Виктор Гюго отвечал:
   - Вы, как оказывается, знаете мое имя, а я не знаю вашего. Как вас зовут?
   - Бурбусон.
   - Это больше, нежели я ожидал!
   Заседание окончилось довольно мирно. Виктор Гюго очень спокойно настаивал на необходимости отказать в пересмотре конституции и предсказывал на 1852 год то, что случилось в конце 1851. Его совету, впрочем, последовали, и постановление утверждено не было. Понятно, сколько он в этот день возбудил ненависти к себе.
   Когда наступил переворот второго декабря, Виктор Гюго уговаривал своих друзей взяться за оружие. Они же находили лучшим переждать и только поручили ему, вместе с Шарамолем и Форестье, сделать призыв к "легионам права" против нарушения права. Вместе с друзьями он поехал на бульвар дю-Тампль, где было назначено собраться. На углу улицы Мелей молодежь узнала его и с громкими приветствиями просила совета, как им поступать.
   - Изорвите мятежные манифесты, кричите: "Да здравствует конституция!" и атакуйте Бонапарта! - сказал им Виктор Гюго.
   - Говорите тише,- прервал его торговец, запиравший свою лавку.- Если вас услышат, то расстреляют.
   - Ну, что же, вы пронесете мой труп по городу! Моя смерть будет прекрасна, если вызовет проявление Божией справедливости!
   Толпа была готова следовать за Виктором Гюго, стремившимся увлечь ее, но Шарамоль удержал его ввиду артиллерии, выступавшей из-за Шато-д'О. Убедившись, что они ничего не могут сделать с теми, которые намерены выжидать, делегаты вернулись в свой комитет и ограничились прокламацией.
   Виктор Гюго диктовал прокламацию; Боден писал ее. За нею была составлена другая, к армии, и подписана именем поэта. После этого прения в комитете продолжались. Кто-то пришел сказать о появлении войск, и в минуту патриотического порыва решение бороться с целою армией за неприкосновенность республики было провозглашено единодушно. Но нужно было организоваться, устроить баррикады. Все выбежали на улицу, говорили народу речи, призывали к отпору. Виктор Гюго был из самых неутомимых. Голову его оценили: обещали 25 тысяч франков тому, кто арестует или убьет его. Скоро сделалось очевидным, что всякая надежда потеряна и что преступление торжествует. Виктора Гюго уговорили искать убежища. Он с трудом нашел его, и то у старого роялиста, который и скрывал его у себя до двенадцатого декабря. В этот день переодетый поэт бежал из Парижа в Брюссель, куда вскоре переехала и г-жа Гюго. Что касается сыновей поэта, то они, вместе с некоторыми из своих друзей, также занимавшихся литературою, уже сидели в это время в тюрьме за проступки против законов о печати.
   На следующий же день по приезде в Брюссель, т.е. 14 декабря 1851 года Виктор Гюго принялся писать свою "Историю преступления". Каждое утро прибывавшие в город изгнанники являлись к нему и сообщали о событиях новые факты. Дюма-отец уже некоторое время жил в Брюсселе не как изгнанник, а для того чтобы иметь возможность спокойно работать. Он часто виделся с поэтом и под впечатлением его речей, дал слово не знаться с Наполеоном III; слово это он свято сдержал. В это время он писал свои "Мемуары" и приводимые там подробности о детстве и юности Виктора Гюго писаны почти что под диктовку поэта. В Брюсселе собралось вскоре множество изгнанников; в числе их были лучшие представители французской литературы, искусства и науки. Как только сыновья Виктора Гюго отбыли свои сроки в тюрьме, они приехали к отцу. Бельгия сначала приняла поэта очень гостеприимно; народ любил его; брюссельский бургомистр навещал его ежедневно и выслушивал ходатайства писателя о смягчении положения бедных изгнанников. Вдруг появился "Наполеон Малый" ("Napoléon le petit"), и бельгийское правительство, из боязни Наполеона III, решило изгнать Виктора Гюго. Но этого нельзя было сделать - это было бы противозаконно. Тогда создали новый закон, позволявший нарушать бельгийское право убежища. Изгнанный из Брюсселя поэт отправился в Англию, но недолго пробыл там и вскоре переехал на остров Джерсей, куда прибыл 5 августа 1852 года. На берегу его встретила и приветствовала небольшая группа французских изгнанников.
   На Джерсее Виктор Гюго поселился близ моря, в доме, известном под именем "Марин-Террас". У него было в то время около семи тысяч франков дохода, на которые нужно было содержать семью из девяти человек. Во Франции сочинения его не приносили ему ничего. Постановка на сцене его драматических произведений была запрещена. Считалось предосудительным и опасным читать что-нибудь, подписанное его именем, которое даже боялись произносить; "Наполеон Малый", расходившийся в несметном количестве экземпляров, обогащал только брюссельских издателей, как позднее "Les Châtiments" ("Кара").
   На Джерсее Виктора Гюго приняли очень радушно. О его приезде говорилось во всех местных газетах. Впрочем, джерсейцы уважали не столько поэта, сколько пэра Франции, и в этом качестве он, по законам острова, имел право не наблюдать за тем, чтобы пространство, находящееся перед его домом, было подметено и трава на нем вырвана дочиста. Но зато он был обязан ежегодно платить английской королеве дань, состоящую из двух куриц, и сборщик податей каждый год неукоснительно взыскивал их стоимость с поэта.
   Жители титуловали Виктора Гюго "милордом", и губернатор острова, на основании местных законов, пользовался меньшими правами, чем изгнанник - пэр Франции. Джерсей находится под протекторатом Англии, которая с полным уважением относится к его средневековым законам и патриархальным обычаям. Джерсейцы до того религиозны и так чтут "день субботний", что когда однажды королева Англии приехала на остров в воскресенье, то возмущенные жители даже не кланялись ей,- только один Виктор Гюго снял шляпу при встрече с нею. Джерсейцы трудолюбивы, трезвы и зажиточны. Сам остров представляет настоящий земной рай, с прекрасным мягким климатом и замечательно живописным местоположением.
   И на Джерсее Виктор Гюго не был бездеятелен, но словом и пером продолжал борьбу с реакцией. Его надгробные речи на могилах изгнанников Жана Буске, Луизы Жюльен и Феликса Бонн доказывали, что он не умиротворился. Он написал Наполеону письмо в виде прокламации, которую французский император мог прочесть на всех стенах Дувра во время своей поездки в Англию для посещения королевы Виктории. К этому прибавилась ещё "Les Châtiments" ("Кара"). Книга читалась во Франции всеми, несмотря на строгий запрет, и вызвала .слезы скорби и негодования. Наполеон III был глубоко оскорблен этой бичующею сатирой и уговорил королеву Викторию изгнать поэта из Джерсея, на что жители острова, за немногими исключениями, изъявили полную готовность.
   Коннетаблю де С.-Клеману было поручено передать Виктору Гюго приказ о выезде. Он был бледен как смерть, исполняя свою тяжелую обязанность, и, уходя, спросил изгнанника, в какой день тот думает ехать.
   - Зачем вам нужно знать это? - сказал Виктор Гюго.
   - Чтобы прийти сюда в этот день и выразить вам мое уважение,- отвечал коннетабль.
   2 ноября 1855 года Виктор Гюго переехал на Гернсей.
   Остров Гернсей меньше Джерсея - там не более тридцати тысяч жителей. Климат также прекрасен, но место положение отличается более суровым видом. Напротив острова, на французском берегу, виднеются скалы С.-Мало, где находится могила Шатобриана. Гернсей, подобно Джерсею, состоит под протекторатом Англии и управляется собственными старыми законами и местными обычаями. Язык островитян представляет смесь одного из нормандских наречий со множеством иностранных и в особенности английских слов. Высшие классы говорят на чистом английском языке. Обычаи здесь более сходны с французскими, чем на Джерсее. Интересно, что между жителями обоих островов с давних пор существует враждебность. Благодаря этому изгнанный из Джерсея поэт был с распростертыми объятиями принят на Гернсее. Здесь Виктор Гюго купил дом - "Готвиль-Хауз". Говори ли, что он прежде принадлежал женщине, окончившей в нем жизнь самоубийством, и что тень ее является каждую ночь и ходит из комнаты в комнату; вследствие этого никто уже девять лет не жил в "Готвиль-Хаузе". Дом стоит в самом конце города, на скалах, откуда открывается прекрасный вид на море. Виктор Гюго три года работал над перестройкой и украшением его по своему вкусу. Для этого ему пришлось быть самому и архитектором, и рисовальщиком, и живописцем, и обойщиком. Он придумывал, указывал и объяснял то, что нужно сделать, иногда собственноручно помогал рабочим. Можно по справедливости сказать, что "Готвиль-Хауз", в полном смысле слова, его создание.
   Жизнь Виктора Гюго и его семьи на Гернсее известна. Все трудились. Дочь поэта занималась музыкой и сочиняла музыкальные пьесы. Старший сын писал романы и драмы. Меньший переводил Шекспира. Г-жа Гюго готовила книгу, где рассказана жизнь ее мужа. Огюст Вакери, живший в семье Гюго, собирал материалы для своих "Крошек истории" ("Les miettes de l'histoire") и "Профилей и гримас" ("Profils et grimaces").
   "Готвиль-Хауз" представлял своего рода убежище. Всякий, являвшийся туда, мог быть уверен, что его встретят гостеприимно. Рядом с рабочим кабинетом Виктора Гюго находилась комната, где каждый французский писатель, желавший в тишине и покое создать какое-нибудь литературное произведение, мог найти себе приют. Здесь жили в разное время Жерар де Нерваль, Урлиак, Бальзак, Глатиньи и некоторые другие. Была также комната, предназначавшаяся для Гарибальди, но ему не пришлось воспользоваться гостеприимством Виктора Гюго; тем не менее она всегда называлась "Комнатою Гарибальди". Вся семья Гюго очень любила животных. Огюст Вакери описал некоторых из этих четвероногих друзей дома: Понто, прекрасного, но не очень верного испанского сеттера; Шунью, сторожевую собаку, с ее бурною и грубоватою ласковостью; Лукса, любимую собаку Шарля Гюго; Мушку, белую кошечку с черными пятнами, недоверчивую и молчаливую; и Сената, красивую борзую, привезенную г-жою Гюго из Бельгии.
   Что касается самого Виктора Гюго, то он и в "Готвиль-Хаузе" оставался верен себе и своему правилу - работать с утра и до вечера. Теперь он совершенно предался поэтическому творчеству и окончил "Созерцания" ("Les Contemplations"), начатые еще на острове Джерсее. Эта книга передает многое из пережитого и прочувствованного им в течение последних двадцати пяти лет - "от жалобы полевой былинки до рыданий отца".
   Живя еще на Джерсее, поэт начал также "Легенду веков" ("La Légende des Siècles"). На Гернсее он закончил первую часть поэмы, и она появилась в печати в 1859 году. Вот посвящение, напечатанное на первой странице:
  
   Livre, qu'un vent t'emporte
   En France, où je suis né.
   L'arbre déraciné
   Donne sa feuille morte.
   (Книга, пусть ветер снесет тебя
   Во Францию, где я родился.
   Вырванное с корнем дерево
   Отдает свой поблекший лист).
  
   Книга эта написана Виктором Гюго, по его словам, для того, чтобы "выразить человечество в произведении циклическом, описать последовательно и одновременно все его проявления в истории, басне, философии, религии, науке, что все резюмируется в одном великом движении - стремлении к свету. Как бы в зеркале, одновременно и мрачном, и сияющем, показать великий образ, единичный и многообразный, мрачный и лучезарный, роковой и священный,- человека... вот какая мысль, какое честолюбие, если хотите, породило "Легенду веков"." Появление этой книги вызвало единодушный, удивленный восторг. Даже ядовитый критик Густав Планш перестал браниться, поэты же беспрекословно признали главенство Виктора Гюго. Бодлер первый выразил ему свое восхищение, и с этого времени между ними завязались постоянные письменные отношения.
   На Гернсее Виктор Гюго закончил "Отверженных" ("Les Misérables"). Он начал этот роман еще до 1848 года, но политические обстоятельства принудили его на время оставить работу. Книга вышла длиннее, нежели он сначала предполагал. В 1862 году она появилась в печати одновременно в Париже, Брюсселе, Лейпциге, Лондоне, Милане, Мадриде, Роттердаме, Варшаве, Пеште и Рио-де-Жанейро. Приводим это в доказательство величия славы поэта к тому времени. Первое парижское издание в 7 тысяч экземпляров разошлось в два дня. К счастью, набор был сохранен, и через две недели уже вышло второе издание. Брюссельское издание разошлось в двенадцати тысячах экземпляров, лейпцигское - в трех тысячах. Переводы - между прочим, и на японском языке,- появились тиражом в 26 тысяч экземпляров, не считая подделок и двух иллюстрированных изданий.
   Такой беспримерный успех объясняется тем, что талант Виктора Гюго в "Отверженных" достиг высшей степени своего развития, и что он в эту защиту несчастных вложил высоко разумную и горячую любовь к народу, неистощимую доброту, глубокое знание - одним словом, всю свою душу. Философия этого прекрасного творения высказана в нескольких строках предисловия.
   Когда роман появился во Франции, критика надолго и серьезно занялась им. Интересно, как отнесся к нему Ламартин в своем "Курсе литературы". Заявив, что он в восторге от художественности картин, он высказал неодобрение направлению автора, прибавляя, что ему вообще антипатична радикальная критика общества, ибо общество священно как явление необходимое, хотя и несовершенное, будучи создано человеком. Далее он говорит, что если напишет критический отзыв об "Отверженных", то сделает это под влиянием своего глубокого уважения к автору как человеку, как другу, как блестящему таланту, как гению,- и что он с тем же уважением отнесется к его гениальной эпопее; сознаваясь, что он восхищается "Отверженными" в смысле талантливости, он сетует, что ему придется ратовать против основной мысли романа, и боится, что, откровенно высказывая свое мнение, невольно может оскорбить автора и обесценить его произведение. Поэтому, замечает он в заключение, он не скажет ни слова о книге, пока сам Виктор Гюго не разрешит ему выразить печатно и восхищение, и неодобрение, которые вызваны в его душе "Отверженными".
   Виктор Гюго отвечал Ламартину, давая ему полную свободу относиться к его творению как ему угодно. Между прочим, он говорит: "Если то, что идеально,- в то же время и радикально,- то да, я радикал; да, во всех направлениях я понимаю, желаю и призываю - лучшее... Да, общество, допускающее нищету, да, человечество, допускающее войну, кажутся мне обществом, человечеством - низшим, а я жажду общества, человечества - высшего. Я хочу, чтобы всякий человек был собственником и ни один - господином.
   Насколько человеку дано хотеть, я хочу уничтожить неумолимость судеб, созданных человеком; я осуждаю рабство, изгоняю нищету, поучаю невежество, лечу болезнь, освещаю ночь, ненавижу ненависть... Вот моя исповедь, и вот почему я написал "Отверженных".
   По моей мысли "Отверженные" - не что иное, как книга, основанная на братстве и признающая конечной целью человечества прогресс".
   После этого Ламартин решился высказать свое мнение и поведать миру, в чем именно заключается истина. В нескончаемом разговоре с каторжником Батистеном он стремится доказать, что "Отверженных" можно назвать "Преступниками", "Негодяями", "Ленивцами"; что хорошим было бы заглавие "Эпопея канальства" или же: "Человек, идущий против своего века". Он утверждает, что Виктор Гюго - болезненно чувствительный мечтатель, и, при этом удобном случае, с величайшею строгостью произносит приговор не только ему, но и Платону, Жан-Жаку Руссо, С.-Симону и Прудону. Наконец, он излагает свои собственные идеалы, причем оказывается, что, по его мнению, на земле человечество совершенствоваться не способно. Оно может возродиться только на небесах; там люди будут уже не людьми, а существами высшими, там не будет непостоянства, невежества, страстей, слабостей, болезней, нищеты и смерти...
   Но, признавая, что человечество грешно и общество дурно, Ламартин в то же время не допускает, чтобы Виктор Гюго имел право указывать на их дурные стороны, и глубоко возмущается при мысли, что кто-нибудь может верить в земной прогресс рода людского. Он называет стремление к безграничному идеалу "антисоциальной мечтою" и признается, что преклоняется "перед силою вещей", то есть "перед обществом, этим великим завершившимся фактом веков, как он есть". Для него Виктор Гюго "утопист", а такие люди опаснее негодяев, потому что к ним относятся без недоверия. Критика оканчивается следующими словами: ""Отверженные" - книга чрезвычайно опасная, не только потому, что внушает слишком много опасений счастливым, но и потому, что дает слишком много надежд несчастным".
   Мы видим, что у Виктора Гюго другие идеалы: он не хочет, чтобы человечество страдало вечно,- он верит, что оно способно совершенствоваться, он принимает в расчет делаемые в этом направлении попытки.
   Но поэт не только в своих творениях ратовал за несчастных, он и лично делал им добро. Так, например, с 1861 года на Гернсее матери приводили к нему еженедельно бедных детей, которым давали сытный обед в "Готвиль-Хаузе". Сначала их было восемь, потом - пятнадцать, потом - двадцать два и, наконец,- сорок. Их кормили ростбифом и поили вином. Поэт, его семья и слуги угощали их. На Рождество устраивалась елка с раздачей игрушек, одежды и лакомств. Мало-помалу обычай давать бедным детям еженедельный сытный обед распространился на острове и затем проник в Англию. В Лондоне для этой цели даже построили большое помещение. "Таймс" заявило, что здоровье детей в "Школе оборванцев" в Вестминстере значительно улучшилось с тех пор, как их хоть раз в неделю стали кормить сытно и вкусно.
   В связи с выходом "Отверженных" издатели книги, Лакруа и Вербокгофен, устроили в Брюсселе торжественный банкет в честь автора. Участниками его были все лучшие представители литературы и прессы в Европе. Виктор Гюго занимал почетное место; справа от него сидел брюссельский бургомистр, слева - председатель парламента. Обед этот, торжественно данный изгнаннику, был понят как протест против империи. В конце его французские литераторы произнесли несколько сочувственных речей, адресованных Виктору Гюго, на которые тронутый этим поэт отвечал:
   "Одиннадцать лет тому назад вы видели отъезд (из Франции) человека почти молодого -теперь вы видите старика. Цвет волос изменился, сердце - нет; благодарю вас за то, что вы здесь: я глубоко растроган этим. Мне кажется, что среди вас я дышу родным воздухом; мне кажется, что каждый из вас принес мне с собою частичку Франции; мне кажется, что из всех ваших душ изливается нечто прекрасное, величественное и лучезарное, и что это - улыбка родины"...
  
  

Глава IV

Борьба В. Гюго со смертной казнью.- Семейная жизнь поэта.- Путешествие по Зеландии.- Окончание начатых в изгнании литературных трудов.- "Труженики моря".- Появление драм поэта на французских сценах.- Отказ В. Гюго от льгот, дарованных амнистиями Наполеона III.- Смерть г-жи Гюго.

   Являясь в течение всей своей жизни защитником угнетенных, Виктор Гюго горячо ратовал и против смертной казни; он всегда с ужасом и отвращением относился к ней. Уже в 1829 году, пораженный казнью отцеубийцы Жана Мартена, он написал "Последний день осужденного" ("Le dernier jour d'un condamné"), появившийся в печати без подписи автора; некоторые критики даже приписывали брошюру какому-нибудь англичанину или американцу. В этом глубоком философском этюде разобраны одна за другою все физические и нравственные пытки, которые непосредственно предшествуют казни. Во взволнованном предисловии, добавленном к брошюре в 1832 году, он говорит:
   "Автор намеревался изложить здесь - и ему хочется, чтобы потомство именно так и поняло его творение,- не специальную защиту того или другого преступника лично, что всегда легко и всегда проходит бесследно, а общую и вечную защиту всех настоящих и будущих преступников, т.е. великий вопрос общечеловеческого права, защищаемый перед обществом... вопрос о жизни и смерти, открытый, обнаженный, освобожденный от звучных ухищрений юриспруденции, беспощадно выставленный на свет именно там, где нужно, чтобы он был, и где он действительно на своем настоящем месте,- месте, внушающем ужас,- не в суде, но у плахи,- не пред судьею, а перед палачом".
   В 1834 году Виктор Гюго написал "Клод Гё" ("Claude Gueux"), который появился сначала в "Парижском обозрении", издававшемся под редакцией Бюлоза. Это случилось через два года после того, как был казнен Клод Гё, о помиловании которого напрасно хлопотал поэт. Этот потрясающий рассказ заканчивается следующим обращением автора к членам палаты депутатов:
   "Милостивые государи, во Франции ежегодно отрезают слишком много голов; вы теперь заняты сокращением расходов - сделайте экономию также в этом случае и назначьте больше школьных учителей... Иной убивает на большой дороге, а будучи лучше направлен, он сделался бы отличным слугою общества. Обработайте голову простолюдина, поднимите эту новину, поливайте, удобряйте, просвещайте, утилизируйте ее - и вам не представится нужды ее рубить!"
   При всяком конкретном случае Виктор Гюго протестовал против смертной казни, недостойной, по его мнению, существовать у цивилизованной нации.
   Тринадцатого мая 1839 года, в то время когда поэт присутствовал при представлении "Эсмеральды", он узнал, что Барбес приговорен к смертной казни за поднятое им восстание. Виктор Гюго тотчас отправился в фойе артистов и написал обращение в стихах к Людовику-Филиппу, где, намекая на смерть принцессы Марии и рождение графа Парижского, говорит:
  
   Par votre ange envolée ainsi qu'une colombe!
   Par ce royal enfant, doux et frêle roseau!
   Grâce encore une fois! Grâce au nom de la tombe!
   Grâce au nom du berceau!
   (Во имя Вашего ангела, улетевшего, подобно горлице!
   Во имя царственного дитяти, слабого и нежного, как былинка!
   Молю еще раз о прощении! Молю во имя могилы!
   Молю во имя колыбели!)
  
   Король, отказавший в помиловании Барбеса герцогу и герцогине Орлеанским, внял мольбе поэта и тотчас ответил ему:
   "Исполняю Вашу просьбу о помиловании; мне остается только выпросить жизнь Барбеса у моих министров".
   Министры также пощадили Барбеса.
   Людовик-Филипп, сам от всей души ненавидевший смертную казнь, сказал Виктору Гюго, возводя его в звание пэра:
   "Титул пэра Франции, самый высокий в нашей политической иерархии,- это награда вашему гению. Но я хочу сказать вам всю мою мысль: в особенности я желаю наградить вас сегодня за вашу столь прекрасную, столь постоянную борьбу против смертной казни".
   В 1848 году Виктор Гюго продолжал ту же борьбу в Учредительном собрании.
   "Смертная казнь,- говорил он,- есть отличительный и верный признак варварства. Везде, где злоупотребляют смертною казнью, преобладает варварство,- там же, где смертная казнь редка, господствует цивилизация... В заголовке вашей конституции вы пишете: "В присутствии Господа"... и вы хотите начать с того, чтобы отнять у Бога его неотъемлемое право даровать жизнь и прекращать ее"... Далее он прямо требует уничтожения эшафота.
   Это предложение было отвергнуто собранием на заседании восемнадцатого сентября.
   Сын поэта, Шарль Гюго, защищавший в прессе идеи отца, был даже приговорен к шестимесячному тюремному заключению за одну из своих статей против смертной казни. Ему не помогли ни красноречивая защита отца, ни протест всей либеральной прессы, и он должен был отсидеть назначенный срок.
   В изгнании Виктор Гюго оставался тем же противником казней. В защиту прав человека на жизнь им написаны сотни высоко красноречивых страниц. В числе их те, в которых речь идет о Джоне Брауне, они особенно трогательны.
   В 1859 году в Америке казнили Джона Брауна, весьма почтенного и глубоко религиозного человека, и вот за что: он посвятил всю свою жизнь уничтожению рабства. "Его великое сердце,- по выражению его вдовы,- страдало от страданий рабов". Он принял участие в войне за освобождение негров. Два его сына были убиты. Сам он, весь израненный и обессиленный потерею крови, был взят в плен южанами. На матраце, сквозь который протекала кровь из его неперевязанных ран, его принесли в суд, состоявший из рабовладельцев. Со спокойствием мученика за правду выслушал пленник свой смертный приговор. В Европе разнесся слух, что казнь отсрочена. Тогда снова на весь мир раздался голос Виктора Гюго, пытавшегося спасти жизнь приговоренного аболициониста; между прочим он говорит, что хотя не отнимает у натуралистов права рассуждать о том, было или нет несколько Адамов, но со своей стороны убежден, что существует один только отец, именно Создатель... Заключая отсюда, что все люди братья, он обращается к американским гражданам, как к братьям:
   "Берегитесь,- восклицает он,- чтобы убийство Брауна не было с точки зрения политической непоправимою ошибкою, которая пошатнет американскую демократию.
   С точки же зрения нравственной, кажется, будто часть умственного света померкнет в человечестве, что затемнится понятие о справедливом и несправедливом в тот момент, когда "свобода" убьет "освобождение".
   Далее он молит о помиловании Джона Брауна и заканчивает следующими словами: "Да, пусть Америка знает, пусть она поймет, что есть нечто более ужасное, чем убийство Авеля Каином,- именно - убийство Спартака Вашингтоном".
   Северные Штаты взволновались: граждане собирали митинги, манифестации, молились в церквах, надеясь заставить этим южан пощадить Джона Брауна. Но Вирджиния осталась неумолимой, и умирающий пленник ее был повешен; к виселице его вел Уилкс Бутс, впоследствии убийца президента Линкольна. Виктор Гюго предложил следующую надгробную надпись для Джона Брауна: "Pro Christo, sicut Christus" ("За Христа, как Христос").
   Не всегда следовали отказы на бесчисленные просьбы Виктора Гюго о помиловании.
   Непрестанная борьба его за право человека на жизнь доставляла ему иногда глубоко отрадные впечатления. Когда в 1862 году Учредительное собрание Женевского кантона пересматривало свою конституцию и вотировало сохранение смертной казни, Виктор Гюго написал письмо женевцам, и она была уничтожена, несмотря на сильную оппозицию католической партии. В 1865 году он поддерживал членов Центрального Итальянского комитета, учрежденного для отмены смертной казни.
   В 1867 году он получил следующее письмо от одного португальского дворянина:
   "...Гуманность одержала огромную победу. Учитель! Ваш голос, всегда раздающийся там, где нужно защищать великие принципы или осветить великую идею,- Ваш голос достиг и сюда; наши сердца услышали его, и великое дело совершилось: обе палаты нашего парламента вотировали отмену смертной казни".
   Молодой король Луис Португальский подписал постановление об этом перед своею поездкою на парижскую Всемирную выставку.
   В течение своей жизни Виктор Гюго собрал значительный материал для книги, которую хотел озаглавить: "Дело о смертной казни" ("Le Dossier de la peine de Mort"). Материал этот остается только расположить по порядку. Неуклонно следуя внушениям совести, поэт под конец жизни получал нравственное удовлетворение не только от своей борьбы против казней. Многие из его противников со временем становились его почитателями. Даже джерсейцы, когда-то изгнавшие его, не могли не отдать ему справедливости. Восемнадцатого июня 1860 года на всем острове замечалось необыкновенное оживление. Стены домов были покрыты афишами, где стояло: "Виктор Гюго прибыл". Жители упросили поэта приехать к ним и произнести речь в пользу подписки на сбор средств для Гарибальди, борющегося за освобождение Италии. Виктор Гюго согласился и в присутствии бесчисленной толпы народа сказал блестящую речь. Исполнение просьбы джерсейцев было единственным "мщением" его за свое изгнание с острова.
   Семейная жизнь поэта оставалась покойною и счастливою, за исключением того горя, которое человеку приходится испытывать вследствие болезни близких или потери их.
   В 1866

Другие авторы
  • Арватов Борис Игнатьевич
  • Губер Петр Константинович
  • Колычев Е. А.
  • Гретман Августа Федоровна
  • Мальтбрюн
  • Плещеев Алексей Николаевич
  • Жиркевич Александр Владимирович
  • Гиппиус Владимир Васильевич
  • Тургенев Андрей Иванович
  • Фиолетов Анатолий Васильевич
  • Другие произведения
  • Лажечников Иван Иванович - И. И. Лажечников: биобиблиографическая справка
  • Боткин Василий Петрович - А. Звигильский. Творческая история "Писем об Испании" и отзывы о них современников
  • Короленко Владимир Галактионович - Письмо в редакцию
  • Шекспир Вильям - Усмирение строптивой
  • Тредиаковский Василий Кириллович - Л. Тимофеев. Василий Кириллович Тредиаковский
  • Шекспир Вильям - Два знатных родича
  • Хомяков Алексей Степанович - Н. Бердяев. Алексей Степанович Хомяков
  • Веневитинов Дмитрий Владимирович - Стихотворения
  • Жаколио Луи - Питкернское преступление
  • Батюшков Федор Дмитриевич - Сон в Иванову ночь (Шекспира)
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
    Просмотров: 362 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа