Главная » Книги

Веселовский Алексей Николаевич - Мольер

Веселовский Алексей Николаевич - Мольер


1 2 3 4

  
  
   Мольер. Полное собрание сочинений в одном томе. / Пер. с фр.- М.: "Издательство АЛЬФА-КНИГА", 2009. (Полное собрание в одном томе).
  
   В старинном наряде, связанная обличением своим с давно умершим бытом, нравами, устоями, духом допотопного, дореволюционного порядка, в литературных своих основах как будто солидарная с ископаемой школой классического формализма, мольеровская комедия переживает во всеобщем сочувствии третье столетие. Расширяя свое влияние на все культурное человечество, покоряя себе после литератур Европы и Америки театр Востока, Японии, Турции, арабскую народную комедию, она исполняет призвание творений общечеловеческих, сущностью своею вечно и всем понятных, способных соединить вокруг себя, своих нравственных и общественных идеалов, в тех же мыслях, запросах и чувствах, необозримую массу людей. Раскрыть основы этой комедии, освободить социально-художественный подвиг Мольера и накопленные им сокровища смеха от старозаветных оков классицизма и преданий о золотом веке барской культуры и ввести их в круг развития всемирной комедии стало теперь, на большом историческом отдалении, с добытой опытом вольностью суждений и оценок, главной задачей изучения мольеровского творчества. Но, неразрывно связанное в своей эволюции с личной судьбой писателя, отражая в себе все ее изгибы, переходы, кризисы, весь рост мысли, весь ход вынесенной борьбы, от первых столкновений с действительностью до открытой войны с нею, это творчество поддается исчерпывающему изучению в постоянном параллелизме с фактами биографии, в такой же степени освобожденной от застарелого, украшенного легендами и идолопоклонством, толкования. Перед таким поздним потомством, как поколения двадцатого века, и комедия, и сам комик, в двойственном его призвании носителя смеха и веселья, и обличителя, мыслителя, моралиста, должны предстать в истинном освещении.
   Обширная литература, объяснительная и биографическая, посвященная Мольеру, призвана была казалось бы на протяжении веков содействовать этой цели. Но благоговение перед недосягаемым и неоспоримым величием писателя классического слишком долго было господствующим тоном объяснителей, а красивое баснословие, передававшееся из одного столетия в другое, покрыло у биографов подлинную жизнь Мольера сетью небывальщины. Лишь в тридцатых годах прошлого века это молитвенное и баснотворческое отношение стало заменяться (во Франции) попытками свободно-критического разбора произведений в художественном, философском, бытовом отношении, исследованиями источников, сравнительно-литературными наблюдениями, существенными у Мольера при сложном, междуплеменном фоне его комических сюжетов и типов, анализом и широкой проверкой биографического материала. К концу девятнадцатого века это направление не только окрепло, но сложилось в критическую школу, сгруппировавшую много сил в науке Франции, Германии, Англии, и своими приемами и задачами напоминавшую такие современные явления, как новые течения шекспирологии, гётеанство, дантофильство.
   Один из преемников и учеников Мольера, Дюфрени, сопоставляя в своей комедии "Le Nêgligent", девятнадцать лет спустя после смерти великого комика приверженцев и противников его, назвал первых "мольеристами". Этот неологизм, когда-то непринужденно вылившийся, вошел в наше время в обиход французского языка и в терминологию словесности. Когда вторая столетняя годовщина кончины Мольера (1873) вызвала дружный прилив изучения его жизни и писательской работы, за новой критической школой закрепилось - словно название литературного прихода - имя мольеризма. С необыкновенным рвением и энергической затратой сил деятели ее отдались пересмотру традиционного запаса, новым разведкам, изданию документов, извлеченных из архивных тайников Парижа и французской провинции, в которой прошло художественное ученичество писателя, и всех памятников сценической литературы XVII века, имеющих какое-либо отношение к Мольеру, изучали историю текста его пьес, вскрывали родословную его сюжетов и характеров, исследовали его общественные, личные, литературные отношения. Располагая основанными для объединения этих работ журналами и ценною Collection molièresque, выставив в центре своей армии монументальное, с дремучими лесами комментариев, одиннадцатитомное издание произведений, увенчанное обширной биографией, трудом P. Mesnard'a (в серии "Grands êcrivains de la France"), мольеризм семидесятых - девяностых годов действительно произвел переворот в области мольероведения. Он не уберегся от крайностей, вдаваясь в кропотливо-детальное расследование и изучение мельчайших вопросов жизни и творчества, порою священнодействуя не хуже своих предшественников, вызывая упреки в желании заменить прежний культ новой "мольеровской религией", - сходные с теми, что возбуждало не раз в наше время в Германии гётевское жречество, навстречу которому неслись недовольные клики: "Göthe und kein Ende!" Но существенное значение мольеризма от этого не пострадало. Усиленный прибой изысканий и объяснений со временем схлынул, страстное перепроизводство сменилось более спокойным, объективным течением, пришла пора сводов и обобщений того, что действительно завоевано было научным движением, стало возможным возведение на этой основе нового, надежного здания, - в роде тех примечательных опытов, которые сделали в последние годы Eugène Rigal в своем двухтомном "Molière", Абель Лефран в курсе "О Мольере, его жизни и сочинениях", который он в течение трех лет читал в Collège de France, несколько немецких и английских биографов.
   Так намечается и наш путь. Он совпадет с новым, свободным течением. Независимость от какой бы то ни было касты, вера лишь в реальные, надежные ценности, историко-литературный и общественный захват, среди которого должен ярче выступить подлинный образ писателя, пусть служат лозунгом.
  

---

  
   Париж накануне Фронды, центр, сердцевина старого города, quartier des Halles, кипящий жизнью простого народа и в то же время близкий от барского жилья, пролетарский и торговый, народный и буржуазный, смежный и с хоромами Лувра, и с пестрым гамом Pont-Neuf, где стон стоял от разношерстной толпы проходимцев, скоморохов, всякого гулящего люда, - трудовая обстановка торгующего мещанства, - такова среда, в которой родился у обойщика-декоратора Жана Поклена и жены его, урожденной Мари Крессэ, первый сын их, получивший при крещении имя Жана-Батиста. Это было или в последних числах 1621 или в начале января 1622 года. Единственная хронологическая опора - акт крещения, помеченный 15 января 1622 года. Давно, еще в начале девятнадцатого века, снесен был дом, где родился писатель; стоял он, по всей вероятности, там, где на углу rue St. Honorê и улицы Des Petites Etuves, под No 96 возвышается новый дом обычной, пошлой "гражданской" архитектуры. Обрез родового дома был очень своеобразен; снизу доверху его украшало резное по камню изображение апельсинного дерева, на которое взобрались мартышки, срывают с него плоды и сбрасывают их вниз старой, заслуженной обезьяне; оттого прозвали этот дом la maison du singe. Неистощимые в нападках и издевательствах над Мольером современные ему противники выставляли пренебрежительно на вид, что, переимчивый в подражаниях и гримасах, как актер и комик-писатель, он и в жизнь вступил под покровом обезьяньего кривлянья, рабски повторяющего людские ужимки. Друзья его и сам он, внесший впоследствии в самодельный герб свой вместе с эмблемой нескольких зеркал, в которых отражается настоящая действительность, и старых своих приятельниц-обезьянок, как носительниц их, видели в том лишь верное предсказание.
   О старшем поколении и родителях Жана-Батиста, с их влиянием на судьбу его в раннюю пору, говорят правдоподобные предания, несколько фактических, деловых данных, - прежде говорил ряд романически затейливых вымыслов. Проследить наследственность передачи, развитие психических задатков здесь нелегко. Судьба неравномерно одарила родителей. Перевес дарований и культурных влечений, несомненно, был на стороне матери и восходящей линии ее семьи. Дед мальчика, вышедший из той же трудовой среды, из того же ремесленного цеха, горячо любивший дочь свою, передал ей заботливость о душевном развитии, уважение к знанию, мягкость и человечность приемов. Ими умеряла она, молодая, красивая, изящная, влечения и склонности мужа, работящего мастерового, с сильно выраженной жаждой наживы и обогащения, со скопидомством, переходившим в скупость, с преданностью интересам своей фирмы, для которой он готовил в сыне прежде всего преемника и продолжателя, с слабыми культурными вкусами и преданностью трезвой реальности. К нему перешло от брата почетное и выгодное для ремесленника звание придворного обойщика, затем добыл он себе и другой придаток - титул личного королевского служителя. И при мещанском имени Поклена выстроилось длинное и звонкое наименование "Tapissier, valet de chambre du Roi" - благодать, которая со временем должна была перейти к сыну.
   В этой семье светлая, жизнерадостная личность старика Крессэ, баловника-деда, заметно выделяется. В нем била живая народная струя; любитель книги, образованности, он в то же время сочувственно откликался на все, в чем сказывалась народная старина с ее обычаями, зрелищами. Торгуя ли в шатрах ярмарки у St. Germain des Prês, у себя ли в деревенском затишье St. Ouen, куда зять привозил по временам всю семью, на парижских ли площадях, на берегу Сены или в сутолоке у Нового Моста, он замешивался в толпу, любил ее старые увеселения, пережиток вольных времен, потешников, хранителей бойкого, ничем не обузданного фарса, буффонов, чьи имена, окруженные великой популярностью, доселе памятны с их сценическими прозвищами в истории свободной сатиры, любил все, в чем проявлялась не стесненная еще, не сдавленная народность, в особенности увлекаясь лицедейством, сценизмом всякого рода, - и передал эту черту внуку. Он рано стал водить его с собой и на уличные представления фарсов и балаганные игры, а на более утонченные, облагороженные спектакли постоянных, организованных трупп. Придворные отношения зятя открывали перед ним, даже в скромных, дальних местах королевского театра, доступ к высшему, до чего могло тогда достигать французское сценическое искусство, и перед мальчиком, особенно увлекавшимся, говорят, народною комедиею, рано стал раскрываться во всей своей пестроте и разнообразии мир сцены. Баловство, беззаботность первой детской поры, согретой лаской матери и деда, не подлежат сомнению. Десять лет длилась эта пора. Начальное ученье в приходской школе - единственный пока воспитательный прием родителей - не могло стеснить детского приволья.
   Смерть матери положила ему конец. Предоставленный себе, почти ничем не смягчаемый, отец отдался своим коренным влечениям. Овдовев, он попытался утаить значительную сумму денег, лично принадлежавшую его жене; год спустя он снова женился, из расчета. В дом вошло новое лицо, Catherine Fleurette. Предание присвоило ей, без надежного основания, резкие черты обычного типа злой мачехи. Следов ее тирании или гнета нельзя найти. В короткий срок ее замужества (всего три года) мальчик мог, конечно, не раз испытать печальные последствия происшедшей перемены, холодность или равнодушие чужого человека. Если допустить, что в наиболее отталкивающем характере мачехи в мольеровском театре - Белине в "Мнимом больном", вспомнились личные черты второй жены отца, то мщение и казнь очень запоздали, проявившись несколько десятков лет спустя в предсмертной пьесе Мольера. На страже судьбы мальчика стоял его дед, Louis Cressê, сумевший сохранить авторитет и влияние. Отец, верный своему деловому плану, стал обучать Жана-Батиста своему ремеслу и торговле, и образование его могло ограничиться элементарной школой. Дед, сам maotretapissier, не мог ничего иметь против ремесленного обучения, но настаивал на соединении его с основательным средним образованием. Так сказалось различие между трудовиком Покленом и выходцем из семьи, в боковых ветвях которой (с мужской и женской стороны) бывали и музыканты (Mazuel), и доктора, и нотариусы. Крессэ достиг цели, и любимый внук (необыкновенно напоминавший, говорят, черты умершей матери) получил необычное в его среде образование в Collège de Clermont.
   В огромной толпе учеников (более двух тысяч живущих в колледже и экстернов), которая наполняла эту, выдававшуюся тогда, школу, вмещая в себе и мещанскую молодежь, и детей знати, сохранявших и тут свое привилегированное положение (вроде принца Конти, впоследствии из покровителя мольеровской провинциальной труппы превратившегося в изуверного противника и обличителя театра), показалась характерная, умная головка смышленого, наблюдательного, алчного к знаниям мальчика. Целых пять лет не расставался он с своим колледжем. Во главе его стояли иезуиты. Соперничая с ученостью янсенистского Пор-Рояля, они обставили дело преподавания с привычным им внешним блеском. Языки и литература древнего мира занимали почетное место; в стенах школы ученики обязаны были даже говорить по-латыни. На школьной сцене (обычной спутнице иезуитской педагогии) ставились пьесы Теренция, Сенеки. В изучении родной речи и литературы царил формализм, и Мольер осмеял потом его приемы, вспомнив свою школьную старину в уроке грамматики, введенном в "Мещанина-дворянина" {Объяснение метода преподавания языка дано в поэме иезуита Jean Lucas, "Actio oratoris, seu de gestu et voce libri duo", 1675; автор говорит, что он усвоил эти приемы у своих учителей в Collège de Clermont. Сравн. статью A. Gazier, Revue internationale de l'enseignement, 1904.}. История, философия, естественные науки - предметы, сильно привлекавшие молодой ум, - испытывали такой же гнет педантизма и богословской предвзятости. Богатые данные для осмеяния праздного, мертвого философствования даны были будущему комику его школой. И все же он, ставший со временем в первых рядах свободомыслия семнадцатого века, этого предвестия энциклопедизма, был, подобно Вольтеру, учеником иезуитов. Чтение, настойчивое самообразование, общение с деятелями de la libre pensêe, опыт жизни далеко увели его и освободили от многих сторон того запаса знаний, которым снабдила его школа. Существенным результатом пребывания в ней осталось знание Древнего мира и творчества, в особенности драмы. Если коллегия не сделала Поклена тем "fort bon humaniste", которого хотел видеть в нем его первый биограф Ла-Гранж, то он, все же свободно обращаясь к первоисточникам, мог впоследствии пользоваться памятниками римской литературы, являться учеником и продолжателем римских комиков; находя отзвук своим натурфилософским влечениям у Лукреция, он мог среди разгара сценической деятельности предпринять перевод его глубокомысленной поэмы о "сущности вещей" (De Rerum Natura), переработанный отрывок которого сохранился в "Мизантропе" {Он известен был переводчику Лукреция в XVII веке аббату Де Мароллю, который с большим сочувствием отзывался о нем в своих предисловиях. В новейшее время случайно сделана была находка еще одного отрывка мольеровского перевода.}.
   Но школьные же отношения подготовили, правда негласным, нелегальным путем, тот коренной поворот в развитии Поклена, которого не могло бы ему дать ни одно из современных училищ, - ценную, живительную выправку свободной мысли, выработку высоко поднятой идеи долга и нравственной силы, выделяющую его из заурядного уровня воспитания современных ему писателей и деятелей сцены. Сближение с одним из школьных товарищей, Шапеллем, привело к примечательному философскому эпилогу мольеровской образовательной поры. На пути его является отец Шапелля, человек богатый и сановитый, maître des comptes, Люиллье, по вкусам и сочувствиям примыкавший, как дилетант, к немногочисленному кругу отрицателей господствующих нравственных, философских, религиозных учений, в котором хранились и развивались заветы великого XVI века и вождей его мысли. К тем людям, что слыли в современном обществе, пугливо сторонившемся от ересей и новшеств, под прозвищем libertins, которое применялось тогда и к сторонникам распущенности нравов и утонченного разврата. В своих сношениях с этими вольнодумцами типа Ларошфуко или Ламот Ле Вайэ он с особым сочувствием относился к заканчивавшему в Париже после многих странствий и злоключений свою треволненную жизнь независимого мыслителя философу-астроному провансальцу Пьеру Гассенди из среды мелкого приходского духовенства и провинциальной семинарской учености (во время его профессуры в Эксе), вырвавшемуся на свободу, подняв восстание против Аристотеля, выдерживая ряд споров с Декартом, вызывая к новой жизни учение Эпикура, искаженное ложными, односторонними толкованиями. Нравственная сила, выполнение идеи долга были основой его практической мудрости; культу чувственного благополучия и неограниченности плотских влечений, мнимой сущности эпикурейства он противопоставил свободу развития человеческой природы, признание ее законов и требований, прав точного знания. Не создав самостоятельной системы, но сильный и в высокой степени пригодный в критической и освободительной работе мысли, он шел вместе с передовыми учителями и "мучениками науки", поддерживая сношения с Галилеем, лично сблизившись с Кампанеллой в Париже, где, гонимый в отечестве, он нашел убежище после многолетнего заточения. Безупречно чистым в личной жизни, светлым в сознании своей нравственной правоты выступает Гассенди во всех достоверных отзывах и оценках. Его речь, живая, образная, порой сверкавшая остроумием и иронией, когда содержанием ее была критика застарелых заблуждений ума, увлекала, чаровала.
   На нем остановил свой выбор Люиллье, когда задумал завершить воспитание побочного своего сына, Шапелля, после иезуитской школы, недостатки которой были ему понятны. Он организовал правильное, последовательное преподавание Гассенди, продолжавшееся несколько лет (с 1641-го, вероятно, до 1643 года), и с тароватостью большого барина, в котором меценат соединялся с сочувствием распространителя известных идей, открыл доступ к занятиям сына ряду других лиц. Поклен был первым из них, и проповедь гассендизма, систематическое очищение и расширение усвоенного уже круга знаний, стала его последней, заключительной и важнейшей школой. С обаянием учителя соединялась в ней и солидарность молодого кружка, сошедшегося вокруг него. Возле увлекающегося, неглубокого, но с несомненным литературным дарованием Шапелля, сохранившего преданность Мольеру на всю жизнь, надежного его друга в самый тяжелый ее период, стояли другие его товарищи по колледжу: Франсуа Бернье, очень талантливый, не покидавший никогда занятий умозрением, впоследствии врач и известный путешественник по Востоку, в особенности Индии, где он долго жил при Великом Моголе, Эно; наконец, старший всех годами, уже офицер гвардии, занявший молву своими эксцентричными похождениями, шумливый, горячий и остроумный Сирано де Бержерак, оставивший свои родомонтады и поединки, чтоб внимать речам учителя и склониться перед его проповедью. Тесно сплотились они вокруг Гассенди, нравственный и умственный рост их происходил под его влиянием, и навсегда унесли они его с собою в жизнь. Бернье и в персидских и индийских дебрях молился старым богам, в переписке оттуда являясь неизменным приверженцем воспитавшей его доктрины, и в 1678 г. издал свод учения Гассенди. Сирано покинул легкий и задорный склад насмешливых и карикатурных шалостей своей молодости вроде фарса "Le pêdant jouê", в который, по преданию, сделал свой вклад Мольер, ссудив его различными чертами из знакомого ему мира школьного педантизма, - чтоб в аллегорической "Истории государств луны и солнца", вошедшей в обширную вселенскую литературу утопий, выразить свои философские и социальные требования. Даже Шапелль, в котором жизнерадостная чувственность, озабочивавшая отца и приведшая к приглашению Гассенди, как педагога-возродителя, взяла было снова верх, одумался и навсегда пошел по правому пути. А Поклен! Под сильным воздействием ума глубокого и независимого в нем все шире развивалась та склонность к умозрению, свободно изучающему и объясняющему жизнь, ее основы, ее судьбы, которая сделала писателя комического "созерцателем", как метко назвал его долго и внимательно его наблюдавший Буало. Строгое, требовательное отношение к миру нравственному, взгляд на цель жизни, как на самоотверженный подвиг, на призвание писателя, как на общественное служение, защита прав разума, опыта, внушений природы, все мировоззрение, одухотворявшее впоследствии лучшую и важнейшую часть его деятельности, вся проповедь положительных лиц, глашатаев его убеждений, с Клеантом и Альцестом во главе, были заложены в общении с философом - учителем жизни. Но и часто возвращающиеся в комедиях насмешки над ложным, праздным направлением в философии: уродливые типы схоластиков, сцены яростного спора перипатетика и пиррониста (в "Браке поневоле"), остроумный пересмотр школ и нападки на Декарта в "Ученых женщинах", сопоставление сганарелевской философии здравого смысла с дерзко-смелой и все же блестящей философией неверия Дон-Жуана, служили отражением умозрительной работы, возбужденной Гассенди.
   Необычное в его быту развитие юноши подвинулось еще вперед после философского искуса у мыслителя-вольнодумца, когда углублено было юридическим образованием. Остается неясным, какие причины вызвали этот новый культурный поворот, - сказалось ли снова влияние старшего, развитого поколения Крессэ на отца, для которого, с его планами делового ремесленного успеха фирмы, бесполезно было открывать перед сыном будущность судьи или адвоката, - но Жан-Батист прослушал юридический курс в Орлеане, выдержал испытание, добыл себе степень licenciê en droit. Он сохранил навсегда в памяти тонкости старой судебной процедуры, знание быта и строя судов, вводя разнообразные черты их в свои комедии: "Скапена", "Пурсоньяка", "Школу жен", даже "Мнимого больного".
   Вступая так в жизнь, он мог стать латинистом, философом, законником, но ничто не влекло его к ремеслу, не связывало с ним. Если достоверно предание, приписавшее отцу мысль приохотить юношу к деловой работе, устроив посылку его вместо себя ко двору, отбывать очередную повинность du tapissier du roi, когда в 1643 году Людовик XIII выехал к войскам на юг Франции и Жан-Батист провел впервые три месяца в придворной обстановке, то этот замысел не только не привел к цели, но ускорил развязку, - давно назревшее желание избавиться от постылой, навязываемой ему профессии, выйти на волю, сбросить семейные путы, властно решить самому свою судьбу. Путешествие с королем в Нарбонну, Монпелье, Безье, перекинув юношу из столицы на дальний юг, могло дать ему наглядное представление о положении страны, стать ранним прологом к его долгим кочеваниям по Франции. Во время путешествия короля не было недостатка в сильных, даже потрясающих моментах, - так грянули как гром раскрытие заговора Сен-Марса и Де-Ту и арест обоих мятежников (вычурная, романическая легенда приписала Поклену мысль укрыть их от опасности и помочь их бегству); многие черты быта, характеров, отношений могли запасть в память. Сложная, глубоко захватывающая школа жизни не мирилась с узкими рамками профессионального прозябания. Вскоре после окончания королевской поездки Жан-Батист, сделав отцу определенное и настоятельное заявление о своих намерениях, заключает с ним скрепленное нотариальным актом соглашение, отказываясь от наследственных прав на звание королевского обойщика-камердинера в пользу того из братьев, которого выберет отец, и получая взамен известную сумму, выплаченную главным образом из наследства матери, которым отец распоряжался бесконтрольно, и, по-видимому, не вполне добросовестно. Деловая почва этого договора, холодность отношений договаривающихся сторон, в которых отцовский авторитет заменился расчетливостью Гарпагона, характеризуют резко изменившееся положение вещей. Непоправимо порвались отношения. Новые запросы от жизни, ни с чем не сообразные, выбивающиеся из разумности, пристойности, намерения, заявленные сыном с вызывающим задором самоопределения, стали тому виною.
   Договор, признавая за ним право употребить деньги на известные цели, дает уже разгадку.
   Под глубоким слоем умственной работы, в которой научная и философская мысль, казалось, овладела всеми духовными силами, таилось, росло и развивалось иное влечение - от книги и умозрения в свободный мир искусства, к прелести сцены, на театральные подмостки. Рано, еще в детстве, сказалось оно. Разнообразие зрелищ от народной комедии до утонченного придворного спектакля, доступных уже подростку благодаря баловству и страстному театральству деда, порой точно умышленно проводившего чуткого, наблюдательного внука через все стадии театральной жизни Парижа, заложило основание. Ни школа, ни счастливый эпизод гассендизма не шли против этого влечения.
   Колледж своими спектаклями, не отступавшими перед вольностью староримской комедии и всегда искусно поставленными, мог только поддержать в приходящем ученике, для которого не прекращалось общение с публичной сценой, развивавшуюся в нем страсть. Гассенди не проповедовал аскетизма: в разумное пользование жизнью входило для него искусство, творчество, в диалектике его, полной остроумия, иронии, била порой струя настоящего, живого лицедейства; за ним даже значились небольшие комедии. Среди товарищей по философской дисциплине Поклен видел в Сирано де Бержераке, к которому сильно привязался, большого поклонника театра и уже искусного писателя для сцены. Все сходилось как будто для того, чтобы поддержать и развить в юноше его влечение к драме и актерскому искусству.
   Встреча и сближение с группой молодежи из разных слоев общества, предававшейся с большим рвением дилетантству, - с одной из тех трупп актеров-любителей, которые, по свидетельству современников, необыкновенно размножились тогда в Париже, указали ему путь. Юношеская любовь - первое увлечение человека, много отдавшего в жизни "страсти нежной", - оставившая долгий и глубокий след, осветила его бесповоротное решение романической прелестью. Поклен, ни в чем еще не выказавший способности служить сцене пером своим, совершенно бездеятельный как писатель и грезивший только об артистических подвигах, становится, к негодованию отца и родни, профессиональным актером.
   Трудно выяснить, где перед ним впервые предстала в блеске красоты, энергии, боевой смелости, с которой она пробивала себе путь, уже пожившая, знавшая и счастливые дни, и немало невзгод, но неустрашимая его первая подруга Мадлена Бежар. Было ли это во время его поездки на юг, и встретил ли он ее в Ниме или его окрестностях актрисой кочующей труппы, или судьба свела их в Париже, где Мадлена после настоящей сценической работы стала душой небольшого любительского кружка, надеясь при его помощи добиться собственной сцены? Но она увлекла, околдовала его, как многих до него, и главного из ее поклонников, богатого провинциального дворянина графа де Модэна, оставившего ради нее семью свою, прожившего с Мадленой чуть не все состояние, верного ей и вдали, среди беспокойных кочеваний в погоне за удачей по Европе, - наконец, отца ее дочери. Ничто, даже слишком явный след былой связи, не остановило Поклена, и он ушел туда, куда манило и влекло его не только искусство, но и счастье.
   Семья Бежаров, вскоре обступившая его и тесно связанная со всей его ранней актерской судьбой, была вся заражена страстью к театру. У старого отца, пристава в главном управлении лесами и водами, и сын Жозеф, и дочери Мадлена и Женевьева ушли на сцену. Они составили ядро той ассоциации, в которую вступил Поклей, решив перейти вместе с своими товарищами от дилетантства к публичной деятельности. В труппу вошли кроме них и актера Denis Beys двое молодых людей из судейского мира, две девушки (Surfis и Malingre), подобно Поклену бросившие мещанскую и ремесленную среду для театра, наконец, человек уже пожилой, бывший учитель Жана-Батиста, Жорж Пинель. Предание, более красивое, чем достоверное, подобранное где-то впоследствии Перро, наделило Пинеля сначала поручением от Поклена-отца отговорить легкомысленного юношу от его замысла, а затем таким горячим влечением к сцене после бесед с юношей, что он сам последовал его примеру. Сплотившиеся десять человек образовали правильно устроенную труппу, договор или устав которой был легально скреплен 30 июня 1643 года. Она украсила свое скромное силами и скудное денежными средствами предприятие громким названием "Знаменитого" или "Достославного театра" ("Illustre Thêâtre"), которое в современном обиходе, знавшем и в театральной, и в литературной практике немало подобных титулов (пьесы Ник. Дефонтэна "L'illustre comêdien", "L'illustre Olympie", роман Скюдери "L'illustre Bassa" и т. д.), не производило эксцентрического, забавного впечатления. Мадлена являлась первенствующим лицом в труппе (договор признавал за нею право при постановке пьес выбирать себе роли). Главой был Дени Бэйс, финансовой опорой - Поклен. Осенью 1643 г. найдено было для театра помещение, служившее прежде для любимой некогда игры шарами (jeu de paume), на нынешней rue Mazarine (прежде Fossê de Nesles), на углу rue de Seine. Перестройка его затянулась на три месяца и побудила труппу выехать на время из Парижа и начать свою деятельность не в столице, а в Руане, рассчитывая на большой съезд во время ярмарки. К концу года игорное помещение превратилось в зрительную залу со скудной обстановкой, висячими пологами вместо декораций, оставлявшими в своих прорезах места для входа и выхода актеров, с незатейливыми свещницами, висевшими спереди сцены, и жестяными кенкетами, в глубине ее скупо освещавшими подмостки, с оркестром из четырех музыкантов. В этой зале спектаклем 1 января 1644 г. началась в Париже деятельность "Знаменитого театра". С нею осязательно начинается хронология артистической работы Жана-Батиста.
   Но его мещански, прозаически звучавшее фамильное имя с этой поры исчезает. Обычай принимать сценические псевдонимы распространялся все сильнее во французском театральном быту, чаще всего прибегая к благозвучным формам, Bellerose, Montfleury, допуская и замену любым именем (учитель Поклена, Жан Пинель, принял на театре прозвище La Couture). Так придумано было прославленное потом на вечные времена принадлежавшее к первой категории псевдонимов имя Мольера. Корень его нельзя раскрыть. Справки и аналогии, ставившие его в связь с подлинными именами современников, мелкого романиста начала столетия, или музыканта, или же с названиями урочищ в разных местах Франции, например, хребта Мольерских гор на юго-западе, ни к чему не приводят. Вечной славы достигло просто вымышленное сочетание слогов, гармонически звучащее с театральной рампы. Полгода спустя после открытия деятельности труппы его уже можно уследить - Мольер подписал этим именем контракт с приглашенным из Руана новым участником ассоциации, Даниэлем Маллэ, который обязывался принимать участие в спектаклях и в качестве комика, и как танцовщик.
   Скудны, отрывочны сведения об артистической стороне деятельности "Знаменитого театра". В Руане и Париже репертуар его был преимущественно трагический. Мадлена выказывала в нем силу своего дарования. Предание сохранило рассказ о потрясающем впечатлении, которое она, играя роль Эпихарисы в пьесе Тристана "Смерть Сенеки", производила, бросая в лицо Нерону слова ненависти и проклятия, сменившие былую любовь. Тристан, Дю-Риэ, Дефонтен, наконец, Корнель владели этой сценой. И Мольер, одаренный необыкновенно благодарной для комика внешностью, подвижностью мимики, гибким голосом, неистощимым разнообразием тона речи и заражающей веселостью, шел тогда по пути любимой женщины, тщетно выдвигая в своем даровании сомнительные способности трагика, сохранив заблуждение это среди долгих провинциальных своих кочеваний, во время решительного перехода своего в область комедии. И только в Париже, после неудачных попыток выступать в ролях трагических, навсегда избавился он от этой иллюзии. Из репертуара комедии можно, кажется, уследить лишь исполнение "Лжеца" Корнеля, который и как поэт страсти, пафоса, и как носитель смеха занимал и на этой скромной сцене, как в литературе и в театре большого света, первенствующее место.
   Скромна, убога была эта сцена. Публика не поддерживала предприятия товарищества, одного из многих тогда в Париже. Как вспоминали потом враги Мольера, желая и в его прошлом найти повод к насмешкам и издевательству, трудно было залучить зрителей в его театр, и, "кроме даровых гостей, актерской родни да каких-нибудь рыбаков, ни одно живое существо (nul animal vivant) не входило в его залу". В борьбе с равнодушием общества иссякали средства, падала энергия участников дела. От помещения, нанятого на три года, пришлось отказаться и заменить его другим, еще более скромным, у реки, в Port St. Paul, опять переделанным из Jeu de paume (Croix Noire). Друг Мадлены, де Модэн, состоявший в придворном штате Гастона Орлеанского, доставил разорявшемуся театру привилегию именоваться труппой этого герцога, но почет, не скрепленный материальной поддержкой, ничего не достиг. Долги росли с ужасающей быстротой. Мать Мадлены и Бежаров, Мари Эрве, передала для спасения театра постепенно все свои личные деньги, делая затем при тяжких условиях займы. Отец Мольера в два приема вынужден был выдать на безумное предприятие сына суммы из материнского наследства. Сам Мольер бился в сетях ростовщиков, лихоимцев; театральные поставщики предъявляли иски свои к нему, видя и зная, что он стал отныне главой труппы, сильно сократившейся после ухода четырех членов товарищества. Требования кредиторов всякого рода, заявленные суду, привели к заключению Мольера в тюрьму за долги. Три раза делались об этом постановления. Над несостоятельным должником, после трех-четырех дней ареста выпущенным на поруки, снова надвигалась гроза, пока после третьего приговора не принял в нем участия и не выручил его один из незначительнейших поставщиков, мостовых дел мастер, которому театр был должен за то, что он прекрасно вымостил подход к первому помещению и дал возможность отборной публике, в которую тогда еще верили, удобно высаживаться перед зданием. Мостовщик поручился за долг в две тысячи ливров, и Мольер, которому предстояло, по настоятельному требованию заимодавцев, остаться в тюрьме, покуда он не выплатит всей суммы, очутился на свободе.
   Продолжать дело было немыслимо. Первый парижский театр Мольера, на который положено было столько сил и увлечения, распался. Но, глубоко охваченный страстью к сцене, неспособный отречься от театра, Мольер покидает Париж, чтобы в других местах страны служить любимому искусству, обрекая себя надолго на участь странствующего актера, "бродячего комедианта", кочуя вместе с такими же вечными странниками из конца в конец по Франции, идя навстречу невзгодам, неудачам, враждебности старозаветных и чопорно нравственных общественных слоев провинции к театральному делу и профессии актера, осуждению их со стороны церкви. Начинается раскинувшийся на многие годы провинциальный, кочевой период жизни Мольера, настают и Lehr- и Wanderjahre его, как актера, выработавшие его великий талант комика, превосходная школа действительности, полная наблюдений и изучений людей, характеров, отношений, пролог к новой деятельности ума, которая превратит провинциального cabotin в выдающегося, по всей провинции уже известного писателя.
   Но когда начались актерские кочевания Мольера? Разбитый на голову в Париже, ушел ли он в них сразу, полный недовольства и вызывающего протеста и надолго пропавший без вести? Точные даты есть лишь начиная с 1648 года. С этой поры при помощи совместной работы историков театра и литературы и местных ревнителей и исследователей старины, собравших всевозможные фактические данные о пребывании Мольера и его трупп в различных городах Франции, можно проследить, шаг за шагом, его передвижения, зигзаги и извилистые линии которых змеями вьются по карте страны. Но два года с лишним, протекшие с закрытия "Illustre Thêâtre" до названной точной даты, покрыты до сих пор странной тьмой и загадочностью, устраняя и обходя которую, бывало, биография Мольера принимала прямую, без всяких перерывов, смежность парижского кризиса и начала актерского кочевничества. Новые течения мольероведения не удовлетворились такою прямолинейностью и выдвинули ряд предположений, определяющих судьбу Мольера за промежуточное время. Наиболее выдающееся из них заполняет его, подобно догадке, пытающейся осветить столь же неясный эпизод в ранней сценической жизни Шекспира, - переездом в Италию, куда он последовал за французским посланником De Fontenay-Mareuil, был с ним в Риме, затем в свите герцога Гиза проник будто бы даже в Неаполь вскоре после известного восстания, поднятого рыбаком Мазаньелло. В числе приближенных, сопровождавших посла, один документ действительно называет "главу труппы герцога Орлеанского" - звание, которое незадолго перед тем, когда "Знаменитый театр" еще существовал, принадлежало Мольеру. Это - наиболее точное "подтверждение" догадки. Остальные легко разбить. Когда же над фактическими данными, как будто взятыми из жизни, строится воздушный замок на основании описаний быта, людей и природы в мольеровских комедиях, указывающих прямо на впечатления очевидца (так, в речах Кризаля об Италии, и именно Риме, в "Ученых женщинах" чудится живой отголосок воспоминаний автора), объяснения нужно искать в широком знакомстве Мольера с театром, литературой и языком Италии, связавшем его творчество с этой страной многими сложными нитями. Наконец, магия художественной отгадки, олицетворяющей невиданное и грезящееся, должна быть принята во внимание. Мольер - итальянский турист - такое же праздное измышление, как Шекспир, написавший "Ромео и Джульетту" или "Венецианского купца" с ярким южным колоритом, потому что он сам будто бы прошел по следам старой распри семьи Монтекки и Капулетти, плавал в гондоле по венецианской лагуне и проходил по Риальто мимо потомков Шейлока.
   Туман загадочного и неясного начинает понемногу рассеиваться к концу названного периода. В последних месяцах 1646 г. можно как будто напасть на след пребывания Мольера с Мадленой, Бежарами и какими-то новыми товарищами в Бордо, где они играли, входя в труппу, состоявшую под покровительством губернатора, герцога Эпернона. Хвалебное предисловие к пьесе одного из драматургов мольеровской труппы, обращенное к герцогу и восхвалявшее не только вообще его меценатство в театральном деле, но и благородную помощь, оказанную им "самой несчастной и в то же время одной из наиболее заслуживающих славы французской актрисе", по-видимому, прямо указывает на Мадлену, этот сильный талант, загнанный судьбой в печальные условия кочевания и необеспеченности. Но где была она, там неразлучно был с нею всецело подпавший ее обаянию, Мольер...
   С Бордо, во всяком случае, начинается летопись его сценического бродяжничества по Франции, долго не знавшего сколько-нибудь продолжительных стоянок в одном городе. Связи труппы с герцогом Эперноном и участие ее в пышных торжествах, которые этот магнат устроил в честь своей возлюбленной, порываются с началом междоусобий Фронды. Труппа покидает Бордо и появляется то в больших центрах, то в закоулках Лангедока, Пуату, Лимузэна, приближается к океану, уходит в горные края; после Лиона, куда возвращается несколько раз, она может очутиться в католической трущобе Тулузы, подойти к Пиренеям, кочевать по дремлющим в зное и неге городкам Прованса. Собираются ли где-нибудь провинциальные штаты, открывается ли большая ярмарка, затеваются ли знатью или городами торжества; и праздники, в которых воскресает старофранцузская, средневековая любовь к "парацам" и пирам на весь мир, актеры-кочевники пользуются скоплением больших народных масс и на время раскидывают свой шатер. Но они идут и по большим дорогам, плывут на барках по рекам, ища приюта и гостеприимства по пути, прося чуть не у деревенского начальства дозволения остановиться и начать спектакли и часто получая отказ, внушенный то боязнью зрелищ и их развращающего влияния, то заботой городских властей о том чтобы жители, "при тяжелых условиях жизни и дороговизне съестных припасов" не стали разоряться на суетные увеселения (как отписал городской совет Пуатье), то просто пугливым трепетом дикарей перед неведомым им делом, которое надежнее всего запретить. Реально яркая картина кочеваний комедиантов по большим дорогам, сохраненная в первом "театральном" романе на французском, "Roman comique" Скаррона, потешно высматривающего обозы со всякой сценической кладью и рухлядью, процессии по бокам его, где идут и едут странники-лицедеи в живописном беспорядке нарядов, в которых обычная бедная одежда смешивается со сценическими доспехами, привалов где Бог приведет, на гумне, на сеновале, приезда в городок, хлопот дозволения, вечернего спектакля в сарае, балагане, чистой комнате гостиницы, где трагедия "машет мантией мишурной", - эта картина не снимок с мольеровских странствий (хотя современна им), как долго полагали, но (особенно в начале кочевничества) во многом приближается к виденному и испытанному.
   Она совсем расходится с действительностью лишь с середины пятидесятых годов. Участившиеся приезды труппы в Лион с его благоприятными, почти столичными условиями театральной жизни, удачное посещение Гренобля, одного из выдававшихся по культурности провинциальных центров, приводят к вызову Мольера в пышный замок его бывшего товарища по клермонской коллегии (не ровесника ему и не однокурсника), принца Конти, близ Pêzenas. Здесь, победив соперничество другой труппы, с небрежным капризом приглашенной принцем одновременно, Мольер, получивший для себя и своих сотрудников звание труппы de Mr. le prince de Conti, не только находит наконец обеспеченное и спокойное существование, но вызывает горячее, почти болезненное увлечение со стороны принца и как актер, и как незаменимый собеседник, - до того сильное, что Конти хотел навсегда удержать его у себя как лицо доверенное. И в замке La Grange des Prês, резиденции недавнего мятежника-фрондера, который ушел от бунта к наслаждениям, эстетике, театру, как впоследствии уйдет к набожности и святошеству, началось то безбедное, уверенное в завтрашнем дне существование, которое после прочного поселения труппы в Лионе перешло чуть не в зажиточность, роскошь. Так показалось это по крайней мере беспардонному голяку-поэту и остроумцу типа богемы Д'Ассуси, которого труппа взяла с собой, когда в последний раз ездила в Пэзна из Лиона на барках по Роне и будто бы утопала в благополучии, с трогательной благодарностью воспетом ее гостем. Мольер уже мог позволить себе поездку в Париж, в 1651 г. на свадьбу сестры. Есть предположение, что эта поездка, документально подтвержденная деловой бумагой отца поэта, с которым у него были опять денежные счеты, была не единственной. Связь его с Парижем снова стала устанавливаться; в последний же, лионский, период его провинциальной жизни, когда настала работа постоянной сцены, из Лиона приходили в столицу, все сильнее возбуждая любопытство, вести о каком-то "garèon nommê Molière", который вызывает великое внимание, выдаваясь не только как устроитель театра и актер, но и как писатель, создавший самобытный репертуар, неведомый Парижу.
   Во время долгой борьбы за существование сильно изменился состав товарищества, когда-то в гневе и протесте покинувшего Париж. Поредели ряды его: из пайщиков "Знаменитого театра" остались верными делу два-три человека и семья Бежаров, истинных маньяков театра, заразивших своей страстью и пожилую мать свою, которая плелась за ними по провинции вместе с младшей дочерью, еще подростком. В труппу входили новые лица, иногда, не выдержав борьбы, или унесенные смертью, покидавшие мольеровскую сцену. Но те, что остались и вышли с Мольером на широкую арену Парижа, представляли собой редкий подбор дарований, - в особенности женщины, трагические героини или превосходные комические ingênues. Брачные связи с товарищами-актерами скрыли девичьи имена Катерины Леклер Дю-Розэ и Терезы De Corla под сценическими именами Де-Бри и Дю-Парк, двух звезд труппы, перед чьим светом стало меркнуть привычное сияние таланта Мадлены. Дарования таких актеров, как Дюфрэн или Дюпарк, были также выдающимися, а во главе всего братства, освобождаясь от злополучной склонности к трагическому и возвышенному, проявлял необычайное дарование комика Мольер, - то дарование, обаятельность которого не могли не признавать даже враги его, личные и литературные. "Как только зрители увидали его с алебардой в руках, - говорил впоследствии один из них, Le Boulanger de Chalussay, по поводу его игры в "Etourdi", первой большой его пьесе, поставленной еще в Лионе, - как только услышали его смешную болтовню, увидали его наряд, ток и фрезу, всем вдруг стало хорошо, на лицах разгладились морщины, и от партера к сцене, от сцены к партеру точно сотни эхо возгласили ему хвалу". Сила этого комизма, воплощавшего жизнь, соединялась с глубокой задумчивостью, контраст, свойственный "меланхолическим весельчакам", но у Мольера, с его склонностями "созерцателя", осложнившийся благодаря опыту жизни, подавляющим наблюдениям, возмущавшим нравственное чувство, тоской по неосуществимым заветным идеалам. Юношеское увлечение его Мадленой, освещавшее его существование, давно миновало; любовь сменилась дружеской связью с надежной товаркой, неунывающей, неутомимой, одаренной редкими способностями администратора. Ища привязанности, он болезненно переносил разочарования и ошибки, изменчивость, холодность, игру в любовь. Исход лионской поры, столь блестящий с внешней стороны, был временем мучительно переживаемой сердечной драмы - сильного увлечения его такою чаровницей, как Дю-Парк, которая пленила после него и старика Корнеля, и Расина, словно жонглируя чужими страданиями (она и была дочерью акробата и в ранние годы выступала в балагане), и истомила его холодностью и кокетством. Отрываясь от этого чувства, он встретил на пути своем искреннюю, тихую, без надежды на взаимность, привязанность такого душевного человека, как некрасивая, но умная и даровитая соперница Дю-Парк, De Brie. Втроем они вынесли на себе незаметную для людей драму, пережили в чувстве то, что могло бы стать основой для выдающейся сценической фикции (Мольер и вспомнил о ней, внеся ее в свой "Dêpit amoureux"). A в то время, когда он мучился и страдал, с особой остротой и блеском проявлялся на сцене его талант комика, и чем печальнее становилось у него на душе, тем заразительнее делалась веселость, тем победоноснее звучал смех.
   Но молва разносила по свету возрастающую известность Мольера-провинциала не только как изумительного актера, но и как автора комедий. Повторился памятный в судьбе Шекспира переход от исполнения к творчеству, от воплощения в игре чужих замыслов и фиктивных образов к созданию целого мира лиц, характеров, страстей в сложных сочетаниях и замыслах. К пробудившимся влечениям писателя, делающего свои первые опыты, присоединялась у него забота о доставлении труппе, чьей главой он давно уже фактически стал, художественного материала, часто обновляющего репертуар, обеспечивающего ей развитие и успех, - забота, и в поздние, лучшие годы не расстававшаяся с ним, потому что в зарождении даже выдающихся, вечных его творений должна быть, наряду с глубокими замыслами художника, отведена ей немалая роль. Тем понятнее она в период борьбы и исканий, горячая, лихорадочная, вызывающая к себе на помощь, кроме собственных попыток творить, отражать действительность или тешиться вымыслами, всевозможные источники пригодных, уже испытанных, комических сюжетов, в своей литературе или в театре других народов, насколько он становился ему доступен. Литературные обычаи его века не только мирились со свободой такого усвоения, но принимали круговорот тем, деталей, даже метких выражений за естественный, законный писательский прием. Мольер застал его у предшественников, шел по следам их, и в этом периоде творчества, не задумываясь, заимствовал, совершенно гласно для всех, у таких старших и известных авторов, как Скаррон, Ротру, Буаробер, у римских комиков или итальянцев времен Возрождения, н

Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
Просмотров: 258 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа