Главная » Книги

Житков Борис Степанович - Л. К. Чуковская. Борис Житков, Страница 2

Житков Борис Степанович - Л. К. Чуковская. Борис Житков


1 2 3 4

Содержание ее таково. Советский изобретатель инженер Камкин, человек гениальный, изобрел аппарат, который мог летать на огромной высоте, просверливать насквозь горы, внедряться в землю, опускаться на дно моря. Чертеж аппарата попал в руки отъявленному негодяю, громиле; тот, приняв участие в ограблении банка, бежит за границу, в Германию, строит аппарат и употребляет это техническое чудо не на благо человечества, как мечтал инженер Камкин, а на совершение всевозможных злодейств: он разрушает города, похищает и сбрасывает с высоты женщин, протыкает насквозь слонов, давит их, как тараканов, и т. д. Однако, хотя эти злодейства и велики, ни одно из чудовищных преступлений, описанных автором, не производит на читателя такого действия, как разговор между гениальным изобретателем, забывающим еду и сон для вдохновенной работы, и человеком "без совести", ненавидящим творческий труд советских людей, презирающим изобретателя, поглощенного творчеством.
  Повествование ведется от имени человека "без совести", грабителя, проникшего в дом к Камкину под видом монтера. Камкин вышел на минутку к знакомым попросить в долг три рубля, а монтер пробрался к нему в кабинет и начал рассматривать чертежи. Внезапно Камкин пошел в комнату.
  "Вдруг слышу за плечом, - рассказывает монтер, - "ах, вы интересуетесь?" Камкин. Отворил, значит, своим ключом и накрыл меня. Я нарочно не сразу даже обернулся. "Да, говорю, интересно. Только вздор". И захлопнул папку. Он уцепился: "Почему же вздор? Против чего вы возражаете? Нет, давайте. Покажите, что у вас вызывает сомнение?" И он раскрыл папку. "Все, - отрезал я, - все чушь и галиматья, от корки до корки". Я хотел повернуться. Он покраснел, как свекла, и схватил меня за рукав. И тут он начал сыпать. Я стоял к нему боком, а он загораживал мне дверь и сыпал, сыпал. Потом я сел на его диван и стал на него смотреть. Он подсовывал мне свою махорку я без отдыха трепался вот уже полчаса. Расходился, хоть за пивом посылай. "Я, говорит, все чувствую, всякий материал, всякую сталь, бронзу, алюминий; я знаю, как он прогнется, когда он сломается, я его чувствую, как скрипач струпу". Я перебил: "трепач, говорите, струну!" Он вскинул голову: "скрипач, я говорю" и сделал руки, будто играет на скрипке... "Ведь приказчик в лавке не вычисляет, какой веревкой завязать пакет... Он чувствует. Вы сами не станете вынимать иголкой пробку из пивной бутылки - без всякого расчета вам ясно, что иголка сломается. Но вот у меня это чувство тоньше, точнее, я все вижу, я знаю, где материал напряжен, как будто это была моя собственная рука, которая держала бы тяжесть". Он еще долго разводил бобы. "Вы все еще не верите, говорит, что я наперед все предвижу?" Я прищурил глаза и спросил этого трепача: "а трешку вам удалось стрельнуть?" Он сразу смолк и брови поднял. "Три рубля вы, скажите, достали? А?" Он тогда затряс головой: "нет, нет, он мне не дал". "Так вот то-то", - я сказал и пошел в сени".
  Чувствуется, что это обывательское, самодовольное "то-то", обращенное к творцу и труженику, ненавистью гложет Житкова. Камкин - человек будущего общества, созидатель, художник, Житков его в обиду не дает. И в большой повести Житкова, как и в его маленьком очерке "Чудаки", победа остается за тем, кто, быть может, не умеет "стрельнуть трешку", но умеет воплотить свою творческую фантазию в жизнь: гениальный изобретатель находит средство на расстоянии заставить аппарат слушаться не грабителя, а его, Камкина. Злорадное "то-то", сказанное монтером, было преждевременным. Торжество принадлежало не ему, хотя он умел не только "стрельнуть трешку", а и банк ограбить, - победил человек-творец, человек-созидатель, работающий для счастья человечества.
  

  ГЛАВА II
  
  Житков не сразу овладел сложным сочетанием остроты, занимательности сюжета с глубиной социальных и психологических характеристик, - сочетанием, которое постепенно сделалось основной чертой его творчества.
  Задача найти и создать это сочетание стояла не перед одним Житковым, а перед всей советской литературой.
  День ото дня ширился круг тем, находящих свое воплощение в детской литературе. Партия требовала, чтобы детям рассказано было о гражданской войне, о великом строительстве, о последних достижениях науки, о пятилетнем плане, над выполнением которого героически трудились советские люди, о далеком прошлом нашей родины, о революционной борьбе рабочего класса у нас и за рубежом, и рассказано с заразительным увлечением, не мертво и сухо, а занимательно - "без трафаретности и схематизма", без "упрощенчества", как записано в одном из постановлений ЦК партии. Известно, что требование занимательности, наряду с требованием высокой идейности, предъявляли к детской литературе еще революционные демократы 60-х годов; так, Добролюбов писал, что детские книги должны быть "по содержанию дельны и в то же время интересны"; Горький, продолжая и развивая эту традицию, утверждал, что надо уметь самые сложные и ответственные политические и научные темы преподносить детям увлекательно, легко и "забавно".
  Каждый из крупных мастеров советской литературы для детей - Гайдар, Пантелеев, Сергей Григорьев, Кассиль, Паустовский, Ильин, Бианки, Катаев, Тихонов, Каверин - искал средства сочетать богатство и подлинность материала с остротой сюжета, каждый на свой лад, по-своему, в соответствии с особенностями своего дарования добивался того, чтобы книга была "дельна" и в то же время "интересна".
  Того же своими средствами, своими путями добивался и Житков. Пути эти были сложны.
  В 1924 году издательство "Время" выпустило первый сборник рассказов Житкова. Сборник назывался "Злое море" и состоял из пяти новелл: "Мария" и "Мэри", "Над водой", "На воде", "Под водой", "Коржик Дмитрий".
  В 1925 году вышла новая книжка рассказов Житкова, на этот раз в Гизе - "Морские истории". Она состояла из рассказов: "Джарылгач", "Голый король", "Дяденька", "Компас", "Черная махалка".
  Действие в рассказах, помещенных и в том и в другом сборниках, происходит на море - "на воде", "над водой" или "под водой", а если и на земле (как в рассказе "Дяденька"), то тоже в таком месте, где люди заняты морским делом - на судостроительном заводе. В названии и того и другого сборника фигурирует море: "Злое море" и "Морские истории", и в то же время между этими книгами такая разница, будто их написал не один и тот же писатель, а два разных.
  В рассказах из "Злого моря" сразу бросается в глаза драматизм сюжетных положений. Упадет ли самолет в воду или механик успеет прочистить засоренный мотор? Успеют ли спасти подводную лодку, увязшую в илистом дне? Спасутся ли люди, запертые в трюме опрокинутого ветром судна? Драматическое напряжение сюжета растет с каждой страницей, с каждым эпизодом. В рассказе "Под водой", лучшем в сборнике, напряжение сюжета доведено до высшей степени. Ясный, солнечный день. В море происходят маневры подводных лодок и миноносцев. На подводной лодке Š 17, которой командует лейтенант Я., все - от капитана до матроса - веселы и оживлены. По сигналу с главного миноносца лодка должна погрузиться в воду и атаковать холостыми минами адмиральский крейсер. Маневры идут удачно, лейтенант Я. весел и торопится в порт. Молоденький мичман с нетерпением поглядывает на часы - ему хочется на берег, поскорее переодеться и на бульвар...
  "...вот он, порт. Прошли в ворота. Впереди на якоре торчит всем корпусом из воды порожний коммерческий пароход. "Тут 50 футов, пароход сидит не больше 20-ти. Есть где пройти под ним", - подумал лейтенант. "Эх, убрать перископ и поднырнуть под пароход". Веселость вырвалась наружу. Перископ убран, рулями дали уклон лодке вниз и потом стали подыматься.
  Но в это время ход лодки сразу замедлился. Все пошатнулись вперед. Лейтенант вздрогнул. Минер вопросительно на него взглянул.
  - Сели на мель? Так ведь? - спросил он лейтенанта...
  Лейтенант вспомнил, что тут в порту глинистое липкое дно; понял, что лодка своим брюхом влипла в эту вязкую жижу".
  Он приказал выкачать воду из всех цистерн - никакого результата. Приказал команде перебегать с носа на корму и обратно - лодка не двинулась. Потом раскачивали лодку с борта на борт - ничего не помогало.
  "Все ждали капитана. А он сидел у себя в своей крошечной каютке и не мог сосредоточить своих мыслей. Он все думал о том, что из-за его шалости все эти люди погибли, что нельзя даже крикнуть: "спасайся, кто может", потому что никто не может спасаться, все они плотно припаяны ко дну этим глинистым грунтом и не могут вырваться из железной коробки".
  
  "Мичман все посматривал на часы, но теперь не понимал уж, который час.
  - Сколько времени? - спросил минер.
  Мичман снова взглянул на браслет.
  - Четыре часа, - сказал он, но так напряженно спокойно, что все поняли, как он боится".
  Дальше идут выписки из судового журнала, который, по приказу лейтенанта, ведет мичман.
  "4 ч. 40 м. Застрелился лейтенант Я. в своей каюте. Прилагаю его записку:
  "Я не имею права дышать этим воздухом".
  Кончается рассказ тем, что лодку вытаскивают наверх два миноносца, протащившие по дну проволочный канат.
  "Не привели в себя только троих, среди них и мичмана. Странно было слышать, как часы все тикали на мертвой руке".
  В рассказах из "Злого моря" уже поставлена основная тема творчества Житкова - тема мужества. Вот самолет отправляется в дальний путь над морем. Пилот не хочет брать с собой мальчика-ученика: "Какая от тебя польза!" Но в дороге случилась беда, засорились карбюраторы, заглохли моторы. Самолет ниже, ниже. Внизу ревущее бурное море. Пилот посылает на крыло механика: чиниться в воздухе. Механик струсил, не идет. На обледенелое крыло выходит ученик. В последнюю секунду он успел произвести починку, и самолет снова взмыл ввысь. А ученик, возвращаясь в кабину, сорвался в ревущее море. Он погиб, но мужество победило: он пожертвовал жизнью для спасения других.
  Этическая мысль первого же сборника рассказов Житкова "Злое море" действенна и ясна. Но центр тяжести этих рассказов - если не всех, то почти всех - все-таки в перипетиях внешних событий, в стремительной смене положений, и эта стремительность столь велика, что не дает писателю возможности проявить свою силу психолога. Герои первых рассказов Житкова, за некоторыми исключениями (например, за исключением героев "Марии" и "Мэри"), лишены отчетливой социальной и психологической характеристики, а иногда даже и примет времени и места: так, действие, описанное в рассказе "Над водой", могло бы происходить в любое время в любом месте; в рассказе "Под водой" помечено, что все случившееся произошло 20 июня 1912 года, но оно с таким же успехом могло произойти в любом другом году - после изобретения подводных лодок - и в любой стране; дать героям французские имена и фамилии, и можно считать, что речь идет о Франции: в характеристике людей и обстоятельств не изменилось бы ничего.
  Житков ясно понимал опасность, грозившую ему. Рассказы, в которых интерес держался главным образом на быстрой смене эпизодов, на внешнем драматизме положений, были для него мелки, не по росту. Написаны они, сообщал он в письме, "не о том, что меня по существу занимает и волнует... боюсь приобрести репутацию авантюрного писателя". Житков понимал, что при том способе писания, какой был избран им поначалу, когда главной заботой было поддержать драматическое напряжение, его огромный жизненный опыт, его любовь к труженикам, его ненависть к социальному неравенству остаются под спудом.
  Рассказы имеют успех - читатели довольны, рецензенты с удовлетворением отмечают, что книжки Житкова принадлежат якобы "к излюбленному и неизменно увлекающему детей роду литературы из "мира приключений", - а богатство чувств и мыслей, накопленных за целую жизнь, не помещается в рамках избранного жанра, оказывается за бортом.
  Рецензии были благожелательные, хвалебные и при этом ошибочные. Творчество Житкова развивалось вовсе не в сторону "мира приключений". Как показала вторая его книга, "Морские истории", его рассказы продолжали традицию классической русской прозы, всегда отличавшей-ся глубиной психологического анализа, то есть именно тем качеством, которого литература "мира приключений" лишена. Житков понимал, что проза для подростков должна быть увлекательной, фабульноострой, да и сам он был человеком действия, человеком острых жизненных положений. И он никогда не отказывался от фабульной остроты. Но постепенно он понял и другое: что "не единой фабулой живо повествование". В новеллах второй его книги - "Морские истории" - фабула не менее остра, напряженна и драматична, чем в новеллах первой, но они приобрели новое качество: герои их коренным образом переменились. Главного героя каждого рассказа мы видим в каждом его душевном движении. Это уже не мичман из рассказа "Под водой", мичман "вообще", о котором мы знаем только то, что он был очень молод, сильно торопился на берег и ежеминутно глядел на часы; и не механик из рассказа "Над водой", о котором мы знаем только то, что он трус... Нет, главные герои "Морских историй" изображены во весь рост; их социальный облик, их возраст, их характер видны в каждой авторской ремарке, слышны в каждой интонации. С головы до ног они люди своего времени, своей социальной среды, своей страны, своей профессии. Между героями "Злого моря" и "Морских историй" такая же разница, как между отчетливой фигурой на плакате и живописным портретом.
  В 1928 году в письме к И. И. Халтурину Житков об одном из своих произведений писал: "Боюсь, что навалятся на сюжет, но двигателем сюжета надо оставить подземные силы, что текут под страницами, тогда и сюжет в пользу". И хотя, по его словам, "надо... чтоб с первых же строк хватало за уши и не отпускало бы до конца", двигателем сюжета в "Морских историях", в отличие от рассказов из "Злого моря", стали действительно "подземные силы": пафос разоблачения капиталистического мира, насыщенность социальным, бытовым, психологическим материалом. В "Морских историях" даны человеческие характеры в их столкновениях, в их развитии - вот чему служит сюжет. Если воспользоваться терминами драматургии "комедия положений" и "комедия характеров", то, слегка перефразируя их, можно сказать, что рассказы из "Злого моря" - это "драмы положений", а рассказы из "Морских истории" - "драмы характеров".
  "Морские истории" отличаются от рассказов предыдущей книжки большой внутренней сложностью. Самый значительный рассказ в книге - "Дяденька". Содержание его гораздо крупнее, чем его фабула. Фабула проста: паренька из полуголодной рабочей семьи квартирант обещает устроить на заработки на судостроительный завод. Мальчик доволен: "Всю ночь думал: вот пароходы строим; мачты сейчас ставить, трубу. Главное, думал, трубу - в ней вся сила". Парнишке поручили горн, но никто ничего не удосужился объяснить ему, "Я хотел спросить, что потом делать, - рассказывает мальчик, - и голоса своего не слышу: кричу - и как немой. Такой грохот, аж стонет железо". На заводе грубость, ругань, зуботычины. Люди друг с другом объясняются толчками, тычками. Мальчики все курят, и через каждое слово - брань. И парнишка за ними. "Я и курить и ругаться выучился и тоже стал все срыву: трах, бах и долой". Мать подала ему таз, чтобы умыться, вода показалась ему горяча - он хлоп; и таз перевернул. Форточка разбухла - он взял полено - хлоп! - и выставил. Более всех на заводе досаждал мальчику "дяденька" - старший клепальщик. "Прямо зверем. Жена у него умерла. Я ее, что ли, убил? Чего ты меня-то ешь?.. То ему рано заклепку даешь - гонит, кулаком машет, то опоздал. Заел прямо". Измученный, обиженный мальчик решает отомстить старику и выдергивает рейку над люком: "Если попадешь - так лететь на десять саженей - и прямо на ребра железные". А через минуту сам пугается того, что он сделал, и поднимает тревогу. Мальчика на веревке спускают вниз - искать "дяденьку". Но нет его там. Парнишку вытаскивают наверх - и вдруг "дяденька" оказывается тут же, в толпе, и мальчик счастлив, что он жив.
  "А он нагнулся, гладит меня и совсем добрый-добрый, гладит меня и орет хрипло: "Чего ты, шут с тобой? Да милый ты мой!" И даже на руки поднял".
  Таков эпизод, занимающий в рассказе центральное место. Но содержанием этого эпизода далеко не исчерпывается содержание рассказа. Какие же "подземные силы" текут под его страницами? Держится он не на внешнем драматизме - упал или не упал "дяденька"? спасут или не спасут? - а на столкновении наивного детского мира со страшным реальным миром капиталистического предприятия, калечившего и тело и души рабочих, заставившего ребенка, доброго - нет, не только доброго, но и нежного, - грубо обращаться с матерью и чуть не стать убийцей; на столкновении ребенка из рабочей семьи со страшным миром, воплощенным Житковым в лязге, грохоте - неотступном, железном, заглушающем звук человеческой речи. "Дяденька" - рассказ остросюжетный, о том, как едва не совершилось убийство, по не в этом "приключении" суть; "Дяденька" - рассказ разоблачительный, в нем разоблачена насильничес-кая, грабительская сущность капиталистического производства - и притом рассказ глубоко психологический: читатель, не отрываясь, следит за тем, как ненависть сменяется нежностью в потрясенной душе мальчика,
  "Морские истории" Житкова сильно отличаются от рассказов первой его книги не только содержанием, но и своей литературной манерой. В отличие от новелл, помещенных в "Злом море", все "Морские истории" - все до единой - написаны "сказом", то есть от первого лица. Разумеется, вовсе не всякий писатель, перейдя к сказу, станет своеобразнее и сильнее. Но с Житковым на его творческом пути случилось именно так: когда он повел повествование от первого лица, рассказы его засверкали своеобразием, глубиной мыслей и чувств, воспроизведен-ных со всеми оттенками. Вот тут Житков и пришел к мастерству, тут он и сделался Житковым. И, когда впоследствии порою ему случалось вести рассказ не от первого, а снова от третьего лица, он продолжал сохранять ту же интонацию, какая была разработана им в "Морских историях", - интонацию живой устной речи.
  Первый рассказ ("Про слона"), написанный им в этой новой манере, не вошел ни в "Злое море", ни в "Морские истории". Он появился в журнале в промежутке между этими двумя сборниками. Это был тот самый рассказ, который через несколько лет, на Первом съезде советских писателей, С. Я. Маршак справедливо назвал в своем докладе "почти классическим".
  К началу 1925 года за плечами у Житкова было уже немало новелл и очерков, но тут как бы впервые прозвучал его подлинный, никому, кроме него, не присущий живой голос. И странная вещь: как только Житков заговорил от первого лица, емкость его рассказов увеличилась; они не сделались длиннее, а вмещать стали значительно больше: и бытовой материал, и характеристики времени и места, и пейзаж, начисто отсутствовавший в рассказах "Злого моря".
  Заговорив от первого лица, Житков словно вернулся к самому себе - снова сделался тем мальчиком, выросшим в гавани, который любил рассказывать товарищам приключившиеся с ним самим или услышанные от других морские истории. Попытка заговорить с читателем "от себя самого" или от лица паренька из гавани, которого он знал, как самого себя, точно раскрепостила, освободила Житкова. В первом его рассказе, "Шквал" ("На воде"), была еще некоторая доля ложной литературности: "Как брюхо огромного чудовища, чернело дно опрокинутого корабля", или: "прохрипел старик боцман". Некоторая банальность, некоторая нарочитая детскость, столь не свойственная Житкову впоследствии, чувствовалась в тех эпизодах рассказа, где речь шла о "заиньке". "Ураган" весь был во власти "приключенческой", "авантюрной" традиции. Рассказы "Над водой" и "Под водой", сильные, умелые рассказы, были слишком стремительны, слишком остры, чтобы автор имел возможность глубоко вглядываться в людей или в природу. Надо "двигать сюжет" - тут не до глубин души и не до природы. Обратившись же к "сказу", Житков повел повествование обстоятельно, неторопливо, с аппетитом, со вкусом, и на каких-нибудь шести-семи страничках уместилось все: и новая страна, увиденная рассказчиком, и сам рассказчик.
  "Мы подходили на пароходе к Индии, - так начинается рассказ "Про слона". - Утром должны были прийти. Я сменился с вахты, устал и никак не мог заснуть: все думал, как там будет... Заснуть не мог, прямо ноги от нетерпения чесались. Ведь это, знаете, когда сушей едешь, совсем не то: видишь, как все постепенно меняется. А тут две недели океан - вода и вода, - и сразу новая страна. Как занавес в театре подняли.
  Наутро затопали на палубе, загудели. Я бросился к иллюминатору, к окну, - готово: город белый на берегу стоит; порт, суда, около борта шлюпки; в них черные в белых чалмах - зубы блестят, кричат что-то; солнце светит со всей силой, жмет, кажется, светом давит. Тут я как с ума сошел, задохнулся прямо: как будто я - не я и все это сказка. Есть ничего с утра не хотел. Товарищи дорогие, я за вас по две вахты в море стоять буду - на берег отпустите скорей!"
  Открыв для себя "сказ", Житков начал видоизменять голос героя-рассказчика: иногда это он сам, моряк, "бывалый человек", а чаще - подросток из трудовой семьи дореволюционной поры. Четыре из пяти "Морских историй" написаны от лица подростка. В "Черной махалке" - это голодный сирота-рыбак; в "Джарылгаче" - это мальчишка из гавани; в "Компасе" - молодой матрос-революционер, участник стачки моряков. Они сами рассказывают о себе, рассказывают с той подлинностью разговорной интонации, которая найдена была Житковым в рассказе "Про слона" и видоизменялась в рассказах его второго сборника.
  "Это хуже всего - новые штаны, - так начинает свое повествование герой рассказа "Джарылгач". - Не ходишь, а штаны носишь: все время смотри, чтоб не капнуло или еще там что-нибудь. Из дому выходишь - мать выбежит и кричит вслед на всю лестницу: "Порвешь - лучше домой не возвращайся!" Стыдно прямо. Да не надо мне этих штанов ваших. Из-за них вот все и вышло".
  Здесь, в этих немногих строках, он весь как на ладони - парнишка из бедной семьи, которому в кои-то веки сшили обнову.
  В рассказе "Компас" это уже не паренек из гавани, боящийся вернуться домой из-за того, что заляпал краской новые штаны, а юноша, молодой матрос, участник стачки моряков накануне 1905 года. Содержание рассказа такое. Владелец "Юпитера", самого большого корабля, набрал штрейкбрехеров из "Союза русского народа", чтобы, вопреки забастовке, отправиться в рейс. Поставил "союзников" и в машинное и на вахту. Тогда двое матросов решились на дерзкое дело: ночью подойти к кораблю и снять с него путевой компас. Далеко ли уйдет корабль без компаса? Развел пары, снялся с якоря - вышел из порта под ненавидящими взглядами бастующих голодных моряков, - вышел и через три часа вынужден был вернуться.
  "Мы были молодые ребята, лет по двадцать каждому, и нам черт был не брат", - так характеризует себя и своих товарищей рассказчик. Он в каждом своем слове - моряк.
  Ночью на шлюпке товарищи подошли к пароходу. "Обогнули мол. Вот он, "Юпитер", вот и баржонка деревянная прикорнула с ним рядом. Угольщица.
  Гребу смело к пароходу. Вдруг оттуда голос:
  - Кто едет?
  Ну, думаю, это береговой - флотский крикнул бы: "Кто гребет?"
  "Компас" из "Морских историй" не менее остросюжетная новелла, чем "Под водой" из "Злого моря". Удастся или не удастся смелым морякам пробраться на пароход, вывинтить компас и уйти незамеченными? Догонят их охранники или не догонят? Вопросы эти создают не меньший драматизм, чем тот вопрос, который занимает читателя новеллы "Над водой": удастся ли спастись самолету, падающему в море? Но герои "Морских историй" обрели плоть и кровь, обрели характеры, которые были едва намечены у героев "Над водой" и "Под водой". Абстрактный конфликт между мужеством и трусостью постепенно наполнился конкретным содержанием социальной борьбы.
  Таков был творческий путь Бориса Житкова - от сюжетной новеллы "приключенческого" типа, построенной на острых положениях, где абстрактное мужество сталкивалось с абстрактной трусостью, - к новелле психологической, где герои получили острые социальные характеристи-ки. Путь этот привел Житкова к созданию образа паренька из трудовой семьи - того, кто рассказывает нам "Дяденьку", "Черную махалку", "Компас", "Метель", "Вату", и образа "бывалого человека" - того, кто рассказал "Про слона", а впоследствии "Погибель" и "Урок географии".
  В рассказе "Урок географии", написанном в 1933 году, герой-рассказчик будто бы совсем и не говорит о себе. Он занят описанием разных стран, растительности, людей. Поначалу это будто бы и в самом деле урок. "На острове Цейлоне есть город и порт английский Коломбо. Большой город, портовый. Превосходный порт. Отгорожен каменной стеной прямо от океана - метров на тридцать". "Люди, там живут... черные. Сингалезы". "Есть еще колония у них, у англичан: Сингапур... для флота база". Но нет, это не урок, а рассказ, или, быть может, урок в школе будущего, где каждый учитель будет художником: "На солнце, на тропическом... блеск как вскрикивает все равно. А зыбь ходит, как гора, как зеленая, стеклянная гора. Ее солнце сверху отвесно пронизывает, и она идет на тебя... и вся эта прозелень насквозь светится зеленым воздухом".
  И дальше Житков повествует о сингалезах, которых истязают англичане, о малайцах в Сингапуре, о китайцах в Гонконге, где они семьями живут в лодках на море: на берег англичане их не пускают. Рассказчик занят описанием кокосовых пальм, сингалезских лодок, двухколесно-го фаэтончика, рикш, моря, цветов... О себе он не сообщает почти ничего, но сам он - "бывалый человек", русский моряк, революционер, ненавидящий угнетателей, - сам он виден и понятен читателю с не меньшей ясностью, чем мальчик, рассказывающий нам про Джарылгач. Образ рассказчика - и притом такого, который оценивает происходящее с позиций советского человека, - создастся здесь не автохарактеристикой, не декларацией, а той страстностью отрицания всех уродств капиталистического мира, с которой рассказчик относится к виденному.
  "Вот в маленьком фаэтончике, кабриолетике, на двух колесах, то есть в оглоблях, - там человек. Сингалез. На нем только трусики одни. А в колясочке - англичанин, туша этакая, и морда, как бифштекс. Развалился, как под ним эта колясочка не лопнет! Ножищи выпятил; на них, как копыта, ботинки с подошвой - во! - в два пальца. И каблучища с кузнечный молот. И он этим каблучищем в худую эту черную спину тычет, подгоняет. А тот бежит, чуть язык за плечи не закинул, весь мокрый. Жарища ведь, баня. Это вот у них извозчики - рикши. Они ко мне приставали, чтобы повезти. Да не могу я на людях ездить".
  
  Образ рассказчика, который "нe может на людях ездить", который вместе с китайцами возмущается подлостью англичан, не пустивших людей на берег даже во время тайфуна, встает перед нами со страниц этого рассказа, хотя автор не делает о нем ровно никаких сообщений. А доверие он завоевывает искренностью и горячностью рассказа такое, что всякий, прослушавший этот небывалый "урок географии", от всего сердца возненавидит тех, кто на людях ездит.
  Глазами рассказчика мы увидели мир. И потому увидели не только мир, но и его самого.
  

  ГЛАВА III
  
  На Первом съезде советских писателей, состоявшемся в 1934 году, в докладе о детской литературе, в части, посвященной книгам для маленьких, С. Я. Маршак говорил:
  "Нелегко найти писателя, который создал бы повесть для старших детей, но еще труднее отыскать поэта или прозаика, который мог бы написать детскую поэму, песню или рассказ для маленьких.
  У нас в этой области сделано очень немного. Это и неудивительно... здесь нужны законченность, предельная простота, настоящий художественный синтез, которого мы еще не достигли.
  А требование на книжку для маленьких у нас такое, какого еще никогда не было в мире. Не только город, но и деревня ждет от нас литературы для дошкольников. Это огромный показатель нашего роста".
  Далее докладчик сообщал, что до сих пор можно назвать не более трех - четырех писателей, способных создать хороший рассказ для дошкольников.
  Перечисляя причины, тормозящие развитие литературы для маленьких, С. Я. Маршак указывал на "тяжеловесную дореволюционную рутину", тяготеющую над этой областью искусства, и главным образом на то обстоятельство, что наши педагоги, "занимавшиеся селекцией детской литературы... считали годным к печати все то, что целиком совпадало с отдельными пунктами их педагогической программы... далеко не совершенной и подвергшейся в последнее время суровой критике", и смотрели на поэта и прозаика, пишущего для маленьких, просто-напросто "как на исполнителя мелких педагогических поручений утилитарного характера".
  С середины 30-х годов Борис Житков, сделавший уже немало в литературе для старших ребят, стал все чаще и чаще обращаться к малышам, В 1934 году в ленинградском журнале "Чиж" был напечатан целый цикл рассказов Житкова для дошкольников: "Как папа меня спасал", "Как слон спас хозяина от тигра", "Как тонул один мальчик", "Как я ловил человечков". В 1935 году к ним прибавились "Охотник и собаки", "Разиня". В 1936 году в одном из писем Житкова появилось знаменательное признание: "Мне чего-то не стало хотеться писать для детей среднего возраста. Либо уж для трехлетних, либо для тридцатилетних". Последней книгой Житкова была, как известно, энциклопедия для маленьких: "Что я видел".
  Рассказы Житкова для малышей глубоко педагогичны, откровенно, подчеркнуто педагогич-ны и в то же время чужды узкому, прикладному, педагогическому утилитаризму. По своей художественной задаче лучшие из них - родные правнуки детских рассказов Льва Толстого: им свойственна та же поэтическая, насыщенная содержанием, экономная краткость. Многие произведения Житкова для дошкольников условно можно назвать "хрестоматийными". Они преподносят читателю поучения вполне откровенно.
  Вот юноша во время пожара спас женщину, задыхавшуюся в дыму: "Он не сказал даже, кто он такой, только потом узнали, кто это был, и его наградили" ("Пожар"); вот мальчишка хвастал, что не боится буранов и круч, и из-за своего хвастовства чуть не погиб в пропасти ("В горах"). Житков сам говорил о своих рассказах для дошкольников: "они вроде басен каких-то". Автор вправе ожидать, что, прочитав эти рассказы, маленький читатель воскликнет:
  
  Буду
  делать хорошо
  и не буду -
  плохо.
  
  Нравоучительных рассказов для детей писалось и пишется немало. Нередко бывает, что, вопреки своему заданию, они не способны научить ничему. Рассказы старых хрестоматий - за редким исключением - наводили на ребенка тоску и скуку. Многие нравоучительные рассказы современных хрестоматий тоже ничего, кроме тоски, вызвать нe могут. А детские рассказы Житкова трогают читателя, печалят, радуют и без натяжки, со всей непреложностью поэтичес-кого произведения заставляют ребенка сделать тот самый вывод, к которому пришел автор.
  Чем же обусловлена такая разница результатов?
  Очень часто приходится читать и слышать, будто детям доступно лишь "простое" - "простой" сюжет, "простой" вывод, "простые" изобразительные средства. (Многие критики и редакторы склонны считать "простой" ту фразу, которая лишена интонации.) Однако на поверку выходит, что с простотой дело обстоит не так-то просто. Перечтем, например, два маленьких, элементарно простых рассказа из двух хрестоматий - старой, дореволюционной, и новой.
  Вот рассказик из старой хрестоматии:
  Худо тому, кто добра не делает никому
  "Мартын был очень добрый мальчик; с каждым человеком он был разговорчив, ласков и вежлив. Если он мог сделать услугу, то делал это с радушием; но брат его, Степан, был настоящий сорванец, дерзкий, задорный. Когда, бывало, станут ему выговаривать за что-нибудь, он молчит и от злости кусает губы. Какую бы ни затеяли игру дети соседей, Степан непременно вмешается между ними, заведет ссору, начнет ругаться, а не то станет и драться. Все дети боялись и бегали Степана, все взрослые жалели о нем, не видя в нем ничего доброго!"*
  
  * "Путь к добру и свету". М,, 1907, стр. 24.
  
  Охарактеризовав таким образом своих героев, автор приступает к изображению возмездия, которое не преминуло постигнуть дерзкого, задорного Степана. В доме случился пожар. И вот в комнату, где задыхались оба мальчика - дерзкий Степан и ласковый Мартын, - сквозь дым и пламя ворвался самоотверженный сосед.
  "Кто из вас Мартын?" - спросил сосед. "Я!" - закричал Мартын, и сосед схватил его и вынес из пылавшей комнаты. Степан в отчаянии выпрыгнул из окошка, сломал себе ногу и остался на весь век калекой..."
  "Но почему же сосед стал спасать прежде Мартына?" - спрашивает читателей автор. И с поразительным цинизмом отвечает сам себе: "Потому, что ласковым обращением наживаем мы себе друзей, а дерзким и задорным - врагов".
  А вот и другой простенький рассказик, тоже из хрестоматии, но только послереволюционной:
  Нужно дружно
  "Прислали в детский сад игрушки: флажки, лопатки и большой заводной пароход.
  Схватила Лиза пароход, отошла от ребят, покрутила завод. Завертелись колеса, пароход запыхтел и поехал. Бросили ребята игрушки и - к Лизе:
  - Ну, Лиза, пускай его по всей комнате!
  Спрятала Лиза пароход за спину:
  - Мой пароход!
  - Нет, не твой, - наш, общий!"*
  
  * Е. Фортунатова. Книга для чтения, ч. 1-я, М., Учпедгиз, 1940. стр. 25.
  
  Возмездие не преминуло постигнуть жадную индивидуалистку Лизу. Сознательные ребята затеяли веселую коллективную игру. Лиза осталась одна со своим пароходом. Правда, ей не пришлось выбрасываться из окна и она не сломала себе ногу, но в одиночестве она скучает... Впрочем, в конце рассказа добродетельные коллективисты принимают ее в свой коллектив.
  Казалось бы, что может быть проще и тем самым доступнее? Авторы нашли безусловно самый прямой путь для преподнесения читателю элементарной мысли о невыгодах "плохого" и выгодах "хорошего". Ты будешь приветлив, разговорчив и общителен - тебя вынесут на руках из пламени или примут в игру. Будешь задорен и необщителен - сломаешь ногу или останешься играть один... Но не потому ли этот путь никуда не ведет, что он слишком уж прямолинеен? И не тяготеют ли над рассказом "Нужно дружно", хотя в нем и разрабатывается современная тема, элементы "тяжелой предреволюционной рутины" - нудная назидательность, узкий догматизм? Убогие, пустые, навязчивые рассказы эти при всей своей простоте неправдо-подобны и, в сущности, глубоко безнравственны. Не та ли это простота, о которой в народе говорится, что она хуже воровства?
  Многие из детских рассказов Житкова тоже подчеркивают моральный вывод совершенно неприкрыто.
  Почему же, несмотря на прямоту, на откровенность своей нравоучительности, "хрестоматий-ные" рассказы Житкова не кажутся нам скучными, нудными, как рассказы профессиональных поставщиков хрестоматийных нравоучений? Не потому ли, что там, где в традиционном хрестоматийном рассказе вместо лиц людей, вместо облика времени, вместо голоса автора - белое пятно, пустота, в рассказе Житкова - богатство? Богатство языка, наблюдений, живых характеров и лиц.
  Рассказы Житкова совершенно доступны, совершенно понятны детям, но они вовсе не просты. Наоборот, они очень сложны. Они играют разнообразием живых человеческих интонаций. Они полны свежим воздухом настоящей жизни - с ее неожиданностями, тревогами и опасностями. И "Помощь идет!" и "Партизан" написаны на подлинном материале, и притом на материале суровом: в них повествуется о доблести советских людей, проявляемой во время катастроф - бурь, метелей, пожаров, наводнений... Они рассказаны иногда голосом писателя Житкова, иногда - голосом подростка, но никогда не услышит в них читатель голос абстрактного моралиста. Ставя вопросы морали с прямолинейной отчетливостью, Житков вовсе не считал возможным во имя действенности нравоучительного вывода выкидывать за борт драгоценный груз подлинного жизненного материала и отказываться от своего выразительного языка. Ведь и Лев Толстой в рассказах для маленьких от него не отказался.
  "Где ты... изгваздалась?" - кричит на девчонку мать в рассказе "Девчонки умнее стариков", увидав, что девочка под праздник забрызгала грязью новый сарафан.
  "Эх! штука-то важная! - говорит мужик в детском рассказе "Черемуха".- Живо жалко!"
  "От кражи этого подсвечника... отклепаться не можешь", - говорит полицейский в детском рассказе "Архиерей и разбойник".
  Житков, обратившись к рассказам для маленьких, тоже не отказался ни от подлинности жизненного материала, ни от живописного и выразительного слова. Как далек смелый язык его рассказов от робкой, вялой, лишенной интонации речи авторов хрестоматийных поучений!
  В крошечном рассказике Житкова для маленьких о колхознике, перебросившем волка через забор, герой произносит всего одну фразу, но такую характерную, верную духу крестьянского языка: "Меня у вас под окном чуть волк не заел. Эко спите!"
  В маленьком рассказе "Разиня" - про девочку, у которой украли корзинку с овощами, есть такой эпизод. Девочка с испугу села на пол. За ней прибегает мать. "Саша, Сашенька, ты здесь, что ли?" - "Тута!" - отвечает Саша, и мы сразу по одному этому слову понимаем, что она, наверно, недавно из деревни и первый раз пошла в городской магазин.
  Каждый герой Житкова, будь то капитан корабля, или крестьянин, или портовый подросток, или охотник-помор, в каждом своем слове, в каждом поступке - человек определенного времени, определенной социальной среды, определенной профессии.
  При изобилии насыщенного жизнью материала, при отчетливости созданных образов можно не опасаться и самой обнаженной морали. Опасность сухости, навязчивости наступает тогда, когда материала нет, а есть одно только благое педагогическое намерение. Тогда оно оказывается одним из тех намерений, которыми вымощен путь в ад.
  Секрет педагогичности и доходчивости рассказа для детей вовсе не в элементарности его. Наоборот, рассказ будет тем понятнее и тем убедительнее, чем он будет богаче, причудливее, многообразнее, чем больше вберет в себя конкретных черт времени и места, чем ближе будет к искусству. Не отвлеченное и абстрактное, как полагали составители хрестоматий, не "детский сад вообще" и не "вообще соседи", а живое, богатое и поэтическое говорит уму и воображению ребенка.
  Лев Толстой в журнале, посвященном школе, писал: "...учителю кажется легким самое простое и общее, а для ученика только сложное и живое кажется легким".
  Но "сложное и живое" - в применении к литературе для детей - это и есть искусство. И Житков - один из основоположников советской литературы для детей, - подчиняя свои произведения отчетливому педагогическому замыслу, понимал, что замысел этот только в том случае окажется осуществленным, действенным, если педагогические "хрестоматийные" произведения будут в то же время произведениями искусства. Вот почему он не отказывался ни от живости языка, ни от глубины чувства. Всякая попытка поставить задачу более легкую, подменить простоту элементарностью, ясность - пресностью, идейность - мелким и случайным педагогическим поручением, вызывала его гнев. "Сидят в Наркомпросе люди,- писал он с горечью 22 мая 1934 года, - которые к детской литературе относятся, как к "дошкольной", "пионерской" и "юношеской" книге, а вовсе не как к произведениям искусства".
  Наглядным примером великолепного умения мобилизовать все художественные средства, вплоть до ритма, для достижения действенности морального вывода может являться рассказ Житкова "Красный командир".
  В рассказе нет ни одного лишнего слова, экономность, сжатость доведены до предела, почти стихотворного. Сюжет рассказа прост, а содержание глубоко. "Ехала мать с малыми ребятами в бричке". Лошади понесли. Прохожие кричат: "Держи! держи!", а сами "в стороны шарахаются, к домам жмутся".
  "Вдруг из-за угла выехал красный командир на лошади. А бричка прямо на него несется. Понял командир, в чем дело, Ничего не крикнул, а повернул своего коня и стал бричке наперерез".
  Все ждали кругом: подлетят бешеные лошади близко - испугается командир и ускачет. "А командир стоит, - пишет Житков, - и конь под ним не шелохнется". Спокойствие человека смирило лошадей. Они стали. И мать и дети были спасены.
  "А командир толкнул коня ногой и поехал дальше". Самый ритм этой заключительной фразы поставлен на службу основному замыслу автора: рассказать детям о спокойной и доброй силе советского воина.
  

  ГЛАВА IV
  
  Дети часто задавали Житкову вопрос: что правда и что вымысел в его рассказах? В 1936 году в первом номере журнала "Пионер" была помещена статья-беседа Житкова с читателями под названием "Правда ли?". "У нас есть один вопрос к Б. Житкову, - писали ребята: - было ли то, что он пишет, на самом деле или это он придумал? И потом просим Б. Житкова написать про индейцев".
  Житков отвечал детям, подчеркивая, что все описанные им случаи он почерпнул из жизни, при этом не фотографировал жизнь, а "сводил многие случаи вместе". В своем ответе он сослался на два широко распространенных своих рассказа: "Компас" и "Мария" и "Мэри". В "Компасе", как мы помним, речь шла о подвиге молодых моряков-забастовщиков. "Мария" и "Мэри" - рассказ о возмутительном поступке английского капитана с украинскими рыбаками: встретив в темную, бурную ночь советский парусник, он нарочно, назло налетел на него, рассек и потопил.
  "В рассказе "Компас"... почти точно описано то, что было со мной и моим товарищем Сережей, - объяснял Житков. - Его потом, за другое такое же дело, сослали на каторгу... Про "Марию" и "Мэри" это тоже не выдумано, а такой случай был. Конечно, я не слыхал, что говорили на паруснике и что говорилось в это время на пароходе. Но таких хозяев-украинцев было полно в Херсоне, на Голой пристани, в Збурьевке, на Днепре. И английских капитанов я таких много видел. Какой именно тот был, что разрезал парусник, я не знаю. Но уверен, что он не очень отличался от тех, каких я знал. Так что ни капитана, ни шкипера-украинца я не выдумал, случай тоже не выдуманный, а только я все это свел вместе. А вот индейцев я ни одного в своей жизни не видал. И как я могу п

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
Просмотров: 361 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа