Главная » Книги

Чехов Антон Павлович - Статьи, рецензии, заметки, "Врачебное дело в России". 1881 - 1902, Страница 10

Чехов Антон Павлович - Статьи, рецензии, заметки, "Врачебное дело в России". 1881 - 1902


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

водов за помощью, защитник Высоцкий получает замечание за то, что обзывает свидетеля "биржевым зайцем"...
  - Это слово скверное... Вы должны относиться к свидетелю с уважением!
  <9. 2 декабря>
  Вечер восьмого и утро девятого дня знакомит публику с "Обществом каменноугольной промышленности московского бассейна", стоившим Рыкову, или, вернее, его вкладчикам, более миллиона рублей. Общество это создал скопинский "бонза" купно с действительным статским советником Евгением Бернардом. Насколько ценны были акции этого мертворожденного общества, можно видеть из показаний "директоров" правления Донского, Евтихиева, Матвеева и Кичкина, которые, чтобы иметь право на занятие должностей директоров и их кандидатов, получили от Рыкова и Бернарда по куче акций бесплатно.
  В 1876 - 77 гг., когда работы на шахтах уже были прекращены и самые акции были отданы домашнему потреблению, рыковцы учинили на петербургской бирже фиктивную сделку, установившую цену акциям, и этой сделкой ввели в заблуждение министерство финансов. В своем указателе оно разрешило принимать акции, над которыми в Скопине уже смеялись. Только благодаря местным органам министерства, подкупить которых Рыкову не удалось и которые воочию убедились в "воздушности каменноугольной промышленности", министерское разрешение было поспешно отобрано назад и рыковцы остались на бобах.
  Девятое утро не избегает общей участи. Увы!.. и оно начинается речью Рыкова.
  После рыковской речи серый фон, который видела доселе защита, делается черным, как сажа. Маленькие надежды, навеянные показаниями прошедших дней, лопаются и обращаются в пыль. Рыкову несдобровать.
  Его лакей Филиппов показывает, что незадолго до краха Рыков в течение двух недель сжигал какие-то бумаги. Бумаги эти вынимались из двух кладовых, клались на телегу и отвозились в баню, где и сожигались.
  - Я имел странную привычку собирать всякие бумаги, - объясняет это аутодафе* Рыков. - Сжигал я их отчасти с тою целью, чтобы они не могли скомпрометировать петербургских лиц.
  _______________
  * сожжение (португ.).
  Свидетель Альбанов, бывший акцизный чиновник, а ныне участковый мировой судья и гласный думы, дает в высшей степени интересное показание, сильно изменяющее шансы Рыкова и г. Одарченко. Он не повествует ничего нового, но все раньше бывшие показания собирает воедино и подносит их в одной сильно действующей дозе...
  Он рассказывает, что деньги тащил из банка всякий, имевший руки... Тащили, сколько и когда хотели, не стесняясь ничем... Кассир Сафонов таскал деньги из банка в платке и носил их домой, как провизию с рынка. Дела банка стали пошатываться в 1876 - 77 гг., отсюда желание поправить эти дела проделкой с акциями угольного общества... Засим дела банка стали поправляться, так как наступила война.
  Деньги, которые наживались и крались на войне, высылались в банк, и было время, когда банк получал по 50 тысяч вклада ежедневно! Перед войной агенты Рыкова жили в Кишиневе и рекламировали там свой разбойничий вертеп ("цветущее состояние и немедленная выдача по востребованию..."), на каковую рекламу ответы последовали немедленно... Но это облегчение, принесенное войной, было скоропроходяще... В 82 году свидетель застает уже в банке картину краха со всем его хаосом... Спрошенный о думе и чтении отчетов, г. Альбанов смеется...
  - Отчеты всегда читались так, что и понять нельзя было... Делалось ли это умышленно или нет, сказать наверное не могу...
  Рыков признавал ее только как одно из своих орудий. Когда одному исправнику захотелось однажды в каком-то случае показать свою самостоятельность, Рыков срезал этот "центр уездной власти" такой фразой:
  - Важная птица! Да ежели я захочу, так завтра же мне целый вагон исправников привезут!
  Рыкова рекомендует свидетель как человека грубого, честолюбивого, мстительного; человеческого достоинства этот жировик не признавал. Призывая, например, к себе на дом кого-нибудь из служащих и уведомленный о его приходе, он говорил: "Пусть подождет!" Служащий ждал в передней час, два, три... день... до тех пор, пока лакей не уведомлял его, что "сам пошел спать..." Для служащих у него были: передняя и "ты"... Дальше этих двух выражений барствующего холуйства отношения его к людям не шли... Людей, которые ему почему-либо не нравились, он выживал всячески... На одних делал донос в неблагонадежности, других выпроваживал "административным порядком"... Некий Соколов, дерзнувший в его присутствии насвистывать, был выпровожен таким образом.
  - Привезли его через полицию на вокзал, вручили билет III класса и - айда.
  Той же участи подвергся и другой смельчак, игравший в отсутствие Рыкова на любительском спектакле... Рыкова не стесняли "ни время, ни пространство", и не верилось даже в существование власти, могущей сковырнуть эту титаническую силу или хотя бы сбить спесь...
  - Одевался он в шитый золотом мундир и белые, генеральские панталоны. Грудь его была увешена орденами, как русскими, так и иностранными. Между последними был также и персидский орден "Льва и Солнца".
  - Вы на любительских спектаклях участвовали? - спрашивает Рыков г. Альбанова, во все время показания которого он сидит, как на иголках...
  - Да, всегда.
  - Вы считаетесь там хорошим актером, оттого-то так и показываете.
  Председатель объявляет Рыкову, что если он будет оскорблять свидетелей, то его выведут из залы... Но Рыков не успокоивается.
  - Он меня больше оскорбил своим показанием!.. Прошу занести его показание в протокол! Он оскорбил и министерство иностранных дел! "Льва и Солнца" я получил от самого шаха за собственною его подписью! и так далее.
  Засим показывает уездный врач Битный-Шляхто... Показание его по характеру однородно с предыдущим и режет Рыкова пуще ножа острого. Он рассказывает свои личные похождения в роли человека, обвиненного Рыковым в неблагонадежности... Чего только не претерпел этот пожилой и заслуженный врач! И нечаянный перевод из нагретого места в Касимов, и требование знакомым исправником "паспорта", и приказание выехать "немедленно"... Проходя все тартары человека, желающего узнать, за что его гонят, он тут только понял, как силен и властен был Рыков!
  - Если со мной проделывал он такие штуки, то что же стоило ему удалить какого-нибудь мещанина!
  - Вы поляк? - силится Рыков скомпрометировать "политически" свидетеля...
  - Но ведь вы русскоподданный? - парализует его некрасивый вопрос г. Муравьев.
  - Да, и учился в московском университете...
  Далее г. Шляхто описывает скопинские "предержащие власти". Ныне умерший мировой судья Александровский, состоявший должным банку 100 тыс., был образцом неправедного судьи. Судил он так, как хотел Рыков, и за это получил в народе прозвище "рыковского лакея". Однажды этот рыковский лакей решил какое-то дело так праведно, что на съезде товарищ прокурора Шереметьевский нашел нужным донести о действиях Александровского куда следует...
  - Скажите Шереметьевскому, что его переведут! - постращал всесильный Рыков.
  И этот судья держался на месте три трехлетия, благодаря "всеобщей уездной деморализации", как старается доказать волнующийся г. Одарченко, или благодаря "всеобщей денежной зависимости от Рыкова", как утверждает г. Шляхто.
  Следующий свидетель г. Треммер рассказывает, что во время краха, когда в Скопин прибыл прокурор судебной палаты, Рыков не падал духом.
  - Говорил о Гамбетте, Биконсфильде, но о положении дел ни слова...
  Очевидно, всесильному тузу не верилось ни в арест, ни в тюрьму...
  <10. 3 декабря>
  Вечер девятого дня. Газетчики, предвкушая наслаждение, облизываются, а публика, охотница до пикантностей, притаила дыхание...
  Дело в том, что к свидетельской решетке подходит Н. И. Пастухов, редактор "Московского листка". В обвинительном акте красуются следующие строфы: "Однако старания Рыкова были мало успешны: удовлетворительный исход получили лишь переговоры с редактором "Московского листка" купцом Николаем Пастуховым, который, по показанию Оводова, согласился не печатать компрометирующих банк и Рыкова статей, за что получил 700 руб..." Не удивительно же поэтому, что газетчики in corpore* прикладывают руки к ушам и, увеличивая таким образом свои ушные раковины, с жадностью ловят каждое пастуховское слово.
  _______________
  * в полном составе (лат.).
  Г. Пастухов поясняет, что 700 рублей взяты им не за молчание и не за фимиамы, как хотелось бы любителям пикантного, а за заказ. Взяты они им авансом за напечатание объявлений о Скопинском банке, и потом, когда объявления эти в редакцию не присылались и банк стал лопаться, г. Пастухов почел за нужное отправить их в конкурсное правление, откуда и имеет в удостоверение квитанцию...
  O, fallacem hominum spem!* Облизывающиеся физиономии антагонистов вытягиваются и принимают крайне разочарованный вид. Ожидаемое развлечение не состоялось, и таким образом единственное пятно, лежавшее на прессе, сослужившей такую блестящую службу в деле открытия скопинских дебоширств, стушевывается до нуля... Не отказавшись от показания (что сделали другие гг. редакторы), г. Пастухов оказал тем самым немалую услугу... Им было констатировано, что Рыкову, подкупавшему всех и вся, не удалось подкупить ни одного русского печатного органа.
  _______________
  * О, превратная человеческая надежда! (лат.)
  Отпустив г. Пастухова, который был последним свидетелем, суд приступает к чтению различных документов. Прочитывается, между прочим, и рыковский формулярный список. Рыков находит его недостаточно полным.
  - Там не обозначено еще, что под конец моей служебной деятельности я был пожалован Владимиром 3-й степени и орденом "Льва и Солнца". Не обозначено также, что я состоял попечителем скопинского реального училища.
  Десятое утро начинается, конечно, речью Рыкова. Все придуманное за ночь новоиспеченный Цицерон выкладывает перед судом утром. Речи его, быть может, и искренни, но они так тяжелы и так часты, что Рыков, говоря их, только проигрывает.
  - Я говорю не как подсудимый, а как русский гражданин, обязанный исполнить свой долг...
  Говорит он "пред лицом всевидящего бога, пред лицом публики, жадно наполняющей эту залу, и в виду газет, разносящих по нашему необъятному отечеству все слова, которые здесь произносятся..."
  - Говорю это пред лицом ходатая за моих вкладчиков, которого вся Россия справедливо считает самым красноречивым оратором...
  Но Плевако не удается скушать этот комплимент... Его еще нет в суде... Он приходит обыкновенно на заседания позже всех, около часа дня, бразды же правления оставляет своему социусу юному Дмитриеву.
  За речью следует чтение бумаг, найденных при домашнем обыске у бухгалтера Матвеева. Бумаги эти писаны карандашом "для себя"... Матвеев, не обладающий хорошею памятью, записывал "на случай, ежели Иван Гаврилыч спросят", все свои деловые разговоры... Форму предпочитал он катехизическую, с вопросами и ответами:
  В. Можно ли в отсутствие И. Г. учесть векселя Сафонова?
  О. Иван Иваныч едва ли согласятся.
  В. Протестовать их можно?
  О. Да...
  И все в таком же роде. Характерного много, но компрометирующего ничего. Матвеев охотно дает объяснение каждой бумаге... Говорит он складно, с искренностью в тоне и не забывая своих любимых: "мотивируя" и "это не входит в круг моих действий". Вообще на суде держит он себя лучше всех подсудимых; не подпускает свидетелям "экивок" и не отказывается от необходимых объяснений.
  По прочтении его бумаг для публики наступает "большая неприятность" в образе экспертизы... Эксперты изучили скопинское дело "насквозь", но говорят такую тарабарщину, что дамочкам делается дурно. Из 500 человек публики экспертов понимает разве только одна пятисотая часть, да и то по теории вероятностей.
  В их тарабарщине я ничего не смыслю, но от знатоков дела слышал, что экспертиза исполнена добросовестно и с знанием дела, несмотря на ее выходящие из ряда вон трудности. Гг. Кожевников, Зарубин и Романов каждый день завалены работой, а вопросам, предлагаемым на их разрешение, нет числа...
  Следствие окончено, и теперь очередь за прениями.
  <11. 4 декабря>
  Одиннадцатое утро.
  Наступает самая интересная часть процесса - прения сторон. Г. Муравьев становится за свой стол, кладет на пюпитр большую тетрадь, но... прежде чем публика слышит его первое слово, ей приходится быть свидетельницей из ряда вон выходящего недоразумения.
  Дело в том, что пунктуальный Рыков и это утро хочет начать своею речью...
  - По-видимому, вы не знакомы с порядком судопроизводства! - останавливает его председатель. - Теперь вы должны слушать обвинительную речь и молчать...
  Но Рыков настойчиво требует слова...
  - Я хочу защищаться!
  Председатель угрожает подсудимому выводом из залы заседания, но это еще больше вдохновляет речистого Рыкова. Он еще раз требует "пред лицом публики", и... его торжественно выводят из залы... Иван Руднев и Ник. Иконников остаются без соседа...
  После этого председатель дает звонок, и г. Муравьев начинает прения...
  Эти строки пишутся во время обеденного перерыва, а потому о речи г. Муравьева я могу судить только по ее плану и форме, так как содержание ее вступления есть только художественная перефразировка обвинительного акта.
  Уже один план ее показывает, как блестящ талант г. Муравьева и сколько страшного труда потребовало от него рассечение скопинского гордиева узла!
  Манера говорить у г. Муравьева профессорская. Он даже и жестикулирует, как профессор. Лекция его начинается с "истории предмета"... История эта коротка, но слушатель узнает из нее все необходимое для освещения последующей сущности... Привожу характерную оценку показаний самих подсудимых (приблизительно):
  - Расхищены 12 миллионов. Кто же виноват? Рыков сваливает всю вину на неполноту нормального устава, на недостаток контроля... Он не виноват... Не виноваты также и его товарищи Рудневы и Иконников, потому что по неграмотности они подписывали все, что только им ни подавалось... Не виноват и бухгалтер Матвеев, уезжавший ежегодно перед каждым отчетом на богомолье... Не виноват Евтихиев, который был только письмоводителем... Городской голова В. Овчинников тоже не виноват, потому что у него в Скопине родственные связи, много знакомых и к тому же у него мягкий, уступчивый характер... Кто же виноват и где искать виновников?
  Следует засим короткая, но тщательная диагностика... Г. Муравьев, вооруженный программой и знакомый с умственным цензом своих слушателей, считает также нужным пояснить им, что говорит "нормальный устав", что значит "учет векселей", "городской банк" и проч.
  После первого перерыва опять недоразумение... Рыков, введенный в залу, опять требует "права защищаться". О том, что его требование нарушает порядок судопроизводства, он и слышать не хочет...
  - В таком случае, - заявляет он, разгневанный отказом, - я сам не желаю сидеть здесь и освобождаю моего защитника от защиты! Я не хочу, чтоб он говорил за меня! Освобождаю!
  И его опять выводят... Глаза всех обращены на г. Одарченко... Этот ни жив, ни мертв...
  На вопрос председателя, находит ли он, как доверенное лицо подсудимого, возможным после заявления Рыкова продолжать свое дело, г. Одарченко подходит к столу и заявляет, что чувство долга он ставит выше своего личного чувства и в силу данной им присяги не находит резонным оставлять без защиты Рыкова, который к тому же сильно возбужден.
  Рыков выходит из залы суда с сознанием, что он, уходя и освобождая от защиты г. Одарченко, дает повод к кассации...
  - Первый случай за все время судебной практики! - слышится шепот. - Объясните, как же это? Почему? - и т. д.
  Очевидно, Рыкова подучил кто-то... Сам он своими плебейскими мозгами не мог додуматься до такой штуки!!.
  Г. Муравьев продолжает... Присяжные глядят в его сторону и слушают. По мнению некоторых из публики и юристов, присяжные слушают "плохо". По-видимому, они, изучившие дело по следствию, уже "порешили"...
  Коридоры суда и в особенности буфет полны народа... Буфет, выручающий в обыкновенные "рыковские" дни по 150 - 200 рублей ежедневно, сегодня выручит, наверное, вдвое больше.
  <12. 5 декабря>
  Одиннадцатый вечер начинается чтением заявления, в котором Рыков, смиряя свой "ндрав" и слагая оружие, поручает присутствовать во время чтения обвинительной речи своему защитнику г. Одарченко. Самого же его в зале нет. В силу каких-то, ему одному только ведомых, высших соображений он предпочитает отсутствовать.
  Г. Муравьев продолжает свою речь... Вторая, вечерняя половина ее посвящена характеристике обвиняемых... Достается всем сестрам по серьгам... В особенности же достается Рыкову, Ивану Рудневу, Евтихиеву, Матвееву и Владимиру Овчинникову, "сквозь слезы которого, пролитые здесь на суде, слышались другие слезы" - слезы вкладчиков, обобранных чрез попускательство слабохарактерного городского головы... "Выигрышные билеты" выпадают на долю только Краснопевцева и бывшего кассира Иконникова. Первого г. Муравьев рекомендует отпустить на все четыре стороны "за давностью лет". Ему 79 лет, и, кроме того, он перенес на своем веку такую массу превратностей, что прибавлять к ней еще одну превратность в форме наказания нет надобности... Он служил у Рыкова домашним полуграмотным атташе, служил потом в библиотеке, в церкви (помощником старосты), в приюте... делал миллионные вклады и ничего не получил, покупал на 4 миллиона билетов и ничего не выиграл... и в конце концов попал на скамью подсудимых. Иконникову же советует г. Муравьев дать снисхождение за чистосердечное сознание, сделанное им у исправника. Остальным - "ликвидация"...
  Сегодня утром наступает очередь присяжных поверенных. Публики чуть ли не больше, чем вчера... До того тесно, что во время одной из нижеописанных речей двое из публики усаживаются на скамью подсудимых... Увидев этих двух оригинальных волонтеров, курьер становится в тупик: "Имеет ли право невинный человек сидеть на скамье подсудимых?" Не беря на себя смелости решения такого "юридического" вопроса, он обращается за разрешением к смотрителю зданий г. Филиппову, который советует "попросить встать - вот и все!"
  Г. Плевако подходит к пюпитру, полминуты в упор глядит на присяжных, "словно выстрелить хочет", и начинает говорить... Речь его ровна, мягка, искренна... Образных выражений, хороших мыслей и других красот многое множество, но... слишком уж поверхностно и витиевато! Дикция лезет прямо в душу, из глаз глядит огонь, но соловья не накормишь пластическими устарелостями вроде "храмина", "скрижаль", "начертание", "логовище"..., которыми пестрит его речь, не накормишь его и общими местами... Речь продолжается час с четвертью, и г. Плевако, отходя от пюпитра, оставляет какое-то странное, смешанное впечатление... Публика долго не верит, что он уже кончил... Ждет она еще чего-то, ибо мало того, что изрек г. златоуст, до того мало, что в голове после его речи не остается ничего, кроме отдельных выражений и афоризмов.
  После мучительного для г. Одарченко перерыва второй гражданский истец, молодой Дмитриев, заявляет, что его слово после речей гг. Муравьева и Плевако "является лишним". Для начинающего таланта это признание себя "лишним" является подвигом, для утомленных же присяжных заседателей оно составило приятный сюрприз.
  Речь свою г. Одарченко начинает не просто, а с ужимкой... Этот сын далекой Украйны начинает чрезвычайно картинно... Если гоголевский Андрий именно так начинал свое объяснение в любви, то не удивительно, что его полюбила польская панна... Г. Одарченко делает шаг назад и откидывает назад правую руку, как бы желая кого-нибудь ударить..., потом делает два шага вперед, картинно проводит в воздухе обеими руками, вытягивает по-гусиному шею и начинает поэтически-метеорологическую прелюдию: "гремящий гром, блещущая молния, освежающий дождь... яркие лучи солнца!!." Брови его двигаются, голос дрожит... Он не говорит, а декламирует, жестикулируя и вибрируя голосом, как провинциальные дон-жуаны, декламирующие в туземных клубах некрасовское "Эх ты, страсть роковая, бесплодная"...
  Говорит он по-хохлацки. Вместо Рыкова выходит у него "Рыкоу", вместо "похвала" - "пофала"...
  - Рыкоу был галава, а остальные скопынци - туловищэ. Галава уже отсэчена и валяется на пэске, обогряя песок кровью, туловищэ же еще живеть, и проч.
  Говорит он горячо, нервно... Рука его то и дело протягивается к стакану с зельтерской водой, но не дотягивается до стакана и начинает рассекать воздух. Он силится подчеркнуть, что он не оправдывает, а разъясняет. "История одного города", в которой изображает он Скопин до и после грехопадения, изобличает в авторе и талант, и оригинальную точку зрения.
  - Не все на долю злой воли, не все на долю безнравственности, отдайте многое и бестолковщине! - просит он присяжных.
  <13. 6 декабря>
  Попытка г. Одарченко очертить Рыкова как характер sui generis*, не поддающийся аршину, которым измеряются обыкновенные смертные, остается попыткой. Мало у г. Одарченко силы, не мастер он на художественные взмахи, какими изобиловали речи его противников, и к тому, же он достаточно холоден... Дела в его речи много, но силы, как говорится, кот наплакал... Вся сила ушла в жестикуляцию и голосовую дрожь... Несколько раз перечисляет он блага, принесенные Рыковым г. Скопину, и всякий раз почему-то начинает с пожарной команды...
  _______________
  * своего рода, своеобразный (лат.).
  В заключение он просит у присяжных снисхождения человеку, который уже много выстрадал и которому остается теперь только одно:
  - Боже, будь милостив мне, грешному!
  Вслед за г. Одарченко говорят его многочисленные коллеги... Происходит нечто вроде экзамена. Один говорит, а другой сидит возле на очереди и, волнуясь, перелистывает жиденький конспектик. Во всех речах заметна прежде всего тщательность обработки и стремление к "шикам"... Один именует Скопин "маленькой республикой", другой "восточным, деспотическим государством", третий производит Рыкова в "скопинские князья". У всех на языке вертится "темная туча", которую рассеивает луч солнца, и все пребывают в благополучной надежде, что их "он" выйдет "отсюда с верою и с сознанием, что"... и проч... то есть будет оправдан. Говорят они понемногу, но их самих так много, что не знаешь, кого и слушать. Никакой памяти не удержать всех тех изречений, афоризмов и цифр, которые они выпаливают, не скупясь на заряды, не удержать даже сущности их защиты, ибо, строя оправдания своих клиентов на вине других, они производят несосветимую путаницу.
  Второго члена скопинской "директории" И. И. Руднева защищает г. Скрипицын, человек в сажень вышиною и тощий, как Сара Бернар... Худоба его еще более оттеняется его черной мохнатой головой, которую в публике невежливо именуют "патлами". Когда он, бледно-желтый, с впалыми глазами и костлявыми пальцами, поднимается говорить, то публика ждет замогильного голоса. Но голосом он мало похож на привидение. Из его груди выходит "медь звенящая", слышная даже в далеких коридорах.
  Защищая своего Ивана Иваныча, он напирает на невежество его и на авторитет Рыкова. Иван Иваныч 8 лет "подписывал", не ведая, что творит. Говорит г. Скрипицын неплохо, и публика ставит ему четверку.
  За неинтересными гг. Фогелером и Швенцеровым следует г. Курилов, защитник бухгалтера Матвеева. Наружностью это самый солидный адвокат в свете. Статен, осанист и, как говорят его слушательницы, "интересен". Состоит в штате московских знаменитостей, в особенности с тех пор, когда пролил напрасные слезы за дедушку Мельницкого. Говорит он хорошо и без излишней жестикуляции. Что его речь за Матвеева хороша, свидетельствует уже одно то обстоятельство, что нижепоименованные защитники почти все в своих речах ссылаются на его речь. Публика ставит ему пятерку.
  Г. Холщевников, защищающий
  помощника
  бухгалтера
  Швецова, проговаривает свою речь, как одну очень длинную скороговорку. Он говорит быстро, как хорошо заученный урок, изображая собою "колокольчик однозвучный". Постороннему уху кажется, что слово перескакивает через слово и что из уст оратора вылетают по две, по три фразы одновременно, отчего и получается нечто похожее на "тру-ту-ту-ту".
  Отзвонив и удаляясь с колокольни, защитник уступает свое место г. Гаркави, защищающему пятерых: Шамова, Лазарева, Ивана Овчинникова, Кистенева и слепого Барабанова, гласных и членов управы, бывших рукоприкладчиками на ежемесячных отчетах банка.
  Говорит он коротко, но ужасно горячо и так убедительно, что присяжным остается только согласиться с ним и перейти к слушанию г. Муратова, защитника помощника бухгалтера Альяшева. Г. Муратов, хотя и плешив, но еще от юнцов не ушел. Состоит еще пока помощником присяжного поверенного. Речь его производит приятное впечатление своею ровностью, хладнокровием и отсутствием "темных туч", голосовой дрожи и других миндальностей. Зато следующий за ним г. Сазонов, маленький "аблакатик", кучерявый, как барашек, и безусый, по части жалких и ядовитых слов затмевает всех и вся... Прежде чем начать говорить, этот юноша закрывает ладонью лоб, облокачивается о пюпитр и задумывается а 1а Печорин над трупом Бэлы... Подумавши и покачав головой, он гордо поднимает голову и движениями своего языка старается изобразить громы небесные... Глаза функционируют не как простые гляделки, а как молнии... Он говорит, как начинающие jeune premier's в мелодрамах, с тою только разницею, что jeune premier'bi правильно выражаются по-русски, шипучий же г. Сазонов вместо "бухгалтерия" говорит "булгактерия" и частенько забывает о согласовании слов, например: "шайка, цель которого была"... Коньки, на которых он выезжает против обвинения, пряничные...
  - Что его долг в сравнении с 12 миллионами?! - восклицает он, забывая, что долг, взятый из большого кармана, подлежит такой же уплате, как и взятый из маленького.
  В конце концов ссылка на силу Рыкова и трескучий финал с поднятием вверх правого указательного пальца.
  Рыкову его речь понравилась...
  - Хорошо, очень хорошо! - похвалил он его во время перерыва, встретясь с ним в коридоре. - Даже в газетах напечатать можно...
  После Сазонова говорят гг. Высоцкий и Шубинский. Первый защищает В. Овчинникова, второй - шестерых "печатников", которых сам Рыков назвал седыми детьми... Речи обоих, а в особенности второго, изложению в сокращенном виде не подлежат. Их красоты могут быть поняты только из прочтения подлинников.
  <14. 7 декабря>
  Четырнадцатый день. Говорятся "вторые речи"... Г. Муравьев разбирает речи всех говоривших вчера защитников. Речь его, несмотря на короткую подготовку, дышит такой же силой, как и первая. Более всех достается, конечно, г. Одарченко, который "с искренностью, достойною иного применения", старался придать своему клиенту, Рыкову, не принадлежащую ему физиономию. Одарченко сравнил Рыкова с богатырем Буслаевичем, г. же Муравьев находит, что скопинский атаман похож более на Соловья-разбойника, сидящего на семи дубах и подстерегающего путников, чем на Буслаевича. Достается Матвееву, Евтихиеву, Донскому и в особенности Владимиру Овчинникову, который уже не нервничает, как прежде, а, бледный и замученный двухнедельным судом, очевидно, махнул на все рукой и с терпеливой апатией ждет конца. Говорит г. Муравьев до 2-го часа.
  После него просит позволения говорить г. Плевако. Он просит "только 10 минут", но говорит гораздо дольше... Впрочем, сколько бы г. Плевако ни говорил, его всегда "без скуки слушать можно"... Нового он ничего не сказал. Ископаемые пластичности, вроде: "хранилище", "скорпион", "тать" пестрят и в сегодняшней речи, рядом с текстами из св. писания.
  Вслед за ним отвечает на речь прокурора и гражданского истца г. Одарченко. Его речь напоминает газетное опровержение... Чуть не плача и нервно жестикулируя, он декламирует перед присяжными, что он и не думает оправдывать Рыкова, как настаивают на этом гг. Муравьев и Плевако, не разрушает закона, а просит только понять "действительность". Попытка изобразить Рыкова как нечто не от мира сего не удается вторично. После его второй речи кумир поверженный все еще продолжает казаться не богом...
  Защитник И. И. Руднева, бледнолицый Скрипицын, тоже считает себя обязанным вложить лепту в сокровищницу сегодняшнего дня... Он, по-семинарски повышая и понижая голос, говорит целую проповедь, говорит протяженно, с претензией на смиренномудрие... Он "и не думал говорить, что сами вкладчики были виновниками скопинского краха, как утверждает представитель обвинения"... Его не поняли... Он хотел только сказать, что слез вкладчиков, о которых было много говорено на суде, присяжные не видели, как не видели они здесь на суде ни одной сироты, ни одной вдовы, ни одной бесприданницы, хотя перед присяжными и прошел длинный ряд свидетелей..., но зато они видят здесь другие слезы, видят представителей осиротевших семей... В конце концов г. Скрипицын так увлекается, что, забыв про своего Ивана Иваныча, взывает к оправданию всех, кроме, конечно, Рыкова... "С одного вола двух шкур не дерут!" - восклицает он, разумея под одной шкурой муки, перенесенные подсудимыми в длинный период следствия и в эти две недели суда...
  После него что-то громко, но невнятно проговаривает г. Швенцеров. Вслед за ним становится за пюпитр г. Курилов.
  Г. Курилов говорит прекрасно, но длинно... очень длинно...
  Публика утомлена ad maximum*...
  _______________
  * до предела (лат.).
  Присяжные, по-видимому, помирились с мыслью, что весь день пройдет в речах. На их лицах написана покорность судьбе, но если завтра начнутся "третьи речи", что весьма возможно, то эта покорность обратится в муку. Присяжные почти все люди семейные и служащие. Прошло уже две недели, как они днюют и ночуют в стенах суда... Не повинность это, а подвиг!
  Подсудимые имеют замученный вид. Они заметно пали духом и глядят меланхоликами. Рыков тоже угрюм и бледен... и не слушает речей... Ведет он себя чинно...
  <15. 8 декабря>
  Наступает очередь подсудимых сказать свое последнее слово.
  Рыков, ссылаясь на свое нездоровье, просит отложить его объяснение до другого дня.
  Товарищ директора И. И. Руднев, обыкновенно неразговорчивый и угрюмый, на сей раз разговаривается и выказывает даже некоторую сметку.
  - Вся вина моя в том, что я только подписывался, а что я подписывал - совсем не понимал... Ежели бы написали, чтобы мне голову снять, и то подписал бы...
  Другой товарищ директора, он же и кассир, Никифор Иконников, говорит мало:
  - Помилосердствуйте, господа присяжные заседатели! Простите!
  Это же самое говорят Василий Руднев и Илья Заикин. Слово бухгалтера Š 2, Швецова, не так коротко.
  - Отчетов я не составлял, - говорит он, - и, стало быть, меня можно было бы обвинить только в том, что я не донес о всем, что видел. А как было донести? Ежели бы я донес, то сейчас бы от места отказали и из города бы выгнали.
  Его помощник Альяшев говорит следующее:
  - Я был служащим, должен был слушаться. Ради семьи пощадите!
  "Последний козырь" городского головы В. Овчинникова длиннее.
  - Я ужасно сожалею и страдаю, - говорит он дрожащим голосом, - что судьба поставила меня во главе городского самоуправления в то самое время, когда дела банка нельзя уже было поправить, а раскрыть злоупотребления у меня не хватило мужества! Здесь на суде меня упрекают в слезливости. И в самом деле смешно - не маленький! Да что же делать! Ведь эту пытку несу я с 1877 года!
  И в заключение он, рыдая, просит оправдания.
  На следующий, пятнадцатый день говорит сам Рыков. Он просит позволения выйти на середину залы и стать за пюпитр защитника, чтобы иметь возможность "опереться".
  Председатель соглашается. Рыков, сопровождаемый жандармом, становится за пюпитр и разворачивает перед собой кругом исписанные два-три листа бумаги. Он бледен и взволнован. Слово начинается обращением к суду и публике и клятвой, что он, каясь в своих преступлениях, будет говорить одну только сущую правду.
  Банк создан им с благою целью, говорит он... Земледелие стало подниматься, город Скопин преобразился, торговля увеличилась... Но вся беда в том, что он слишком широко пустил кредит и увлекся.
  - Меня ничто не могло сдержать... Рязань была озабочена другим делом: она учитывала векселя в Скопинском банке... Министерство только советовало, а не приказывало, и проч.
  У самого же Рыкова не хватило храбрости закрыть лавочку, в которой, по выражению г. прокурора, "обмеривали и обвешивали".
  - Прекративши дела банка, я должен был бы переступить через труп моего родного города. Если бы для уврачевания ран моих вкладчиков понадобилось бы мое сожжение, то я с восторгом взошел бы на костер и сам бы зажег его, но наложить руки на собственное детище я не в силах...
  Он зовет в свидетели бога, что у него нет ничего, кроме "этого армяка, умирающей жены и нищих детей".
  - В тюрьме я жил частною благотворительностью. Мне подавали милостыню наравне с прочими арестантами!
  Сказавши это, Рыков наклоняется к пюпитру и плачет.
  - Вы сошлете меня в Сибирь, - продолжает он, утирая глаза и заглядывая в исписанные листы. - Я не боюсь Сибири, но ваш приговор разорвет и без того уж разорванное сердце.
  Далее следуют "холодный труп", описание болезни и совет присяжным отпустить его... Он простится с умирающей женой, "поплачет на ее могиле, в последний раз благословит детей и уединится в монашеской келье, где будет оплакивать свои грехи"...
  - Сейчас я говорил, как... как... говорил, как... (заглядывает в исписанные листы) ...как подсудимый, теперь же скажу несколько слов в качестве русского гражданина...
  "Гражданин" обвиняет во всем банковый устав, министерство, которое советовало, а не приказывало, и учит, как удовлетворить вкладчиков.
  Попугав историей, Рыков идет на свое место.
  Суд удаляется для постановки вопросов. Всех вопросов 426, другие же утверждают, что их 475.
  <16. 10 декабря>
  В шестнадцатый и последний день после председательского резюме, которое читается от 9 1/2 час. утра до 1 часа дня, присяжные заседатели получают наконец вопросный лист и удаляются в совещательную комнату.
  Но короткость совещания превышает всякие ожидания. В 7 ч. 35 м. вечера слышится вдруг звонок, извещающий, что участь 26 человек решена. Нужно видеть, какая бледность покрывает лица защитников, с каким волнением спешат они в залу! Что-то скажут присяжные!
  Подсудимые бледны и взволнованы... Они еле ступают... Интеллигентный и нервный В. Овчинников своим несчастным видом производит тяжелое впечатление...
  Но вот входят присяжные. Г. Боровков подает председателю вопросный лист. Палата, рассмотрев лист, находит, что не соблюдены некоторые формальности. Присяжные опять удаляются, и нервное напряжение увеличивается еще более.
  В 8 ч. 10 м. наконец г. Боровков приступает к чтению.
  На все 85 вопросов, относящихся к Рыкову, читается один ответ: да, виновен! Рыков сначала бледен... Но скоро бледность сменяется краснотой, и на большом лице его выступает пот... Руки его держатся за сердце...
  Товарищ директора И. И. Руднев получает да, виновен на все относящиеся к нему 55 пунктов. Он бледен и глядит тупо, неподвижно, словно не понимает этого приговора. Об остальных известно из телеграммы.
  Г. Боровков читает вердикт до 2-х часов ночи. За вычетом трех перерывов, в полчаса каждый, это чтение, которое слушали стоя, продолжалось четыре с половиною часа...
  По прочтении вердикта г. Муравьев дает свое заключение, в котором требуется: для Рыкова - ссылка в не столь отдаленные места Сибири, для И. Руднева и В. Руднева - Иркутская губ., Матвееву - арестантские роты на 2 года и 8 месяцев, для Евтихиева - Томская губ., для Н. Иконникова - Тобольская губ., для городских голов В. Овчинникова и В. Иконникова - Томская губ., для Шамова, Лазарева и слепого Барабанова - Тобольская губ., Донскому и Попову - Олонецкая губ., Оводову - рабочий дом, остальным же - арестантские роты...
  Г. Одарченко, ввиду болезни Рыкова и чистосердечности его показаний, просит палату смягчить наказание на 2 степени... Г. Плевако требует возложить на осужденных за взаимною порукою 9 1/2 миллионов...
  15 человек осужденных, бывшие доселе на свободе, по требованию прокурора берутся под стражу. Их окружают жандармы... Это взятие под стражу людей, бывших доселе на свободе, из которых, быть может, многие надеялись на оправдательный приговор, производит впечатление... Одна часть из них в 3 часа ночи развозится по полицейским домам, другая в 6 часов утра уводится в тюремный замок. Объявление приговора отложено до 12 декабря.
  Процесс закончился благодарностью присяжным заседателям за их более чем двухнедельный, тяжелый, непривычный труд.
  
   АПТЕКАРСКАЯ ТАКСА, или СПАСИТЕ, ГРАБЯТ!!
  
  
  (ШУТЛИВЫЙ ТРАКТАТ НА ПЛАЧЕВНУЮ ТЕМУ)
  
  
  
  
   Денег дай, денег дай и успеха ожидай.
  
  
  
  
  
  
  
  Конфектная истина.
  В реестре движимого и недвижимого имущества, завещаемого миру Каином, имеется, между прочим, и "аптекарская такса". О ней много говорили древние и современники, но, благодаря, вероятно, недостатку в людях красноречия, голоса их могли быть слышимы только в пустыне. Подлежит она ведению фармации, фармакогнозии, фармакопеи и фармакологии. В последней науке она ставится наряду с сильнодействующими веществами. Как сильно действует она на человеческий организм, видно из того, что однократное употребление ее сильно раздражает нервы, частое же употребление ведет к карманной чахотке (pneumonia carmanica).
  Аптекарская такса обязательна для всех существующих во вселенной аптек, кроме иностранных. Цен, узаконенных ею, не в состоянии изменить никакая сила, хоть бы даже титаническая. Измена ей карается так же жестоко, как измена отечеству и законной жене; если же случается, что в одной аптеке за унц касторового масла берут вдвое больше, чем в другой, то это объясняется отнюдь не злою волей, а несходством характеров (?). Торговаться в аптеке и контролировать аптекарский счет считается мовежанром*. Всякий пытающийся торговаться вызывает на лицах аптекарей презрительную улыбку и выражение крайнего удивления. Апелляция к снисхождению и к простому лавочному приличию третируется как моветонство. Если лекарство стоит 2 рубля 2 копейки, а у вас в кармане только два рубля, то вам говорят:
  _______________
  * дурным тоном (франц. mauvais genre).
  - Сходите домой и принесите еще две копейки, тогда получите и лекарство...
  - Но я живу отсюда за пять верст! Позвольте мне принести эти две копейки завтра!
  - Мы в кредит не отпускаем!..
  - Но, поймите, у меня умирает жена! Поймите!
  - Вы нам мешаете...
  Аптекарская такса имеет особенность: она, признавая правила, не знает исключений. "Брать за все без исключения" - ее пароль. Она берет за приготовление лекарства, за лекарство, за смешение его, за взбалтывание, насыщение, разделение на доли, за обертку, сигнатуру, ярлык, печать, посуду, коробку, бумагу, связующую нитку и прочая.
  a) За лекарства назначает она цены изумительные. Чтобы напиться допьяна красным вином (vinum gallicum rubrum), продающимся в аптеке, мало штиглицовского состояния. Мускус, которым привыкли душиться содержательницы меблированных комнат и прачечных, стоит 37 1/2 коп. за гран, или около 25 руб. за золотник! Бледнейте, Брокары и Сиу! Селедка, посоленная в аптекарской соли, стоит десять рублей, а цена стерляжьей ухи, посыпанной аптечным кайенским перцем, удваивается.
  b) За приготовление лекарства до полуфунта берется 12 коп., а за фунт 24 коп. Приготовление это заключается в простой переливке из большой посуды в маленькую. Влейте вы в бутылку спирту, и за одну эту процедуру вы уже получаете 24 коп.!.. Под приготовлением строго запрещается разуметь настойки, разделение порошков, разделение массы на пилюли и другие ужасно сложные операции. За все это берется особо. Так, за разделение порошков на доли, за каждый порошок берется полторы копейки - гонорар, какого не получал ни один литератор в свете! В больших аптеках (например, Феррейна) нет той минуты, в которую не разделялись бы порошки. Теперь берите в руки арифметику и считайте. Если в минуту разделяется minimum десять порошков, то в час - шестьсо

Другие авторы
  • Шпенглер Освальд
  • Вальтер Фон Дер Фогельвейде
  • Костров Ермил Иванович
  • Тассо Торквато
  • Станюкович Константин Михайлович
  • Готфрид Страсбургский
  • Кервуд Джеймс Оливер
  • Давыдов Гавриил Иванович
  • Денисов Адриан Карпович
  • Судовщиков Николай Романович
  • Другие произведения
  • Полянский Валериан - Тов. Н. Ленин
  • Екатерина Вторая - Обманщик
  • Мамин-Сибиряк Д. Н. - С голоду
  • Мериме Проспер - Коломба
  • Вяземский Петр Андреевич - Несколько вынужденных слов
  • Тургенев Иван Сергеевич - Накануне
  • Степняк-Кравчинский Сергей Михайлович - Подпольная Россия
  • Шелехов Григорий Иванович - Российского купца Григорья Шелехова продолжение странствования по восточному Океану к Американским Берегам в 1788 году
  • Светлов Валериан Яковлевич - Библиография прижизненных изданий на русском языке
  • Есенин Сергей Александрович - С. А. Есенин в воспоминаниях современников. Том 1.
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
    Просмотров: 324 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа