Главная » Книги

Чехов Антон Павлович - Статьи, рецензии, заметки, "Врачебное дело в России". 1881 - 1902, Страница 12

Чехов Антон Павлович - Статьи, рецензии, заметки, "Врачебное дело в России". 1881 - 1902


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

было ни надлежащего личного состава, ни книг, ни пособий, ни инструментов, ни даже установившихся требований от "Дневника" лаборатории. Были только: приятное воспоминание о торжестве открытия да программа, которая не исполнялась.
  Отчет за 1879 год занимает несколько писанных страниц, прочитанных в годичном заседании Общества и в свое время напечатанных в газетах. Он начинается с указания на недостатки отчетов европейских зоологических садов, в которых-де излагается дело со всею краткостью и без всяких сообщений о своей будничной жизни. "Не раз, - с важностью заявляет отчет, - приходилось нам слыхать такие объяснения по этому предмету: число лиц, входящих в состав администрации сада, не велико; им некогда обработывать тот обширный материал, который накопляется каждый год, передавать же в сыром виде - не стоит"... Казалось бы, что нам, новичкам в деле всякого рода ученых предприятий, следовало бы скромно потупиться и воспользоваться указаниями опытных людей и во всяком случае не задирать вверх носа. Но автор отчета иначе смотрит на дело и заявляет публично, что он недоволен заграничными порядками. Пусть за границей дело ведется дурно, но вы-то что сделали, позвольте вас спросить? Вы в своей московской лаборатории ровно ничего не сделали даже в смысле собрания сырого материала. Да это и понятно: во второй год существования лаборатория имела опять-таки только одного лаборанта-студента, недостаточно подготовленного и занятого своими лекциями, работавшего, вероятно, зубами и пальцами, так как инструментов не было; не было и книг. Из общего числа доставленных в течение года в лабораторию зверей и птиц не было вскрыто 23 млекопитающих и 109 птиц. Отчет объясняет это таким образом: "В апреле и мае чувствовался большой недостаток в руках, так как и лица, входящие в состав лаборатории, и те лица, которые могли бы оказать помощь, были обременены другими занятиями"; в июне и июле, вследствие стесненных материальных средств, чувствовался недостаток спирта; в августе же это последнее обстоятельство осложнилось еще тем, что "пало несколько ценных животных..." и т. д. А далее речь идет о значительном недостатке в пособиях, книгах и инструментах - все та же песня.
  Отчет за 1880 год краток. О заграничных беспорядках уже нет разговора. Заключается отчет в том, что, по заявлению секретаря на годичном собрании Общества, лаборатория вообще составляла коллекцию органов животных и определяла причины смерти некоторых павших животных. Не вскрытыми остались 7 млекопитающих и 108 птиц.
  В 1881 г. 2/3 трупов остались не вскрытыми, и отчет опять поет о недостатке личного персонала. Затем, в следующие годы, число не вскрытых животных от 2/3 повышается до 3/4 и 9/10 наконец, в 1883 и 1884 гг. вскрытия производятся только в редких исключительных случаях (всего раза два-три в году), а отчеты о деятельности лаборатории прекращаются вовсе, по крайней мере, о них уж не говорят в годичных заседаниях Общества.
  Что же касается помещения лаборатории, то, по отзывам очевидцев, в 1885 г. она представляла из себя нечто похожее на кладовую Плюшкина. Это был склад всякого хлама: дрова, посуда с водой, старые поломанные клетки, негодные к употреблению акварии и террарии; там и сям между этим хламом, в ящиках или просто на полу в кучах, лежали перемешанные между собою кости разных животных, битая посуда, старые калоши, рваные отчеты, а на двух полках в углу стояли запыленные банки с препаратами, начинавшими гнить, так как спирт испарялся... Эти кости и эти гнилые препараты вместе со старыми калошами и битой посудой составляют собственно весь результат ученой деятельности лаборатории. Мы говорим - весь результат, потому что за все время своего семилетнего существования лаборатория не дала не только ни одной ученой работы, но даже ни одной заметки, если, впрочем, не считать заявления о неудачных опытах заразить собаку риштою.
  Очевидно, что вновь открытая ботаническая станция, на которую так сердится г. Тимирязев, есть родная дочь зоологической лаборатории, что, строго говоря, оба эти учреждения отличаются друг от друга одними только названиями. В сущности оба служат образчиками прискорбного неуважения к науке и публике. Лаборатория, так же, как и теперешняя станция, не была нужна ни для ученых, ни для учащихся, ни тем паче для публики. Наконец, самое возникновение ее, очевидно, имеет тот же мотив, что и у ботанической станции. В самом деле, существование при саде лаборатории есть несомненное доказательство блестящего состояния его дела и в то же время оно свидетельствует о научном направлении деятельности его руководителей. Если так, то почему же и не устроить лаборатории? Правда, поставить такую лабораторию, которая стояла бы в уровень со своими учеными задачами - и дорого, и нелегко, потому что ведение ее предполагает деньги, опытность и добросовестное отношение к делу. Но ведь требования рекламы гораздо скромнее; тут не нужно ни денег, ни знаний, ни труда, а закати только при открытии обед с музыкой, скажи речь, упрекни публику в равнодушии к зоологии - и дело в шляпе.
  Обратимся теперь ко второму роду деятельности Зоологического сада - к его "Дневнику". Как известно, во многих зоологических садах Европы ведутся дневники, они несомненно полезны, и печатание их обставлено непременными условиями, чтобы, во-первых, факты заносились в них в систематической непрерывности и в возможно законченном виде и чтобы, во-вторых, заносимые в дневник факты и наблюдения имели определенную цель и назначение, вытекающие из научных или хозяйственных интересов сада. Какие же факты и наблюдения нашли место в "Дневнике" нашего Зоологического сада? Перелистываем все тот же первый том, где напечатан "Дневник", и читаем следующее:
  Факты:
  17-го сентября 1878 года. Дразнил зверей молодой человек.
  17-го сентября. Дразнили зверей трое пьяных.
  1-го октября. Дразнили зверей посетители.
  8-го октября. Дразнил зверей офицер.
  15-го октября. Дразнил зверей кадет.
  17-го октября. Дразнил зверей посетитель в чуйке.
  6-го декабря. Дразнила зверей публика.
  4-го марта 1879 года. Дразнил зверей господин в поддевке.
  8-го марта. Дразнил зверей посетитель с дамой.
  Не правда ли, научно? Господин в поддевке, кадет и посетитель с дамой дразнили зверей, а отсюда вывод: не дразните зверей, ибо этим вы только дразните ученых, а ученые пишут глупости. Но читайте дальше:
  Наблюдения генваря 1879 года. Беспокоили зверей: двое, ухватившись за рога оленя, старались повиснуть на них; трое много шумели.
  2-го февраля. Праздник. Дразнили (опять!) животных: тура - за рога, куланов и зебра - за морду, зайцев тыкали руками.
  4-го. Воскресенье. Народу много; дразнили (ну конечно!) животных по обыкновению.
  12-го. Господин с компанией произвел в саду скандал. (А ученые протокол составили, что ли?)
  Марта 4-го. Публика дразнила животных, в особенности господин в поддевке.
  Далее какой-то господин "тыкал" тростью сову, офицеры "тыкали" зверей шашками, Затем следуют не менее интересные наблюдения над господином в поддевке, юнкером в мундире, дамой в шляпе, солдатом в фуражке. А вот случаи:
  24-го декабря 1878 года. Ночной сторож привел в контору неизвестного, заподозренного в чем-то, что не оправдалось (?).
  Генваря 7-го 1879 года. Один офицер находил (и очень резонно), что медвежонку дают мало корму.
  8-го. Одна госпожа предлагала купить для зверей тухлых гусей.
  11-го. Господин в собольей шубе бодался с козлом через перегородку.
  Открытие: у господина в собольей шубе рога! Но далее:
  Генваря 26-го. Ночью кто-то из однокопытных кашлял; за темнотою нельзя было разобрать, кто.
  Октября 13-го. Офицер с женою (!) и дочерью был в отделе аквариев; дочь уронила палку и перебила аквариум. Служитель просил или подождать, или пожаловать в контору, но офицер, пригрозив служителю дать в рожу, ушел.
  Июня 4-го. Посетитель с семейством нарвал цветов; остановленный у кассы, выругал его (кого его?).
  И так далее. Кроме этих наблюдений насчет господина в собольей шубе с рогами и офицера, с которым была жена, а не любовница, и скандалов, ежедневно происходящих в мирном уголке науки, в "Дневнике" нет ровно ничего. В описаниях скандалов есть хоть пикантные подробности насчет рожи и цветов, которые посетитель нарвал, очевидно, для дамы; что же касается тех записей, которые относятся к кашляющим однокопытным и околевающим жвачным, то тут "за темнотою нельзя было разобрать" и лаконизм поразительный.
  Просто хоть не читай.
  Сентября 21-го. Захворал слон.
  Сентября 22-го, 23-го, 24-го и т. д. он продолжал болеть.
  Сентября 28-го. Выздоровел.
  И только. Чем был болен слон? Какие были симптомы его болезни? Чем лечили? Об этом ни слова, а вот насчет того, что "одна компания сильно наскандалила в кассе", а другая компания ругалась и говорила: "глупо, что сдачи нет и нет контрамарок" - об этом сведения самые подробные. Очевидно, ругающаяся компания возбуждает в московских зоологах гораздо больший интерес, чем кашляющий однокопытный или больной слон. 27-го - пал кулан. Чем он был болен? Чем лечили? Не сказано. 26-го ноября захворал як. 27-го - пал. Чем захворал? Чем лечили? Ответа нет. Не бодался ли с этим яком господин в собольей шубе? Ответ, наверное, есть, но оставим "Дневник" и не будем продолжать из него выписок. Пусть побольше останется для сотрудников "Стрекозы".
  Спрашивается, чем можно оправдать появление в печати подобных юродивых "Дневников"? Какая цель их? Ведь ведение "Дневника" есть несомненный признак порядка и наличности постоянных наблюдений. Его ведут, значит, хотят, чтобы думали и говорили, что у них есть и порядок и наблюдения, благо - "Дневника" никто не читает. Верили в лабораторию, не заглядывая в нее, поверят и в "Дневник", не читая"
  
  
  
  
  ВОПРОС
  Ввиду того, что лебеда примешивается к муке и хлеб с примесью лебеды употребляется крестьянами давным-давно, может быть столетия, нас просят спросить гг. ученых, исследованы ли семена лебеды и определены ли те питательные составные части, которые, вероятно, заставляют крестьян прибегать к этому растению, или же никто из гг. ученых этим растением не занимался и дело ограничивалось только тем, что все они разводили руками, когда слышали о лебеде как суррогате хлеба?
  
  
  
  <З. М. ЛИНТВАРЕВА>
  <Умерли: ...4>
  24 ноября, близь Сум (Харьковской губернии), в своем родовом имении, женщина-врач Зинаида Михайловна Линтварева. По окончании курса покойная некоторое время работала в клинике проф. Ю. Т. Чудновского. Все знавшие ее в это время сохранили о ней память как о даровитом, трудолюбивом враче и хорошем товарище. К сожалению, судьба готовила З. М. тяжкое испытание. Пять лет тому назад она потеряла зрение. Тяжкая болезнь (по-видимому, опухоль в черепном мозгу) постепенно, безостановочно парализовала у несчастной конечности, язык, мышцы лица, память. Для семьи, для которой она была предметом гордости и блестящих надежд, для всех ее знавших и для крестьян, о которых она так искренне заботилась, оставалось одно печальное утешение - то редкое и замечательное терпение, с которым З. М. выносила свои страдания. В то самое время, когда вокруг нее зрячие и здоровые жаловались порой на свою судьбу, она - слепая, лишенная свободы движений и обреченная на смерть, - не роптала, утешала и ободряла жаловавшихся.
  
  
  
  
  
   (Сообщено д-ром А. П. Чеховым).
  
  
   ОТ КАКОЙ БОЛЕЗНИ УМЕР ИРОД?
  Ненасытный кровопийца, приказавший избить четырнадцать тысяч младенцев, погиб, как известно, от злейшей болезни, при обстоятельствах, возбуждавших в современниках отвращение и ужас. По словам Фаррара, он умер от омерзительной болезни, которая в истории встречается только с людьми, опозорившими себя кровожадностью и жестокостями. До какой степени были страшны и незаурядны его страдания, видно уж из того, что за пять дней до своей смерти он покушался на самоубийство и в бешеном отчаянии, вероятно, чтобы одну сильную боль отвлечь другою, приказал казнить своего старшего сына. На одре своего нестерпимого недуга, распухнув от болезни и сжигаемый жаждой, покрытый язвами на теле и внутренно палимый медленным огнем, пожираемый заживо могильным тленом, точимый червями, жалкий старик лежал в диком неистовстве, ожидая своего последнего часа. По свидетельству св. Феофилакта, приводимому в наших Четьи-Минеях, этот жалкий старик "лукавую душу свою изверже" от болезни, сопровождаемой сильною лихорадкой, опуханием ног, заграждением ноздрей, трепетанием всего тела, главным же образом какими-то разрушительными процессами на наружных покровах с глубокими язвами, в которых копошились черви, и с "расседанием" всех членов.
  Но что это была за болезнь? Как назвать ее? По признакам, которые были описаны не врачами на основании одного лишь предания, конечно, трудно дать определенный ответ. И в отдельности, и в совокупности все они, если к тому же еще принять во внимание преклонный возраст Ирода, характерны для очень многих болезней и под них можно подвести даже нашу обыкновенную чесотку (scabies), которая в ту пору, когда врачи в медицине понимали не больше, чем сами больные, производила страшные разрушения и нередко третировалась, как проказа. Всего скорее следует предположить, что тут идет речь о каком-то тяжелом, несомненно хроническом страдании, в котором на первом плане были местные явления, а затем уже следовали общие, как лихорадка, судороги и проч. По всей вероятности, началом страшной болезни послужил какой-нибудь язвенный процесс, длительный и изнурительный, вроде всем известной волчанки. В краткой клинической картине, какую оставил нам св. Феофилакт, названа, между прочим, часть тела, пострадавшая от язвенного процесса, по-видимому, раньше всех, и на основании этого указания, или, вернее, намека, некоторые врачи остановились на заключении, что Ирод умер от заразительной язвы, к сожалению, очень хорошо известной в культурных странах, именно в той ее не часто наблюдаемой тягостной форме, которая в медицине называется фагеденическою. Быть может, это и так. Течение и симптомы этой язвы, вначале ограниченной, но потом ползущей по всему телу, ее особый злокачественный характер, упорство и глубокие разрушения, какие она производит иногда в организме, могут дать в конце концов картину "омерзительной" болезни и того могильного тлена, о котором говорит Фаррар.
  К описанию болезни Ирода близко подходит также Аденская язва, неизвестная в Европе и наблюдаемая только в жарком поясе, преимущественно в Кохинхине и на островах и берегах Красного моря. Она поражает главным образом людей, ослабленных болезнями, и развивается чаще всего на нижних конечностях, после самых незначительных повреждений кожи. Обыкновенно при этой болезни страдают кожа и подкожная клетчатка, но в злокачественных случаях, которые не редки, язвенный процесс распространяется в ширину и глубину, разрушая мускулы, сухожилия и даже кости; человек как бы гниет при жизни и в конце концов умирает от гноекровия.
  
  
  
  <ОБЕДЫ БЕЛЛЕТРИСТОВ>
  Вчера, 12-го января, почти все наши беллетристы, пребывающие теперь в Петербурге, собрались в "Малоярославце", чтобы отпраздновать Татьянин день - годовщину старейшего из русских университетов, и положить начало "беллетристическим" обедам, которые, как говорят, будут повторяться ежемесячно, исключая летнего времени. Обедающих было 18: Д. В. Григорович, С. В. Максимов,
  А. С. Суворин,
  И. Ф. Горбунов,
  Н. А. Лейкин, В. И. Немирович-Данченко, А. П. Чехов, И. И. Ясинский, В. Л. Кигн (Дедлов), Д. Н. Мамин-Сибиряк, П. П. Гнедич, В. А. Тихонов, Н. Н. Каразин, К. С. Баранцевич, С. Н. Терпигорев, кн. М. Н. Волконский, Н. М. Ежов и А. Н. Чермный. Кажется, это был первый случай, когда собралось вместе столько беллетристов. Обед прошел очень весело, чему немало способствовали, во-первых, Д. В. Григорович и И. Ф. Горбунов, рассказавшие много интересного из прошлого, и, во-вторых, отличные отношения, какие существуют у наших беллетристов, не стесняемых партийными и кружковыми счетами, которые так мешают сходиться и спеваться журналистам.
  
  
  
   <М. А. ПОТОЦКАЯ>
  Сегодня нам очень понравилась г-жа Потоцкая в "Медовом месяце" Соловьева, особенно в первых трех актах, и мы пожалели, что молодая артистка редко показывается перед публикой. Она играет мило, но очень мало. Мы боимся, что эта артистка, занимавшая в московском театре Корша видное положение, у нас в Петербурге проведет свои лучшие годы в бездействии и увянет, не расцвев, и в тысячу первый раз повторится обычная у нас грустная история, когда мы, испортив человеку молодость и карьеру, сами же в конце концов жалуемся, что он-де не талантлив, что мы разочарованы и проч. Вспомним, если угодно, про г-жу Ильинскую, которая на образцовой сцене Малого театра в Москве пользовалась выдающимся успехом, но, попав к нам и просидев без дела лет десять, возбуждала потом удивление в приезжих москвичах, которые никак не могли узнать в ней прежней г-жи Ильинской. В режиме нашей Александринской сцены есть что-то разрушительное для молодости, красоты и таланта, и мы всегда боимся за начинающих. Г-жа Потоцкая хорошо бы сделала, если бы вернулась опять в Москву к Коршу.
  
  
  
   <СТОЛИЧНЫЙ
  
  
  ЛИТЕРАТУРНО-АРТИСТИЧЕСКИЙ КРУЖОК>
  В конце прошлого года был утвержден устав Столичного литературно-артистического кружка, имеющего целью, главным образом, соединение и сближение литераторов и артистов всех отраслей изящных искусств и доставление начинающим артистам и художникам возможности совершенствоваться. Ближайшая же тут цель - дать людям, занимающимся искусством, место, где бы они могли проводить свободное время, сходиться друг с другом, знакомиться и делиться мыслями. До сих пор к услугам литераторов и артистов были одни только рестораны, которые в Петербурге плохи и дороги, да некоторые клубы, как, например, Шахматный, где они чувствовали себя, как в гостях, а не дома. Время проводили кое-как и где придется, и даже беллетристам, когда они недавно захотели сойтись вместе и пообедать, не нашлось другого места, как душный и неуютный кабинет в "Мало-Ярославце". А про семейства литераторов и художников, про артисток и писательниц говорить нечего; дамы у нас поневоле домоседки и обречены на скуку, и видеть их можно только изредка, на похоронах или именинах у какого-нибудь писателя или артиста. А между тем как было бы полезно сходиться вместе людям, у которых так много общего в характерах, взглядах и целях. По уставу, действительными членами Кружка могут быть только литераторы, актеры, художники, певцы и музыканты. Число членов ограничено 150 лицами, и надо думать, что в это число попадут только действительные артисты и художники и те, которые так или иначе содействуют успехам и процветанию литературы и вообще изящных искусств. Желающих попасть в члены Кружка будет много, но тут уж на обязанности дирекции и общих собраний лежит строгий и педантический выбор, чтобы в Кружке не было чужих; не мешает вспомнить судьбу злополучного Пушкинского кружка или Московского общества искусств и литературы, которые не удались именно от наплыва элементов, ничего общего с искусством не имеющих. Нужно также пожелать, чтобы истинные артисты и литераторы с самого начала отнеслись к Кружку, как к полезному учреждению, с доброжелательством и сочувстием, потому что и настоящее, и будущее Кружка зависит только от них самих и от их доброй воли. Захотят они - Кружок будет существовать, не захотят - не будет. Помещение для собраний Кружка уже найдено. Это бывшая квартира г. министра путей сообщения в д. Жербина на Михайловской площади. Помещение роскошное и вполне удовлетворяющее намерениям Кружка, который имеет в виду устроивать концерты, балы, маскарады и публичные спектакли. Так как у Кружка в настоящее время нет почти никакого фонда, то предполагается в скором времени устройство очень интересного вечера, в котором будут участвовать выдающиеся силы русской оперы, русской и французской драматических трупп. По уставу, в помещении Кружка разрешаются игры в карты, шахматы, домино и бильярд.
  
  
  
  <И. А. МЕЛЬНИКОВ>
  Если у И. А. Мельникова были во время его 25-летней службы на сцене какие-либо печали и скорби, неизбежные, кажется, в жизни всякого талантливого артиста и художника, то он должен был забыть их сегодня на своем юбилейном спектакле. Торжество было шумное, победное, радостное, и оно еще раз показало, что таланты - сильные и властные люди. Чествование, единодушное и искреннее, какое выпадает на долю только истинных талантов и очень хороших людей, началось уже после первого акта "Руслана": юбиляру поднесли венок и корзину цветов. Затем в каждом антракте, едва опускался занавес, публика, остававшаяся на своих местах, и в партере, и в ложах, бесконечно вызывала своего любимца и выражала ему свой неподдельный восторг. После четвертого акта, при поднятом занавесе, в волшебном замке Черномора, наш певец в костюме витязя и при совершенно сказочной обстановке, окруженный витязями, боярынями, помолодевший и растроганный, не успевал принимать подношения и выслушивать адресы. Гул от аплодисментов походил на ураган, а подношения были обильны, как золотой дождь, так что мы затрудняемся их перечислить. Товарищи, оперные артисты, поднесли роскошный серебряный сервиз, публика - таковой же прибор. От сервизов, приборов, кубков и т. п. шел блеск, и от благородных металлов на сцене стало светлее. Одним из самых дорогих подарков была серебряная вещица от сестры Глинки, Л. И. Шестаковой. Хор, оркестр, труппы Московского оперного, Александринского и французского Михайловского театров и Хоровое общество, учрежденное Иваном Александровичем, поднесли лавровые венки. Сверстники юбиляра, его товарищи по Коммерческому училищу, прочли адрес, напечатанный у нас вчера, и поднесли роскошный подарок. Спектакль прошел весело, шумно и был одним из блестящих. Редко, очень редко нам приходится бывать на таких торжествах, и мы от души благодарим юбиляря за сегодняшний вечер.
  
  
  
   ХОРОШАЯ НОВОСТЬ
  В Московском университете с конца прошлого года преподается студентам декламация, то есть искусство говорить красиво и выразительно. Нельзя не порадоваться этому прекрасному нововведению. Мы, русские люди, любим поговорить и послушать, но ораторское искусство у нас в совершенном загоне. В земских и дворянских собраниях, ученых заседаниях, на парадных обедах и ужинах мы застенчиво молчим или же говорим вяло, беззвучно, тускло, "уткнув брады", не зная куда девать руки; нам говорят слово, а мы в ответ - десять, потому что не умеем говорить коротко и не знакомы с той грацией речи, когда при наименьшей затрате сил достигается известный эффект - non multum sed multa*. У нас много присяжных поверенных, прокуроров, профессоров, проповедников, в которых по существу их профессий должно бы предполагать ораторскую жилку, у нас много учреждений, которые называются "говорильнями", потому что в них по обязанностям службы много и долго говорят, но у нас совсем нет людей, умеющих выражать свои мысли ясно, коротко и просто. В обеих столицах насчитывают всего-навсего настоящих ораторов пять-шесть, а о провинциальных златоустах что-то не слыхать. На кафедрах у нас сидят заики и шептуны, которых можно слушать и понимать, только приспособившись к ним, на литературных вечерах дозволяется читать даже очень плохо, так как публика давно уже привыкла к этому, и когда читает свои стихи какой-нибудь поэт, то она не слушает, а только смотрит. Ходит анекдот про некоего капитана, который будто бы, когда его товарища опускали в могилу, собирался прочесть длинную речь, но выговорил "будь здоров!", крякнул - и больше ничего не сказал. Нечто подобное рассказывают про почтенного В. В. Стасова, который несколько лет назад в Клубе художников, желая прочесть лекцию, минут пять изображал из себя молчаливую, смущенную статую; постоял на эстраде, помялся, да с тем и ушел, не сказав ни одного слова. А сколько анекдотов можно было бы рассказать про адвокатов, вызывавших своим косноязычием смех даже у подсудимого, про жрецов науки, которые "изводили" своих слушателей и в конце концов возбуждали к науке полнейшее отвращение. Мы люди бесстрастные, скучные; в наших жилах давно уже запеклась кровь от скуки. Мы не гоняемся за наслаждениями и не ищем их, и нас поэтому нисколько не тревожит, что мы, равнодушные к ораторскому искусству, лишаем себя одного из высших и благороднейших наслаждений, доступных человеку. Но если не хочется наслаждаться, то по крайней мере не мешало бы вспомнить, что во все времена богатство языка и ораторское искусство шли рядом. В обществе, где презирается истинное красноречие, царят риторика, ханжество слова или пошлое краснобайство. И в древности, и в новейшее время ораторство было одним из сильнейших рычагов культуры. Немыслимо, чтобы проповедник новой религии не был в то же время и увлекательным оратором. Все лучшие государственные люди в эпоху процветания государств, лучшие философы, поэты, реформаторы были в то же время и лучшими ораторами. "Цветами" красноречия был усыпан путь ко всякой карьере, и искусство говорить считалось обязательным. Быть может, и мы когда-нибудь дождемся, что наши юристы, профессора и вообще должностные лица, обязанные по службе говорить не только учено, но и вразумительно и красиво, не станут оправдываться тем, что они "не умеют" говорить. В сущности ведь для интеллигентного человека дурно говорить должно бы считаться таким же неприличием, как не уметь читать и писать, и в деле образования и воспитания - обучение красноречию следовало бы считать неизбежным. В этом отношении почин Московского университета является серьезным шагом вперед.
  _______________
  * немного (по количеству), но многое (по содержанию) (лат.).
  
  
  
  <Н. Н. и М. И. ФИГНЕР>
  Сегодняшний концерт супругов Фигнер можно отнести к удачнейшим концертам этого сезона. Мариинский театр был полон, и публика встречала и провожала своего любимца шумными аплодисментами. Особенно понравилась "Падучая звезда" Кналя, пропетая г. Фигнером под аккомпанемент хора; она была повторена три раза. Сильное впечатление произвела также "Ave Maria", исполненная г-жей Фигнер, которой аккомпанировали г. Цабель - на арфе и г. Вальтер - на скрипке. Успеху концерта много способствовали г-жа Литвинова и гг. Пиккалуга и Джиральдони. Бисам и вызовам не было конца.
  
  
  
   РЕЧЬ МИНИСТРА
  Речь, с которою г. министр народного просвещения обратился 23-го января к студентам Московского университета, производит отрадное и освежающее впечатление. Когда изо дня в день говорят нам только о практичности молодежи, пугают ее меркантильным направлением, холодностью, сухостью, безыдейностью и т. п., когда входит в моду, непременно с потугой на современность, изображать в повестях и романах студента в мундире с белой подкладкой, наглого, говорящего одни только банальные пошлости и мечтающего о чинах и повышениях по службе, когда, наконец, отцам и матерям душно и жутко делается от этого унылого стенания по адресу подрастающего поколения, становится весело и с души сваливается тяжесть, когда слышишь целый ряд громких и авторитетных подтверждений, что наши студенты в последнюю холерную эпидемию заявили себя благородными, самоотверженными, великодушными и притом в высшей степени скромными людьми, работавшими не ради славы и наград, а из чувства долга. Читатели уже знают, что государь император изволил отозваться о деятельности молодежи в самых сочувственных выражениях. Г. министр с радостью упоминает об этом еще раз. Он говорит об отзыве С. Ю. Витте, который, объезжая во время холеры многие губернии, получал с разных сторон сведения о том, что студенты-медики относились к своим обязанностям с необыкновенною самоотверженностью. Во всеподданнейших отчетах губернаторов деятельность студентов характеризовалась самым лестным образом. Что еще, каких еще заявлений нужно, чтобы утереть слезы тем кабинетным устрицам, которые, наблюдая молодежь сквозь скорлупу, видят одну только белую подкладку и слышат разговоры только о рублях и чине титулярного советника?
  
  
  
  <ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ
  
  
  
  ГАЗЕТЫ "НОВОЕ ВРЕМЯ">
  В "Звезде", издаваемой г. Сойкиным, в объявлении о подписке сказано, что я принимаю участие в этом журнале. Заявляю, что сотрудником г. Сойкина я никогда не был и даже приглашения сотрудничать никогда от него не получал. Моим именем он распорядился самовольно.
  
  
  
   <АВТОБИОГРАФИЯ>
  Я, А. П. Чехов, родился 17 января 1860 г., в Таганроге. Учился сначала в греческой школе при церкви царя Константина, потом в Таганрогской гимназии. В 1879 г. поступил в Московский университет на медицинский факультет. Вообще о факультетах имел тогда слабое понятие и выбрал медицинский факультет - не помню по каким соображениям, но в выборе потом не раскаялся. Уже на первом курсе стал печататься в еженедельных журналах и газетах, и эти занятия литературой уже в начале восьмидесятых годов приняли постоянный, профессиональный характер. В 1888 г. получил Пушкинскую премию. В 1890 г. ездил на о. Сахалин, чтобы потом написать книгу о нашей ссыльной колонии и каторге. Не считая судебных отчетов, рецензий, фельетонов, заметок, всего, что писалось изо дня в день для газет и что теперь было бы трудно отыскать и собрать, мною за 20 лет литературной деятельности было написано и напечатано более 300 печатных листов повестей и рассказов. Писал я и театральные пьесы.
  Не сомневаюсь, занятия медицинскими науками имели серьезное влияние на мою литературную деятельность; они значительно раздвинули область моих наблюдений, обогатили меня знаниями, истинную цену которых для меня как для писателя может понять только тот, кто сам врач; они имели также и направляющее влияние, и, вероятно, благодаря близости к медицине, мне удалось избегнуть многих ошибок. Знакомство с естественными науками, с научным методом всегда держало меня настороже, и я старался, где было возможно, соображаться с научными данными, а где невозможно - предпочитал не писать вовсе. Замечу кстати, что условия художественного творчества не всегда допускают полное согласие с научными данными; нельзя изобразить на сцене смерть от яда так, как она происходит на самом деле. Но согласие с научными данными должно чувствоваться и в этой условности, т. е. нужно, чтобы для читателя или зрителя было ясно, что это только условность и что он имеет дело со сведущим писателем.
  К беллетристам, относящимся к науке отрицательно, я не принадлежу; и к тем, которые до всего доходят своим умом, - не хотел бы принадлежать.
  Что касается практическ<ой> медицины, то еще студентом я работал в Воскресенской земской больнице (близ Нового Иерусалима), у известного земского врача П. А. Архангельского, потом недолго был врачом в Звенигородской больнице. В холерные годы (92, 93) заведовал Мелиховским участком Серпуховского уезда.
  
  
  
   <ОТВЕТ НА АНКЕТУ
  
  
  
  "ОТЖИЛ ЛИ НЕКРАСОВ?">
  Я очень люблю Некрасова, уважаю его, ставлю высоко, и если говорить об ошибках, то почему-то ни одному русскому поэту я так охотно не прощаю ошибок, как ему. Долго ли он еще будет жить, решить не берусь, но думаю, что долго, на наш век хватит; во всяком случае, о том, что он уже отжил или устарел, не может быть и речи.
  
  
   ==============================
  
  
  
   ПРИЛОЖЕНИЯ
  
  
   ==============================
  
  
   ВРАЧЕБНОЕ ДЕЛО В РОССИИ
  
  
  
  
   I
  
  
  
  КАЛЕКИ ПЕРЕХОЖИЕ,
  
  
   СБОРНИК СТИХОВ И ИССЛЕДОВАНИЕ
  
  
  
   П. БЕССОНОВА
  
  
  
   Москва. 1861,
  Сохраняй вас и помилуй:*
  Буйные головы от боли,
  Ясные очи от нищёты,
  Живот-сердце от тошноты!
  
  
  
  Вып. I, 14. Стих заздравный, 34 - 36. Стр. 36.
  _______________
  * Далее в печатном тексте следуют пропущенные Чеховым 7 строк.
  Попаси жь ему, господь бог,
  Хлор, Лавёр лошадок,
  Уласий коровок,
  Настасей овецек,
  Василий свинок,
  Мамонтий козок,
  Терентий курок,
  Зосим Соловецкий пцолок...
  
  
  
  Вып. I, 16. Песнь богоносцев, 17 - 25. Стр. 38.
  Взглянул убогий (Лазарь) на небеса:
  
  
  
  
  _____
  . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  "Вынимай душу скрозь ребра мои..."
  
  
  
  
  Вып. I, 19. Лазарь убогой, 21. Стр. 43.
  Сказал богатый: . . . .
  . . . . . . . . . . . .
  Выньте мою душу во сахарныя уста . . . . . . .
  
  
  
  
  Вып. I, 19. Лазарь убогой, 38. Стр. 44.
  Ссылал господь бог трех пекельников,
  Старших и больших, с зелезным крючьём,
  По тую душу по богачову:
  "Вырвите, вымкните с богача душу
  Скрозь его три ребра и скрозь темя,
  Несите ее вы крутя и мутя...
  
  
  
  Вып. I. Лазарь убогой, 25, 104 - 110. Стр. 64.
  ...княгиня забременела,
  Забременела княгиня святым духом,
  В скором време забременела,
  Легкия поноши споносила,
  Споносила поноши сорок недель...
  
  
  Вып. I, Алексей божий человек, 32, 27 - 32. Стр. 120.
  В ту пору княгиня понеслася,
  Оброчное время проносила,
  Спородила детища - сына...
  
   Вып. I. Ал<ексей> божий чел<овек>, 34, 16 - 19. Стр. 144.
  
  
  
  
   II
  
  
  ПЕСНИ, СОБРАННЫЕ П. В. КИРЕЕВСКИМ.
  
  
  
  Изд. О. Л. Р. С. 1868.
  Он (татарчонок) и бьет доброго молодца (Илью), не жалует;
  Дал он ему девять ран,
  Десятую хотел смертную:
  Ударил он его в ретиво сердце.
  
  
  
  
  
   Вып. I, 1, 3, 47 - 50. Стр. 5.
  Слова Путятина Путятовича: Вели там ему убить зверя лютого,
  
  
  
   Зверя лютого, сивопряного, лихошерстного;
  
  
  
   Вели вынуть из него сердце со печенью.
  
  
  
   Вып. III. Данило Ловчанин, 39 - 41. Стр. 29.
  А с того время-часу захворала скорбью недоброю,
  Слегла княгиня (Апраксевна) в великое во гноище.
  
   Вып. III. Сорок Калик со каликою, 3, 232 - 234. Стр. 96.
  У Ильи был оберег* полтора пуда,
  Полтора пуда был с четвертью...
  
  
  
  
  
  
   Вып. IV, 3, 165 - 166.
  Примечание: * По другим песням - крест. Оберег - ладонка, в значении талисмана: орловск., тульск.; в ладонке зашит сок чертополоха с ладаном и воском; на севере - выползенка змеиная; на востоке, пермск. и вятск., зашиты заговоры знахаря на бумаге. Северная поговорка: "Оберег внаи (очень, сильно) бережет". Стр. 18.
  Скакал ему (Добрыне) татарин на белы груди,
  Порол ему белы груди,
  Вынимал сердце с печенью.
  
  
  
  
  Вып. IV. С каких пор перевелись витязи на
  
  
  
  
  
   Святой Руси, 73 - 75. Стр. 110.
  И летал ворон на синё море
  Приносил мертвой и живой воды;
  Вспрыскивал Алеша Добрыню мертвой водой,
  Сросталося тело его белое,
  Затягивалися раны кровавые;
  Вспрыскивал его живой водой,
  Пробуждался молодец от смертного сна.
  
  
  
  Вып. IV. С каких пор перевелись витязи и проч.,
  
  
  
  
  
  
  
  140 - 148. Стр. 112.
  Аника говорит Смерти: Я казну свою расточаю
  
  
  
  По тем церквам по соборным,
  
  
  
  По тем тюрьмам-богадельням...
  
  
  
  
  
   Вып. IV. Аника Воин. Стр. 125.
  И Смерть вынимала пилы неувидимы,
  И подпилила у Аники в руцах и в нозях становные жилы...
  
  
  
   Вып. IV. Аника Воин, 4, 68 - 70. Стр. 131.
  Сослал господь по Аникину душу
  Двух ангелов, двух архангелов,
  И вынули Аникину душу
  Сквозь рёбер-костей...
  
  
  
<

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
Просмотров: 316 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа