Главная » Книги

Чертков Владимир Григорьевич - Жизнь одна, Страница 3

Чертков Владимир Григорьевич - Жизнь одна


1 2 3

изнь тому, что он исповедует. Мы, по крайней мере, что говорим, то и делаем. Звезд с неба не хватаем, но зато и не отступаем на деле от своих убеждений".
   Но беда в том, что так называемые "последовательные" люди, жизнь которых соответствует их убеждениям, по этой самой причине не могут идти вперед, но вынуждены вечно топтаться на месте. Главная сила, побуждающая человека улучшать свою жизнь, заключается в мучительном сознании несоответствия своего поведения с требованиями своей совести. Если же человек низводит эти требования до уровня своего действительного поведения, то этим он лишает себя всякого побуждения совершенствовать свою жизнь.
   Душевная природа человека так устроена, что он способен представлять себе в своем со-знании несравненно высшую степень совершенства, нежели в состоянии на самом деле осуществить в своей жизни. А потому на те новые нравствен-ные требования, которые постоянно развертываются перед духовным взором мыслящего че-ловечества, нельзя смотреть, как на свод сухих правил, долженствующих немедленно быть приведенными в исполнение, независимо от общего внутреннего состояния и наличных душевных сил того или другого человека, логически вынужденного признать теоретическую справедли-вость этих требований. Такое формальное отношение к нравственным истинам вызывает в людях упадок, вместо подъема духа, ввергая их в состоите безнадежного удручения, если не отчаяния, перед сознанием своей несостоя-тельности. Или же оно возбуждает в них то самое возмущение, о котором идет речь.
   Раскрывающаяся человеческому сознанию наи-высшие нравственные требования, часто поражающие своей неожиданной крайностью, являются выражением той степени совершенства, которая стала доступна человеческому отвлеченному пониманию. К осуществлению этих требований всякий, признавший их справедливость, искренний служитель истины естественно будет всеми си-лами стремиться. Но действительно осуществлять их в своей жизни он, конечно, будет только по мере своих крайних сил. Человек дорастает лишь постепенно, иногда только к концу своей жизни, а чаще всего никогда вполне не дорастает до возможности претворить в плоть и кровь действительной жизни наивысшие требования своего духовного разумения. Но как для того, чтобы растение тянулось к свету, необходимо, чтобы существовал тот источник света, кото-рый его притягивает, так и для того, чтобы по-ведение человека сколько-нибудь совершенство-валось, необходимо чтобы в его сознании суще-ствовал тот недосягаемый идеал, к которому он неизбежно будет стремиться.
   Как раз в то время, когда я кончал эту статью, мне пришлось на деле решать очень щекотливый вопрос, связанный с тем самым предметом, который я здесь разбираю. В одно из помещений на моем хуторе посетители на-несли клопов, которые размножились до такой степени, что постоянные жители этого домика стали уходить ночевать в другие места. Един-ственное средство сохранить постройку, как жи-лое помещение для тех, для кого она предназна-чалась, заключалось в том, чтобы истребить клопов. Мне было очень неловко перед самим собой. Своей работой над этой статьей я только что самым неопровержимым для себя образом подтвердил свое внутреннее убеждение в том, что никаких живых существ никогда не следует убивать, и вместе с тем я чувствовал, что в данном случае не осилю положения. И действительно, как ни было мне стыдно, но я поручил вывести клопов для того, чтобы опять обратить домик в жилое помещение для людей. Об этом случае из моей личной жизни упо-минаю здесь, во-первых, для того, чтобы не ли-цемерить перед читателем; а во-вторых, чтобы повторить, что никакие свои личные слабости, никакие проявления своей личной непоследователь-ности не должны и не могут умалять истину. Хорошо, - ты слаб, ты малодушен, эгоистичен, жесток, - говорю я, краснея за себя, - все это доказывает твою личную несостоятельность, как доказывает ее и вся обстановка твоей жизни, построенная на тех самых началах, которые в сознании твоем ты отрицаешь. Но то, что твоя маленькая, ничтожная личность не в состоянии или не желает осуществить правду на земле, - нисколько не доказывает того, что правды нет, или что правда не может быть осуществлена людьми более сильными и добрыми, чем ты".
   Нет никакой надобности ни возмущаться, ни падать духом перед несоответствием между наиболее крайними требованиями нравственного закона и тем, что мы в данную минуту чувствуем себя в состоянии исполнить. На это не-соответствие нам следует смотреть только, как на необходимое условие, обеспечивающее возмож-ность нашего движения вперед. И всю испыты-ваемую нами тяжесть от этого противоречия мы должны направлять на увеличение наших усилий к осуществлению тех нравственных требований, исполнить которые мы в состоянии.
  
  
  

ГЛАВА VII

  
   Может возникнуть сомнение, хорошо ли при-учать себя к тому крайнему противоречию между своей действительной жизнью и своими убежде-ниями, которое неизбежно вытекает из признания слишком недосягаемого идеала? Не разви-вается ли от этой привычки мириться со своей несостоятельностью некоторого рода неискрен-ность в виде расположения очень высоко мыслить и говорить, но жить на несравненно более низкой плоскости?
   Такое опасение совершенно неосновательно. Человек, расположенный к неискренности, вовсе и не станет задаваться недосягаемыми идеалами. Самому признавать и проявлять перед другими свою несостоятельность, сознательно и открыто обличать себя - дело вовсе не привлекательное и уже само по себе требующее значительной доли искренности. Для этого человек должен доро-жить правдою больше, чем своей репутацией. Какая же может быть охота человеку, располо-женному к неискренности, ставить себя в такое неловкое положение, когда существует сколько угодно теорий о жизни, считаемых почтенными и даже передовыми, исповедуя которые он мо-жет вполне оправдать свое поведение в глазах своих и других людей?
   Кроме того, признание или непризнание того или другого недосягаемого идеала не есть вопрос вы-бора. Идеалы человека выясняются в его созна-нии помимо его воли, как последствие его стре-мления к истине. И он изменил бы своей со-вести, если бы стал задерживать в себе эту высшую душевную работу из опасения оказаться несостоятельным. Он впал бы в тот "грех против Святого Духа", который "не прощается", так как, предаваясь ему, человек притупляет свою духовную чуткость и сам себя лишает возможности воспрянуть.
   Люди, озабоченные улучшением общественных, экономических и иных условий человеческой жизни, иногда опасаются чрезмерного, как они думают, направления внимания на благоденствие и сохранение жизни животных в то самое время, когда большинство человеческих существ по-всеместно страдает и гибнет от недостатка внимания к их положению. С этой точки зрения, для общественного деятеля, поглощенного заботами о благе своего народа и живо сознающего крайней недостаток в добросовестных работниках на этом поприще, возбуждение во-проса о том, имеем ли мы нравственное право убивать земляных червей, может представиться чем-то до комичности диким и несообразным.
   Но люди, так судящие, упускают из виду то, что жалость к животным и, при случае, заботы о сохранении их жизни не только не мешают общественной деятельности, но, наоборот, упражняют и усиливают в человеке т именно качества, которые наиболее необходимы для успеш-ности такой деятельности. При отсутствии сердеч-ной чуткости и способности переноситься в положение других живых существ самые напряженные усилия в общественных интересах, самые неутомимые заботы об улучшении положения страждущего человечества рискуют обра-титься в холодную, рассудочную деятельность, не только бесплодную, но способную оказать людям столько же вреда, сколько предполагалось принести пользы. Доброе же отношение к живот-ным упражняет и обостряет в человеке его способность не одной головой, но всей душой, внимательно и отзывчиво относиться к чужой жизни. А это самое и нужно для того, чтобы об-щественная деятельность была не только теоре-тически, но и действительно производительна. Кто способен пожалеть блоху, тот тем более будет всем сердцем входить в положение лю-дей, - живых людей, нуждающихся в его служении, помощи или заступничестве. Такой чело-век будет менее склонен смотреть на отдельных людей, как на ничтожных пешек в обширной и сложной игре головных комбинации, как это не только постоянно делают люди го-сударственные, но бывают очень склонны де-лать также и самые "передовые" общественные деятели.
   С этой стороны полное воздержание от убийства животных имеет особенное значение и в воспитательном отношении. Для детей жизнь окружающих их животных и насекомых по-нятнее и ближе, нежели жизнь взрослых людей. И проявлять свои добрые или жестокие качества дети имеют больше случаев над подвластными им бессловесными тварями, чем над людьми. А потому отношение ребенка к животным со времени самых первых проблесков его пробуждающегося сознания играет большую роль в постепенной выработке его последующего отношения, как взрослого человека, к людям. Ввиду этого, для родителей, желающих блага своим детям, в высшей степени важно, чтобы в их домашнем кругу твердо признавался принцип неприкосновенности жизни всего живущего, и, мало того, чтобы питание семьи было безубойное, но чтобы не подвергались насильственной смерти даже мыши, мухи, насекомые, но применялись бы другие средства для их устранения.
   И не только в связи с воспитанием детей, но также и вообще по отношению к правильному душевному развитию взрослого человека, этот вопрос имеет большое значение. Для того, чтобы человек мог сознательно отдаться той или иной внешней деятельности, ему необходимо испытать соответствующее внутреннее побуждение. Сознательные же побуждения человека в большой сте-пени зависят от состояния и направления его мышления. А на мышление человека, в свою оче-редь, значительно влияет его активное отношение к той окружающей его внешней жизни, с ко-торою он в каждое данное мгновение непосред-ственно соприкасается.
   Тот, кому приходилось заниматься какой-либо умственной работой, требующей участия наиболее нравственно чутких и проницательных способно-стей души, - хорошо знаком с тем внезапным внутренним оскудением, которое наступает при всяком расстройстве душевного равновесия, как, например, при малейшем своевременно не укрощенном раздражении или недобром чув-стве. Столь же справедливо и обратное: всякое доброе движете человека, каким бы ничтожным поводом оно ни было вызвано, имеет благотвор-ное влияние на его способность хорошо делать хо-рошее дело. Человек, готовый прервать свое за-нятое для того, чтобы из сострадания спасти уто-пающую муху или пощадить попавшегося под лопату червяка, испытывает, совершая такие мелкие поступки любви, своеобразное душевное оживление: сердце его радуется и, странно сказать, са-мое мышление его становится и глубже и чище. А от этого, разумеется, выигрывает не только прерванное занятие, но и общее душевное разви-тее человека, а следовательно и вся его деятель-ность. Справедливость этого каждый может про-верить на собственном опыте. "Все, как океан, - все течет и соприкасается. В одном месте тронешь, а в другом конце мира отдается" [5].
  
   [5] - Достоевский
  
  

-----

  
   Совсем другое дело, когда обращают какое-нибудь животное - собаку, попугая, обезьяну - в свою игрушку и тешат самих себя своим нежным отношением к этому животному. На такую сентиментальность действительно уходит много внимания и времени, которые можно было бы го-раздо разумнее употребить на пользу бедствующих людей. Упражнение в себе такой предпочтитель-ной привязанности к отдельным животным, специально служащим нашей потехе, способствует не развитию настоящей сердечной чут-кости, а, напротив, большему или меньшему очерствлению сердца по отношению к нуждающимся в нашем внимании людям, так как при этом мы наслаждаемся своей собственной неж-ностью, а не забываем себя в служении дру-гому. От этого и получаются такие уродливые несообразности, что люди бывают способны по-свящать значительную долю своего внимания (или трудов своей прислуги) ухаживанию за комнат-ными животными, заботливо соблюдая их чистоту, диету и благовоспитанность в то время, как у соседа ребенок растет в такой физической и нравственной заброшенности, что волосы стали бы дыбом у этих же самых любителей животных, если бы только они почувствовали такую же по-требность войти в положение этого ребенка, ка-кую имеют - ласкать своих праздных собачек и обезьян. В такой ложно направленной чув-ствительности нет ничего общего с теми поры-вами истинной жалости, при которых человек забывает себя в чужом страдании, хотя бы и бессловесного животного.
   Древняя буддийская легенда повествует об отрекшемся от мира старике-отшельнике, кото-рый, витая душой в небе, позабыл ничтожных людей с их борьбой и мучениями. А на земле в это время был голод.
  
   Край опустел,
   Тигры в трущобе завыли: им свежей добычи не стало.
   Старец услышал сквозь сон неземной созерцанья
   Алчущих крови рыканье.
   Вспомнил он землю, очнулся и вышел из темной пещеры...
   Видит:
   Кости белеют кругом; а вблизи, на земле раскаленной.
   В корчах упада тигрица, от голода воя,
   С нею - детенышей двое;
   Любит она их и кормит. И нет молока у несчастной.
   Вьются тигрята под грудью иссякшей, терзают напрасно
   Бедную мать.- но она оттолкнуть их не может.
   Терпит, хоть камни горячие гложет,
   Бездну небес оглашая беспомощным, страшным рычаньем...
   Стадо отшельнику жалко; согрелась душа состраданьем.
   "Любишь ты, тварь кровожадная! Брама Великий!
   Любит и зверь этот дикий, -
   Любит и кормит, страдая, себя не жалея!
   Учит меня - человека. И стыдно душе перед нею...
   Мало любил я. Ушел от людей и страданья.
   Жалкая самка! Спасибо! Земное призванье
   Ты мне напомнила ныне! Бери мое грешное тело:
   Я умираю любя!" - Подошел он к ней бодро и смело;
   Сброшена наземь чалма и убогая ряса.
   "Вот тебе крови и мяса!" -
   Крикнул он. Рада тигрица... А в светлых селениях рая
   Рады бессмертные Дивы, бессмертную душу встречая... [6]
  
   [6] - Из поэмы Э. Арнольда "Свет Азии", перевод А. П. Барыковой. См. "Стихотворения А. П. Барыковой", изд. второе, Т-ва И. Д. Сытина, стр. 277.
  
   В этом поэтическом образ восточная народная мудрость выражает ту вечную истину, что подлинная любовь, настоящая жалость, не стесненная эгоистическими побуждениями, не знает и не может знать никаких пределов. Когда душа наша полна доброжелательства ко всему живому, то мы непосредственно отзываемся на всякие страдания, которых становимся свидете-лями, - совершенно независимо от того, важное или неважное значение имеет страдающее су-щество, ходит ли оно на двух, или на четырех ногах, или вовсе не имеет ног. На пути настоя-щей жалости не может быть пределов также и со стороны степени вызываемого ею самоотречения. Единственный конечный предел для истин-ной любви, это - полная жертва своей жизнью тогда, когда это нужно для блага любимого предмета.
   Если мы не в состоянии осуществлять в наших отношениях ко всем живым существам такую идеальную любовь; если мы любим только кое-кого, и то лишь отчасти, и не умеем да и не желаем жертвовать своей жизнью, не только ради спасения животных, но и ради спасения людей, - зато, по крайней мере, мы имеем пол-ную возможность воздерживаться от убийства и людей и животных.
   Это хорошо понимали люди с наиболее чуткой совестью даже и в Западной Европе, так глу-боко погрязшей в материалистическом эгоизме. Так, например, певец свободы, Шелли, которого, кстати сказать, никак нельзя упрекнуть в равнодушии к порабощенному человечеству, ясно понимал, что развитие сознания неизбежно ведет человека к братским отношениям не только к себе подобным, но и ко всем живым тварям, и душою предвкушал наступление такого блаженного времени:
  
   "Братья, мы свободны! В вышине небесной
   Звезды заблестели красотой чудесной;
   А под небом рдеют спелые плоды,
   Зелены, душисты темные сады;
   Ветерочек веет над землей, волнуя
   Мимолетным вздохом жатву золотую.
   Дремлет зверь и птица сладким мирным сном,
   И царить святая тишина кругом.
   Спите мирно, звери! Вас - детей природы, -
   Старший брат не губит, как в былые годы...
   . . . Не царит в сердцах
   Ни тоска, ни злоба, ни безумный страх.
   Все земные твари в нас нашли защиту,
   Приютились ближе, радостны и сыты.
   Весело порхает хор лесных певцов,
   Дружно льются песни выше облаков.
   Вся земля оделась красотою вечной.
   Такова работа мысли бесконечной[7]".
  
   [7] - Из поэмы Шелли "Восстание Ислама", перевода. А. П. Барыковой. См. Стихотворения А. П. Барыковой, изд. вто-рое, Т-ва И. Д. Сытина, стр. 225; и "Этика пищи или нрав-ственные основы безубойного питания для человека", изд. первое, "Посредника", стр. 283.
  
   Если благородные и нежные порывы величайших поэтов способны пробуждать таящееся в нашем сердце чувство единения с "порхающими хорами лесных певцов" и остальными бессловесными обитателями "зеленых и душистых садов", то очевидно, что самой природой на нас наложена нравственная задача не ограничиваться платоническим созерцанием нашей чувствитель-ности, а осуществлять в действительной жизни это чувство, хотя бы только простым уважением к праву на жизнь воспеваемых существ. А в таком случае было бы с нашей стороны же-стоко и непоследовательно относиться иначе и к мухам, клопам, тараканам и всем остальным, столь же живым, как и те, хотя и менее поэтичным тварям, которые не заслужи-вают же смерти от нашей руки из-за того только, что трагизм их положения не уклады-вается в стихотворную форму.
  

----

  
   Существует возражение против воздержания от убийства животных, исходящее, как это ни странно, из среды преданных им друзей. Деятельно хлопоча об улучшении участи живот-ных, организуя общества покровительства им, устраивая усовершенствованные бойни, агитируя против вивисекции, против особенной жесто-кости некоторых видов "спорта", - многие из современных передовых деятелей гуманитарного движения склонны осуждать проповедь полного воздержания от убийства животных на том основании, что такая резкая постановка во-проса отпугивает от участия в их движении массу людей добрых, но умеренных. "Выста-вляя слишком крайние требования, - говорят нам, - вы предлагаете людям то, чего осуществить они еще не в состоянии, и тем самым мешаете им видеть и осуществлять то, что им под силу. Требуя слишком многого, вы упу-скаете то немногое, чем могли бы воспользо-ваться".
   Такие соображения могут иметь свое значение тогда, когда дело идет исключительно о привлечении во что бы то ни стало возможно большего числа участников к какому-нибудь определен-ному предприятию, в роде общества покровитель-ства животным и т. п. Но помимо внешней дея-тельности людей в той или иной области, внут-реннее сознание человеческое имеет также и свои требования, которыми пренебрегать нельзя. Чело-веческому сознанию, между прочим, свойственно возможно точнее проверять вырабатываемые им нравственные положения, пытливо доводя их до последних, самых крайних выводов для того, чтобы убедиться в том, выдерживают ли они такую пробу, или же приводят к абсурду. И психологическую потребность эту невозможно, да и нежелательно заглушать. В конце концов, всеми практическими реформами и улучшеньями в человеческой жизни руководит все та же че-ловеческая мысль. А для того, чтобы мысль была сильна и устойчива, она должна быть неуязвима со стороны логики. Так что смело доводя разби-раемые нами нравственные принципы до их край-них пределов, не останавливаясь перед тем, что это может временно оттолкнуть наиболее робкие натуры, мы, в действительности, не тормозим практическое осуществление в жизни прогрессивных идей, но, напротив того; придаем еще больше напряжения той основной, побудительной силе, которая вдохновляет всякое передовое дви-жение. И вместе с тем мы снабжаем самое дви-жение более прочными устоями, независимо от которых оно потеряло бы надлежащую опору и разрушилось бы при первом натиске неумолимой логики.
   "Тактические" приемы умалчивания и недоговаривания присущи деятельности, основанной на том, как бы ловчее обойти своего противника и приманить к себе побольше сторонников. Но в вопросах нравственных о правде и справедли-вости ничего, кроме хорошего, не может про-изойти от того, что мы будем откровенно высказываться "во всю".
  

----

  
   Конечно, одно только холодно-рассудочное признание нравственной незаконности убийства живых существ недостаточно для того, чтобы установить в нас, людях, правильное отношение к непри-косновенности жизни животных. Лучше, разуме-ется, совершить добрый поступок по указанию одного только рассудка, без участия сердца, не-жели вовсе его не совершать. Но для того, чтобы принцип неприкосновенности жизни получил в нашем сознании необходимую силу для руковод-ства нашим поведением, желательно, чтобы мы выучились сердцем жалеть все живое. Желатель-но, - и притом не столько для животных, сколько для нас самих, - чтобы мы воздерживались от их убийства не из одних только рассудочных соображении, но также и оттого, что принимаем непосредственное душевное участие в их положении.
   По этому поводу вспоминаю Льва Николаевича Толстого. Он всегда был очень чувствителен к беспокойству, причиняемому мухами, назойли-вость которых мешала ему и заниматься сосре-доточенно умственной работой и пользоваться сном после своих трудов. Понятно, что при таких условиях он не мог непосредственно пи-тать особенно нежного чувства к этим насекомым. Комната его бывала летом защищена от них сетчатыми рамами в окнах; а когда, не-смотря на эти предосторожности, к нему все-таки проникали мухи, то расставлялись иногда тарелки с мухоморной бумагой, против чего он не протестовал. Раз я спросил его, как это он ми-рится с такими убийственными приспособлениями. Он мне ответил с улыбкой удивления на са-мого себя: "Знаете ли, я почему-то к мухам не испытываю никакой жалости".
   Почты три года тому назад Лев Николаевич выздоравливал после тяжкой болезни. Помню, как в то время я однажды, войдя к нему в кабинета, застал его в подвижном кресле. Он встретил меня со слезами на глазах и с тро-гательной улыбкой. "Я сегодня мух победил, - сказал он мне. - "Кого победили?" - Он повторил, совсем прослезившись и едва выговаривая: "Мух победил". - "Ах, да! Значит, просили убрать тарелки с ядом?" Не в состоянии гово-рить от слез, он замахал рукой по направле-нию к дверям, показывая, что тарелку унесли. Он не мог продолжать от слез умиления. После этого дня уже никогда больше не появлялась в его комнате мухоморная бумага.
   В Дневнике Булгакова [8] имеется следующая запись, относящаяся ко времени пребывания Льва Николаевича у нас, в Мещерском, месяцев за пять до его смерти:
  
   [8] - Л. Н. Толстого в последний год его жизни". В. Ф. Булгакова, изд. Т-ва И. Д. Сытина, стр. 288.
  
   "Л. Н. пил кефир, взял пустую бутылку и стал глядеть в нее через горлышко. Разговаривает и смотрит. Потом поманил меня пальцем, смеясь.
   - Посмотрите-ка!
   Я поглядел внутрь бутылки: муха карабкается по скользким стенкам вверх, к выходу че-рез горлышко.
   - Ах, несчастная! - сорвалось у меня.
   - Да, - смялся Л. Н., - я тоже смотрел и думал: "Несчастная!" Теперь еще она выкарабки-вается, а то совсем вязла. Невозможно было смо-треть без чувства жалости.
   - Так, стало быть, по-вашему, мух и морить не нужно? - озадачился старик-скопец.
   - Не нужно, - ответил Толстой. - Зачем же их морить? Он тоже живые существа.
   - Да они - насекомые.
   - Все равно.
   - Мы так завсегда их морим.
   - А я вот этих листов - знаете? видеть не могу.
   - Как же от них избавиться-то?
   - Нужно делать так, чтобы избавиться от них без убийства: выгонять из комнаты или со-блюдать чистоту.
   Л. Н. подошел и нагнулся к старику.
   - Об этом хорошо сказано у буддистов. Они говорят, что не нужно убивать сознательно.
   Л. Н. пояснил, что, позволив себе убивать насекомых, человек готов или может себе поз-волить убивать животных и человека.
   Вл. Гр. напомнил Льву Н., что раньше он не имел такой жалости к мухам...
   - Не знаю, - ответил Л. Н., - но теперь это чувство жалости у меня не выдуманное и самое искреннее... Да как же, я думаю, что дети, если бы кто-нибудь из детей увидал так муху, то он испытал бы к ней самое непосредственное чувство сострадания.
   Скопец заметил, что не все могут испыты-вать это чувство. Л. Н. согласился.
   - Да вот я сам был охотником, - сказал он, - и сам бил зайцев. Ведь это нужно его зажать между колен и ударить ножом в горло. И я сам делал это и не чувствовал никакой жалости".
   Эти характерный черты из жизни Толстого напоминают нам, что рост любви и жалости в человеческой душе не достигает наивысшей точки ни при каком возрасте человека, ни при какой степени достигнутого им нравственного совершен-ства. Если только жива душа в человеке, то и в 80 лет, и накануне смерти, как бы далеко он ни зашел на пути духовного развития, он сознает потребность и имеет возможность подвигаться еще дальше вперед и становиться еще более добрым и отзывчивым, нежели был накануне. И в этом утончении и обострении душевной чуткости чело-века важнее всего не тот частный предмет, на который в ту или другую минуту направлено его сердечное участие, - будь то страдающий родственник или утопающая муха, - а важнее всего самый внутренний процесс духовного роста, укрепляю-щей в человеке сознание единства и солидарности всего живущего.
   Вместе с тем следует заметить и то, что, в этом случае, признавал право на жизнь самых ничтожных насекомых и сердцем отзывался на их волненья и страдания не какой-нибудь болез-ненно настроенный и выживший из ума старичок, склонный к мелочности и сентиментальности, а, напротив того, - один из величайших мудрецов человечества, гениальный ум которого не-уклонно рос и вширь и вглубь до самого конца его жизни. Так чувствовал и думал человек, всю жизнь чутко и страстно отзывавшейся на всякие нужды человеческие; величайший борец на-шего времени за права и интересы порабощенных масс; мыслитель, за несколько дней до своей смерти кончавший статью о сощализме; друг на-рода, на смертном одре своем делавший распоряжения об организации ссыпки хлеба для ну-ждающихся крестьян. Если такой человек не находил, что участие к судьбе мух мешает ему в его заботах о благе людей, то не луч-шее ли это подтверждение того, что жалость к ничтожнейшим тварям вполне совместима с самой энергичной и плодотворной общественной деятельностью.
  
  
  

Заключение

  
   Я высказал, как умел, то главное, что хотел передать по поводу убийства живых существ. Почти тридцать лет тому назад, во время весны своего духовного пробуждения, почувствовав по-требность выразить протест против охоты, кото-рой, в свое время, страстно увлекался, я написал статью под заглавием "Злая Забава", в ко-торой осуждал убийство, совершаемое ради потехи. Но тогда же я почувствовал, что этим вопрос об убийстве далеко не исчерпан, и что следовало бы, сверх того, ясно и определенно высказаться и вообще против всякого убийства живых существ. Я написал тогда первые че-тыре главы настоящей статьи, которая и проле-жала без дальнейшего движения до тех пор, пока недавно редактор "Вегетарианского Обозрения" не пожелал поместить ее у себя и тем не побудил меня довести ее до конца.
   В сознании своем всецело разделяя свободно-христианское жизнепонимание, я, однако, всегда опа-саюсь, когда то или другое, вытекающее из этого жизнепонимания, отдельное, так называемое "дви-жение" подчеркивается и раздувается, как это часто бывает, до степени какого-то обособленного религиозного культа. Помимо того, что такая односторонность сама по себе нежелательна, как все узкое, сектантское, она, вместе с тем заслоняет тот основной, всесторонней источник света и правды, из которого, помимо данного частного движения, вытекает и многое другое, часто гораздо более важное.
   Так, например, мне, с этой точки зрения, пред-ставляется, что иногда вегетарианцы бывают слишком склонны, увлекаясь одним только своим специальным предметом, воображать, что в нем все спасение, и забывать, что безубойное питание является лишь одним, и притом далеко не самым центральным, из многих и многих выводов, неизбежно вытекающих из одного общего религиозного мировоззрения.
   То же самое относится и к разобранному мною в настоящей статье вопросу о нравственной не-законности всякого убийства животных. Если мне показалось желательным внимательно рассмотреть этот предмет, то никак не потому, чтобы я считал его краеугольным вопросом в области человеческого поведения. Напротив того, я хорошо знаю, что в нашей современной жизни существует бездна вопросов, практически гораздо более настоятельных, нежели этот, - в особенности, в области взаимных отношений между людьми.
   Но из того, что есть вопросы более важные, никак не следует, что и этот вопрос об убийстве животных не имеет своего серьезного значения и что заниматься им преждевременно. Для того, чтобы определенное жизнепонимание могло твердо и прочно укрепиться в человеческом сознании, необходимо, чтобы все решительно выводы из него, даже наиболее крайние и мелкие, могли выдержать самую строгую критику. Отдель-ное звено в цепи представляет из себя весьма ничтожную составную частичку; но вся цепь благонадежна только тогда, когда безусловно прочно каждое ее отдельное звено. Вот с этой стороны, как мне кажется, имеет свое значение и выяснение вопроса о надлежащем отношении к убийству животных для человека с пробудившимся разумным сознанием.
   Постараюсь в нескольких словах резюмиро-вать общее содержание всего высказанного здесь мною.
   Всякое убийство живого существа есть поступок несправедливый и жестокий, а потому - нравственно незаконный для сознательного человека.
   На этом основании следует стараться воздер-живаться от убийства не только людей, но и всяких живых существ, несмотря ни на какие последствия.
   Разбор предполагаемых пагубных последствий для существования и здоровья человечества при воздержании от убийства животных обнаруживает, что последствия эти вовсе не так страшны, как обыкновенно предполагается.
   Разбор других возражений против признания нравственной незаконности убийства животных также обнаруживает неосновательность этих возражений.
   Сознание того, что жизнь одна, и вытекающее из этого чувство единения, солидарности и жа-лости по отношению ко всему живому суть наивыс-шего свойства человеческой души. А потому чело-веку нет надобности опасаться слишком крайнего развития в себе этих свойств, хотя бы даже ему из-за этого и пришлось пожертвовать собою.
   Такова общая мысль, которую мне хотелось изложить в настоящей статье.
   Что же из всего этого вытекает для каждого из тех, кто с этим согласен?
   Вытекает, во-первых, то, что следует открыто и смело признавать всякое сознательное убийство, хотя бы только самого мелкого насекомого, поступком, с нашей стороны, неправильным и нравственно предосудительными
   А из этого уже само собою следует и то, что, в зависимости от степени своей искренности и добросовестности, каждый из нас будет, по мере сил и возможности, стремиться к полному воздержанию от убийства живых существ.
  

----

  
   В этом стремлении к достижению того, чего вполне достичь человеку почти невозможно, нам могут помочь мудрые слова Толстого о приближении к идеалу. Некоторые из них я и при-веду в заключение:
   "Истинный идеал религии, истинной религии - он же идеал христианина - тем и велик, что он так велик, что человек в теле никогда не может достигнуть его; а между тем может всегда, во всех условиях, постепенно прибли-жаться к нему.
   В этом приближении - и сущность жизни че-ловеческой, и единственное истинное благо ее.
   Отчаяние религиозных людей в том, что они не могут вполне осуществить в своей жизни того идеала, который представляется им, происхо-дит от заблуждения в том, что требования учения не в усилиях приближения к идеалу, а в полном осуществлении его в своей жизни. Часто это заблуждение приводит даже к отречению от признаваемого недостижимым идеала.
   Не поддавайтесь этому: жизнь и благо - в приближении к идеалу божеского совершенства. И благо это, всегда доступное нам и очень большое, совершенно удовлетворяете тех людей, которые не ставят целью своей жизни того, что не дано человеку.
   "Иго мое благо и бремя мое легко". Говорю вам это смело, потому что живу этим и, чем больше живу этим, тем более испытываю благо такой жизни и тем больше, несомненнее верю в истин-ность такого понимания жизни и цели ее [9].
  
   [9] - Из частного письма Л. Н. Толстого, от 18 мая 1910 г.
  
   "Идеал этот - полное совершенство - очевидно недостижим. Дело же и призвание человека в том, чтобы, насколько он может, он прибли-жался к этому идеалу.
   Таково приближение в смирении, самоотвержении, правдивости, в незлобивости, в прощении обид, в целомудрии, а также и в любви к людям и ко всему живому.
   Если можешь не убивать людей - прекрасно; мо-жешь не убивать скотину и птиц - еще лучше; можешь не убивать рыб, насекомых - еще того лучше. Старайся дойти, до чего можешь, не рассуждая о том, что возможно и что невозможно.
   Делай то, что для тебя возможно по твоим силам, и все в этом [10]".
  
   [10] - Из частного письма Л, Н. Толстого от 21 сент. 1910 г.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Другие авторы
  • Михаловский Дмитрий Лаврентьевич
  • Мерзляков Алексей Федорович
  • Коллинз Уилки
  • Мало Гектор
  • Клюшников Виктор Петрович
  • Стивенсон Роберт Льюис
  • Алтаев Ал.
  • Гриневская Изабелла Аркадьевна
  • Станкевич Николай Владимирович
  • Лунц Лев Натанович
  • Другие произведения
  • Стеллер Георг Вильгельм - Описание земли Камчатки
  • Козлов Петр Кузьмич - Кочующие реки Центральной Азии
  • Ежов Николай Михайлович - Ежов Н. М.: Биографическая справка
  • Кржижановский Сигизмунд Доминикович - Возвращение Мюнхгаузена
  • Карамзин Николай Михайлович - О сравнении древней, а особливо греческой, с немецкою и новейшею литературою
  • Каронин-Петропавловский Николай Елпидифорович - 6. Союз
  • Полянский Валериан - Из переписки А.В. Луначарского и П.И. Лебедева-Полянского
  • Станюкович Константин Михайлович - Мрачный штурман
  • Толстой Лев Николаевич - Том 42, Произведения 1904-1908, Полное собрание сочинений
  • Клюшников Иван Петрович - И. П. Клюшников: биобиблиографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
    Просмотров: 214 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа