Главная » Книги

Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович - В горах

Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович - В горах


1 2 3 4 5 6

   Мамин-Сибиряк Д. Н.

В горах

Очерк из уральской жизни

  
   **************************************
   Мамин-Сибиряк Д. Н.
   Собрание сочинений в 10 т.
   М., "Правда", 1958 (библиотека "Огонек")
   Том 1 - с. 286 - 371.
   OCR: sad369 (13.11.2008)
   **************************************
  

I

   ...Мне пришлось сделать еще шагов двести, как до моего слуха явственно донеслись сдержанное, глухое ворчание и отрывистый, нерешительный лай; еще сто шагов - и лес точно расступился передо мною, открывая узкий и глубокий лог. На правой стороне его виднелся яркий огонь, который освещал небольшой палаустный ["Палаустными" на Урале называют такие балаганы, которые строятся наподобие детских домиков из двух карт. (Прим. Д. Н. Мамина-Сибиряка.)] балаган, приткнувшийся к самой опушке леса; группа каких-то людей смотрела в мою сторону. Из высокой травы показалась острая морда лохматой собачонки; она лаяла на меня с тем особенным собачьим азартом, который проявляется у собак только в лесу. Не было сомнения, что я попал на стоянку каких-нибудь "старателей", [Старателями в средней части Уральских гор называют тех приисковых рабочих, которые отыскивают золото или платину "от себя" и потом сдают ее арендатору прииска. (Прим. Д. Н. Мамина-Сибиряка.)] заведенных в эту глушь жаждой легкой наживы и слепой верой в какое-то никому не известное счастье.
   - Кто там, крещеный? - сердито окликнул меня мужской голос, когда между мной и балаганом оставалось всего шагов тридцать.
   - Охотник... Сбился с дороги. Пустите переночевать, - отозвался я, защищаясь от нападавшей на меня собаки прикладом ружья.
   - Какая ночью охота... - проворчал тот же мужской голос. - Тут, по лесу-то, много бродит вашего брата...
   Сердитый бас, вероятно, прибавил бы еще что-нибудь не особенно лестное на мой счет, но его перебил мягкий женский голос, который с укором и певуче проговорил:
   - Штой-то, Савва Евстигнеич, пристал ты... Разе не видишь - человек заплутался? Не гнать же его, на ночь глядя. Куфта, Куфта, цыц, проклятая! Милости просим... Садись к огню-то, так гость будешь!
   Я подошел к самому огню, впереди которого стоял приземистый, широкоплечий старик в красной кумачной рубахе; серый чекмень свесился у него с одного плеча. Старик был без шапки; его большая седая борода резко выделялась на красном фоне рубахи. Прищурив один глаз, он зорко осматривал меня с ног до головы. Лохматая, длинная Куфта, не переставая рычать на меня, подошла к женщине, которая сидела у огня на обрубке дерева, покорно положила голову к ней на колени. Лица сидевшей женщины невозможно было рассмотреть, - оно было совсем закрыто сильно надвинутым на глаза платком.
   - Здравствуйте! - проговорил я, вступая в полосу яркого света, падавшую от костра. - Пустите переночевать, - сбился с дороги...
   - Мир, дорогой! - певуче ответила женщина, стараясь удержать одною рукой глухо ворчавшую на меня собаку. - Ишь ты, как напугал нас. Да перестань, Куфта!.. Мы думали, лесной бродит... Цыц, Куфта!.. Садись, так гость будешь...
   Я хотел подойти к балагану, чтобы прислонить к нему ружье, и только теперь заметил небольшого, толстенького человечка, одетого в длиннополый кафтан и лежавшего на земле прямо животом; подперши коротенькими, пухлыми ручками большую круглую голову, этот человечек внимательно смотрел на меня. Я невольно остановился. Что-то знакомое мелькнуло в чертах этого круглого и румяного лица, едва тронутого жиденькой черноватою бородкой.
   - Да это ты, Калин Калиныч? - нерешительно проговорил я наконец.
   - А то как же-с?.. Я-с самый и есть, - растерянно и вместе радостно забормотал Калин Калиныч, вскакивая с земли и крепко сжимая мою руку своими маленькими, пухлыми ручками. - Да, я самый и есть-с...
   - Да ты как попал сюда, Калин Калиныч?
   - Я-с? Я-с... я-с... вот с Василисой Мироновной, - забормотал Калин Калиныч, почтительно указывая движением всего своего тела на сидевшую у огня женщину. - А вы на охоте изволили заблудиться?.. Место, оно точно, глуховато здесь и лесная обширность притом... Очень пространственно!
   Калин Калиныч смиренно заморгал узкими глазками, улыбнулся какой-то виноватой, растерянной улыбкой и опустился опять на землю, пробормотав: "Да, здесь очень пространственно!"
   - Я вам не помешаю? - спросил я, обращаясь ко всем.
   - Известно, не помешаешь... Куда тебя деть-то, на ночь глядя, - отвечала Василиса Мироновна, не двигаясь с места. - Только ты, смотри, не заводи здесь табашного духу... Место здесь не такое. А ты чьих будешь?
   Я назвал свою фамилию. Раскольница, Василиса Мироновна, известная всему Среднему Уралу, как раскольничий поп, посмотрела еще раз на меня и заговорила уже совсем ласково:
   - Знаю, знаю! Слыхала... А в лесу-то как заплутался?
   Я присел к огню и в коротких словах рассказал свою историю, то есть как я рано утром вышел на охоту с рудника Момынихи, хотел вернуться туда обратно к вечеру, а вместо того попал сюда.
   - Одначе здоровый крюк сделал! - проговорила Василиса Мироновна, обращаясь к старику.
   - Ему бы надо было обогнуть Черный Лог, а потом Писаный Камень... Тут ложок такой есть, так по нему до Момынихи рукой подать, - отвечал старик.
   - А отсюда до Момынихи сколько верст будет? - спросил я старика.
   - Да как тебе сказать, чтобы не соврать... Вишь, кто их, версты-то, в лесу будет считать, а по-моему, в двадцать верстов, пожалуй, и не укладешь.
   - А как этот лог называется, где вы стараетесь?
   - Да кто его знает, как он называется... - с видимой неохотой отвечал старик. - По логу-то, видишь, бежит речушка Балагуриха, так по ней, пожалуй, и зови его...
   - А ты, поди, есть хочешь, сердешный? - ласково спросила Василиса Мироновна и, не дожидаясь моего ответа, подала мне большой ломоть ржаного хлеба и пучок луку. - На-ка, вот, закуси, а то натощак спать плохо будешь... Не взыщи на угощеньи, - наше дело тоже странное: [Странное - странническое. (Прим. Д. Н. Мамина-Сибиряка.)] что было, все приели, а теперь один хлебушко остался. Вон Калин говорит: к чаю привык, так ему сухой-то хлеб и не глянется.
   - Ах, уж можно сказать-с: слово скажут-с, как ножом обрежут! - умильно говорил Калин, крутя головой и закрывая глаза.
   Охотники знают, как иногда бывает вкусен кусок черного хлеба; я с величайшим удовольствием съел ломоть, предложенный мне Василисой Мироновной, и запил его кислым квасом из бурачка Калина Калиныча. Когда я принялся благодарить за этот ужин, раскольница опустила глаза и скромно сказала:
   - Не обессудь, родимый. Чем богаты, тем и рады, - не взыщи с нас. - Помолчав немного, она прибавила: - Ты, поди, совсем смотался со своей охотой: ступай в балаган, там уснешь с Гришуткой... Мальчик тут есть с нами, так он в балагане спит. Калин любит в балагане-то спать, - ну, да сегодня с нами уснет у огонька, а твое дело непривычное...
   Мне было совестно отнимать место у Калина Калиныча, но пришлось помириться с этим, потому что Василиса Мироновна и слышать не хотела никаких отказов, а Калин Калиныч отворачивал от меня голову, корчил какую-то гримасу и делал руками такой жест, как будто отгонял от себя мух. Сон валил меня с ног, глаза давно слипались, и искушение было слишком сильно, чтобы продолжать отказываться дальше, - я согласился.
  

II

  
   Простившись с новыми знакомыми, я отправился в балаган, где спал под овчинным тулупом Гришутка, мальчик лет тринадцати. Против Гришутки, у самой стены балагана, была устроена из травы постель Калина Калиныча. Я расположился на ней и протянул уставшие ноги с таким удовольствием, что, кажется, не променял бы своего уголка ни на какие блага в мире. Я надеялся уснуть мертвым сном, как только дотронусь до постели, но ошибся в своем расчете, потому что слишком устал, и сон, по меткому выражению русского человека, был переломлен. От нечего делать принялся я рассматривать балаган, в котором лежал. Сначала было трудно разглядеть что-нибудь, но мало-помалу глаз привык к темноте. Прежде всего выделились стены и крыша балагана; они были сделаны из свежей еловой коры, настланной на перекрещенные между собою жерди. Вверху жерди соединялись перекладинами. В одном месте концы жердей разошлись и образовали небольшой просвет: виднелся клочок синего неба с плывшей по нему звездочкой. В балагане от свежей еловой коры стоял острый смолистый запах. Извне ползла в балаган свежая струя ночного воздуха, пропитанная запахом травы и лесных цветов. Около балагана, в густой, покрытой росой траве, копошились какие-то насекомые, звонко трещал где-то кузнечик; со стороны леса время от времени доносился смутный и неясный шорох. Где-то далеко ходила спутанная лошадь; слышно было, как тяжело она прыгала и звонко била землю передними ногами.
   В воздухе стояла торжественная тишина, и эти отрывистые и разрозненные звуки ночи не могли нарушать ее, точно они тонули в ней, как в воде. Из моего уголка была отлично видна вся площадка перед балаганом. Калин Калиныч лежал по-прежнему на земле, время от времени поворачивая к огню то один бок, то другой. Рядом с ним сидел старик; он поправлял горевшие дрова и прибавлял новых. Когда старик бросал в огонь несколько полен сразу, целый сноп искр взлетал кверху и обсыпал сидевших огненным дождем, причем Калин Калиныч закрывал лицо руками и улыбался, Одна Василиса Мироновна оставалась неподвижной, продолжая сидеть на обрубке дерева. Огонь отлично освещал всю ее фигуру и лицо, и я мог из своего уголка рассматривать знаменитую раскольницу, сколько хотел. Ей было лет за сорок. Это была высокая, коренастая женщина, смуглая и немного худощавая, но с могучею грудью и сильными руками. Лицо у ней было большое, с крупными, неправильными чертами, с большим, широким носом и толстыми губами, открывавшими два ряда ослепительно белых зубов. Всего лучше в этом лице были карие светлые глаза; они настойчиво и пытливо смотрели своим ласковым взглядом насквозь и придавали лицу какое-то особенное выражение самоуверенного спокойствия. Одета Василиса Мироновна была в синий кубовый сарафан с желтыми проймами и ситцевую розовую рубашку; на голове повязан по-раскольничьи темно-коричневый платок, сильно надвинутый на глаза и двумя концами спускавшийся по спине. Наружность Калина Калиныча была совершенно противоположного характера: низенький, толстый, немного сутуловатый, с короткой шеей, короткими ножками и непропорционально длинным туловищем, он точно был составлен из нескольких человек: у одного взяли руки, у другого - ноги, у третьего - туловище. Только голова у Калина Калиныча была своя собственная, потому что ни у кого другого такой головы и быть не могло: она была совершенно круглая, круглая, как шар, толстая и жирная, с подстриженными в скобу и сильно намазанными деревянным маслом волосами. Пара узеньких черных глазок смотрела из-под густых бровей с боязливо-напряженным, детски-вопросительным выражением. Ходил Калин Калиныч на своих кривых, маленьких ножках развалистым, бесхарактерным шагом, как закормленный селезень, имел странную способность постоянно потеть и постоянно утирал лицо бумажным платком, на котором было нарисовано сражение. Только когда Калин Калиныч улыбался, его лицо точно светлело каким-то внутренним светом.
   - Говорят, к нам на Старый завод нового станового пришлют, - говорил старик, глядя на огонь.
   - Врут! - резко ответила Василиса Мироновна. - Все врут. Теперь, почитай, третий год пошел, как говорят про нового станового, и все зря болтает народ. Да хоть и нового пришлют, так не легче: к новому еще привыкать надо, да приедет он голоден и холоден; пока набьет карман, не знаешь, с которой стороны к нему и подойти... А старый уж насосался, - ему и шевелиться-то теперь лень...
   - А больно он смешон попервоначалу-то был, - улыбаясь, говорил старик.
   - Кто это?
   - Ну, Пальцев-то. Я тогда на Пристани жил, и пали до нас слухи, что новый становой назначен, а тут, как на грех, у нас на Пристани человека порешили... Оно, пожалуй, и не человека, а бабу-солдатку, - ну, да начальство не разбирает, и сейчас к нам станового. Приехал... Так и так, понятых, следствие, всякое прочее. Тогда на следствии баба одна, Анисьей звали, заперлась - и шабаш: "Знать не знаю, ведать не ведаю", - а сама все знала. И мы это знали и ждем, как Пальцев примет ее. Дело было в волости. Пальцев сидит за столом, по сторонам - казаки, сотские, все, как следовает. Привели Анисью... "Ну, ангел мой, - говорит Пальцев, - говори все, что знаешь по этому делу". Бабенка со страху заперлась во всем, конечно. Бился, бился с ней Пальцев, а потом и говорит: "Побеседуйте-ко с ней", - это он казакам своим, - ну те, известное дело, охулки на руку не положат, увели Анисью и всыпали ей, сколько влезет. Привели, ревет, а все запирается. "Нет, ангел мой, - говорит Пальцев, а сам смеется, - тебя, видно, посеребрить надо!" Мигнул казакам, - ну, те и посеребрили, всю спину спустили нагайками. Все рассказала баба-то после этого, а Пальцев опять смеется: "Давно бы так, говорит... А только ты, говорит, помни мое серебро и благодари бога, что не велел позолотить..."
   - Пальцев крут, а сердце у него отходчивое, - говорила Василиса Мироновна.
   - Да, как на него взглянется: один раз посмеется только, а другой - так посеребрит, что небо с овчинку покажется... Раз на раз не приходит... Зимой как-то я его вез на Старый завод (я тогда ямщину гонял), а он кричит: "Пошел, ангел мой!" Ну, коли, думаю, пошел, так уважу я тебя, а ехали мы на тройке, которую завсегда под станового ставил, - звери, а не лошади. Вышло под гору ехать, слышу, кричит Пальцев и в шею меня толкает... Пустил я коней, дух инда захватило, а когда оглянулся - Пальцева в кошевой как не бывало; его в нырке тряхнуло да прямо в сторону, в снег. Вижу, он там по снегу валандается, воротился, посадил опять в кошевую и думаю: "Быть, мол, мне у праздника: приедем на завод, так посеребрит..." Приехали, подкатил его к крыльцу, а сам сижу ни жив ни мертв. "Погоди, - говорит Пальцев, - мне с тобой, говорит, рассчитаться надо". Ну, думаю, пришел мой конец, - знаю, мол, какой у тебя расчет бывает. Сижу этак на облучке, пригорюнился, а Пальцев выходит на крыльцо и стакан водки из своих рук мне выносит. Чудной барин!.. "Я, говорит, вас всех насквозь вижу: ты, говорит, еще не подумал, а уж я, ангел мой, вперед знаю, что ты меня надуть хочешь".
   Все немного помолчали. Старик подбросил в огонь дров и заговорил с кроткой улыбкой:
   - Тут, в позапрошлом году, возил я в Махнево мирового... Вот где страсти набрался: думал, он меня совсем порешит...
   - Это Федя-то Заверткин?
   - Он самый. Был он у нас на Старом заводе в гостях у приказчика. Спросили лошадей, работники все в разгоне, - пришлось мне ехать самому. Подаю лошадей, а он и выйти сам не может, потому грузен свыше меры. Так его на руках и вынесли и свалили в кошевую. Поехали. Свернулся он калачиком на донышке и лежит. Ну, думаю, только привел бы господь живого до дому довезти, а от него винищем так и разит, точно с сороковой бочкой еду. Проехали этак верстов с десять, он и проснись... "Стой! - кричит. - Где едем?" - "Так и так, ваше благородие..." - "Ах ты, говорит, такой-сякой, да разе я, говорит, туда тебе велел ехать?" - "Никуда, говорю, вы мне не приказывали ехать, ваше благородие..." - "Так ты, говорит, со мной еще разговариваешь?" - а сам как запалит меня в загривок. У меня так и заскребло на сердце, - обидел он меня, - так бы вот его взял да перекусил пополам... А он догадался, вынял леворвет и говорит: "Вот где твоя смерть сидит, только пошевелись!.." Вот, думаю, какой мудреный барин попал, а сам говорю: "Зачем, говорю, ваше благородие, меня обидели?" - "Поворачивай назад в Махнево!" - кричит Заверткин. Нечего делать, повернул, а то, думаю, пристрелит с пьяных-то глаз, Приехали мы на завод, он прямо к одной солдатке - так, совсем бросовая бабенка, - посадил ее с собой в кошевую и цепь на себя надел, да с песнями по всему заводу и покатили... А что дорогой было, так, кажется, и пером этого не описать! Что этого вина выпили - страсть!.. Этак, на половине дороги, как мировой выскочит из кошевой - да плясать, да вприсядку, только цепь трясется. И мировой пляшет, и солдатка пляшет, а мне и смешно, и смеяться боюсь... Потом сел мировой в кошевую и давай солдатку поправлять с одной щеки на другую... И этого показалось мало: взял ее ногами в передок затолкал, так она, сердешная, там до самого заводу и пролежала... Ведь он у меня в те поры порешил тройку-то, - прибавил рассказчик.
   - Как порешил?
   - Загнал всех лошадей начисто.
   - Заплатил?
   - Какое заплатил! Я же две недели отсидел в темной... И с ямщины согнал.
   - Этакой пес! - ворчала Василиса Мироновна. - Хуже станового будет...
   - В тыщу раз хуже: становой што? Становой - человек все-таки с рассуждением, а это просто разбойник, - того гляди, убьет... Становой обнакновенно возьмет свое и острастку задаст, а таких безобразиев я не видывал.
   - Оно точно, что Федор Иваныч большие безобразники, - вставил свое слово Калин Калиныч, хранивший все время молчание. - Как-то намеднись у старшины в гостях были, так они чуть мне вилкой глаз не выткнули... Ей-богу-с! И беспременно бы выткнули, если б я не исполнил все по-ихнему: налили мне полрюмки водки, наклали туда горчицы, перцу, карасину налили, - ведь выпил-с!
   - Кто выпил?
   - Да я выпил-с, - с невозмутимой улыбкой отвечал Калин Калиныч. - И после этого ничего худого со мной не было, только очинно вспотел-с... Так уж господь-батюшка пронес меня за родительские молитвы...
   - Ишь ведь, гнус какой завелся! - сердито ворчала Василиса Мироновна.
   - А вы это напрасно, Василиса Мироновна, - вступился Калин Калиныч. - Ей-богу-с, напрасно... Федор Иваныч точно что большие озорники и любят удивить, а душа у них добрая... Ей-богу, так-с!..
   - Ах, Калин, Калин, - качая головой, строго говорила раскольница, - дожил ты до седого волоса, а все у тебя нет разума... Разе есть душа у пса?
   - А вот и скажу, и всегда скажу! - с азартом протестовал Калин Калиныч. - Теперь возьмите хоть Аристарха Прохорыча: человек богатеющий, а нынче меня в воду с плота столкнул, так я совсем было захлебнулся, да спасибо кучер ихний меня вытащил... И ведь я бы не обиделся, как бы это делалось не с сердцов. Это он, Аристарх-то Прохорыч, с сердцов все делают, а Федор Иваныч - другое: он - от души, для смеху. Они и стул выдернут, и карасином напоят, и подколенника дадут, а я не обижаюсь... Ей-богу, не обижаюсь! Мне что? Лишь бы я кого не обидел, а там - бог с ними.
   Василиса Мироновна молчала, а потом, повернув свое строгое лицо к Калину Калинычу, резко проговорила:
   - Ну, а дочь у тебя где, Калин?
   - Дочь?.. Дочь на месте... Учительшей служит, - не без робости проговорил Калин Калиныч, а потом неожиданно для всех прибавил: - А ведь я ее проклял-с... Ей-богу, проклял-с! Да ведь еще как: в самый прощеный день на масленой проклял-с... Стал пред образом и говорю: "Будь ты, Евмения, от меня проклята... Я тебе больше не отец, ты мне - не дочь!"
   Василиса Мироновна только покачала головой, и старик тяжело вздохнул.
   - А ведь она меня обидела как, - продолжал Калин Калиныч, садясь на землю и складывая ножки калачиком. - Сели мы в прощеный день обедать, она и давай меня донимать... "Ты, говорит, тятенька, хлеб только даром ешь". Ей-богу-с!.. "Какой в тебе, говорит, толк? Вон, говорит, у нас корова-пестрянка, так она хоть молоко дает; я, - про себя говорит, - жалованье из школы получаю, а ты, говорит, все равно, как сальный огарок: бросить жаль, а зажечь нечего". Как она мне это самое слово сказала, уж мне очень обидно это показалось, потому все-таки я ей родной отец, и она мне пpямo в глаза такие слова выговаривает... Слезы у меня на глазах, а она надо мной же хохочет. "Какой, говорит, ты мне отец? Ты бы мне хоть рост настоящий дал, так я бы, говорит, в актрисы пошла... Всякий урод, говорит, женится, наплодит уродов, - это она меня и себя уродами-то крестит, - а потом, говорит, и живи, как знаешь". А я ей и говорю: "Это, мол, Венушка, не от нас - и рост и детки, - от бога, мол, все это, а на бога приходить [Роптать. (Прим. Д. Н. Мамина-Сибиряка.)] грешно!" Она посмотрела этак на меня да как захохочет... Ну, я ее и проклял, а она все хохочет. Уж в кого она такая уродилась, и ума не приложу, - во всей нашей прероде не было таких карахтеров.
   - Нехорошо это, больно нехорошо, - говорила Василиса Мироновна, строго глядя на Калина Калиныча.
   - И сам знаю, что нехорошо, да уж сердце у меня такое... Не могу удержаться, - точно там порвется! Ей-богу-с, себе не рад другой раз. Только оно у меня отходчиво, и даже совестно бывает после.
   - А с дочерью-то помирился? - спрашивала раскольница.
   - Помирился и проклятие снял-с... У Венушки сердце тоже доброе, - она вся в меня сердцем-то; только уж карахтер у ней - и в прероде нашей никого не было таких!..
   Старик только покрутил головой и с каким-то отчаянием махнул рукой.
   Все замолчали. Огонь горел яркими косматыми языками, жадно лизавшими холодный воздух; темная струя дыма столбом уходила вверх, откуда изредка падала одинокая светлая искорка и скоро потухла в покрытой росой траве. Василиса Мироновна сосредоточенно смотрела в огонь; старик дремал, завернувшись в чекмень; Калин Калиныч подкладывал в огонь дрова, но, очевидно, это было для него непривычным делом, потому что он несколько раз обжег себе руки, и искры фонтаном сыпались на него каждый раз, когда дрова падали в костер.
   - А что Аристарх Прохорыч? - спрашивала раскольница, когда Калин Калиныч, как собачка, свернулся калачиком у огонька.
   Калин Калиныч энергично махнул рукой и заговорил:
   - У них, можно сказать, дрянь дело, потому теперь пошло оно в суд, а Евдоким Игнатьич говорят, что двадцать тысяч не пожалеют, только бы сделать неприятность Аристарху Прохорычу... Адвокатов наняли, свидетелей человек сорок вызвали. Беда!..
   - И ты в свидетелях?
   - И меня запутали, грех их бей!..
   - Чего же ты показывать будешь?
   - А так и скажу, что знать ничего не знаю, и кончено! Ведь я тогда точно что ездил с Аристархом Прохорычем в Москву, а все-таки про их дела ничего не могу сказать-с. Адвокат-то Аристарха Прохорыча намеднись приезжал ко мне, пытал меня, да с тем и уехал, с чем приехал.
   - А ты слышал, что Евдоким-то Игнатьич твою дочь в свидетельницы выставил?
   - Нет-с... Только этого не может быть, потому Венушка хоть и бывала у Аристарха Прохорыча, а ихних делов не знает.
   Калин Калиныч, видимо, смутился, но потом успокоился, и прибавил:
   - Это все их адвокат мутит...
   - Адвокат адвокатом, только ихнее дело нечистое.
   - А кто же, по-вашему, виноват?
   - А по-моему - оба виноваты... Вор у вора дубинку украл, вот и завели суд. Это два слепца, которых привязали к одной жерди... Понял?
  

III

  
   Я с любопытством прислушивался к этим отрывочным разговорам, которые вертелись все на знакомых лицах: и становой Пальцев, и мировой судья Федя Заверткин, и Аристарх Прохорыч Гвоздев, бывший сначала сидельцем в "заведении", то есть в кабаке, потом сделавшийся купеческим приказчиком, затем золотопромышленником и, наконец, винным заводчиком, - все это давно знакомые лица, хорошо известные на Урале, по крайней мере в округе Старого завода. Рассказы о подвигах этих героев могли бы составить целую Одиссею, но меня лично интересовали не эти рассказы, а Василиса Мироновна и Калин Калиныч сами по себе, потому что трудно было бы подыскать других двух людей, более противоположных и по наружности, и по характеру, и по уму. Первую я хорошо знал по слухам, а со вторым познакомился совершенно случайно в доме того самого Аристарха Прохорыча, который чуть не утопил Калина Калиныча. Гвоздев любил задавать семейные вечера и маленькие закуски, которые обыкновенно заканчивались трехдневным пьянством и теми безобразиями, на какие только способен загулявший российский тысячник. Случайно мне пришлось быть свидетелем одной такой закуски, на которой собрались по какому-то делу в доме Гвоздева человек пять - шесть. "Дела" в Старом заводе без водки не делаются, а где водка, там, конечно, присутствуют и Пальцев, и Заверткин, и остальная братия, одержимая бесом вечной жажды. Калин Калиныч тоже был в числе гостей, и его присутствие послужило неистощимым источником самых остроумных шуток и забавных сцен. Сначала его поили всякой дрянью. Старик пробовал отказываться, но это было совершенно напрасно, - приходилось покоряться своей участи, то есть пить, потеть, утираться неизменным бумажным платком и улыбаться. Когда половина гостей уехала, а другая изъявила непременное желание провести ночь в доме радушного хозяина, Калин Калиныч долго стоял с картузом в руке, не решаясь уйти.
   - Да ты-то чего мнешься? Оставайся! - говорил Аристарх Прохорыч, отнимая картуз у Калина Калиныча.
   - Я-с... я-с с моим удовольствием, - лепетал старик, - только мне нужно домой-с... Дело есть, как же-с!
   - Э, пустяки... Какие ночью дела?! Ты вот оставайся лучше. Куда собрался? Домой? А дома чего не видал? Ведь жена знает, где ты...
   - Это точно-с, только-с оно неловко-с.
   - Чего же тут неловко? Кажется, люди все порядочные, компания приличная, а ты брезгуешь.
   - Нет-с, зачем же-с... Я только насчет того, что я человек все-таки семейный-с...
   - Да что с ним говорить попусту, - вступился Заверткин. - Ты, Калин, говори уж прямо, что твоя Матрена Савишна в подполье тебя посадит, если опоздаешь.
   Все засмеялись. Смеялся Пальцев, смеялся земский доктор, смеялся директор старозаводского технического училища, смеялись два управителя. Этот смех задел Калина Калиныча за живое, и он остался.
   - А что же-с, я и останусь, - говорил он, потирая маленькие ручки. - Матрена Савишна, оно точно, будут сердиться, а я скажу: в гостях воля хозяйская... Хе-хе-хе!..
   - Молодец, Калин Калиныч! - орали пьяные голоса. - Браво, Калин Калиныч! Будь же мужчиной, голубчик, а то ты совсем обабился.
   Через час вся компания расположилась спать в той же комнате, где происходила "закуска". Калину Калинычу было отведено место где-то под столом; он уже разделся и готовился снимать сапоги.
   - А ведь, Калин Калиныч, если рассудить это дело, так ты не совсем хорошо это делаешь, что остаешься спать здесь, - заговорил Пальцев. - Ты, ангел мой, не холостой человек, а оставляешь дома жену одну. Она, ангел мой, будет о тебе думать, что ты бог знает куда забрался. Нехорошо, ангел мой!
   Это было сигналом, и все разом начали уговаривать Калина Калиныча идти домой. Старик сначала недоверчиво смотрит на всех, но потом начинает быстро одеваться. Когда совсем одетый Калин Калиныч хочет прощаться, Гвоздев загораживает ему дорогу и говорит:
   - Ну вот, какой ты бесхарактерный человек!.. Тебе сказали, что нехорошо в чужих людях спать, ты и поверил. Да ведь ты сказал, - значит, нужно оставаться. Вот у Федора Иваныча тоже есть жена, и у других, да ведь не бегут от хорошей компании. Ты просто срамишь меня.
   Эта забавная сцена, в которой Калин Калиныч то начинал прощаться со всеми, чтобы идти домой, то снова раздевался и ложился на свое место, продолжалась слишком долго и, наконец, надоела всем, так что старика на время оставили в покое.
   - А ведь ты, Калин Калиныч, боишься своей Матрены Савишны? - спрашивал кто-то в темноте, когда уж все готовились заснуть.
   Старик крепился и ничего не отвечал; но это не удовлетворяло гостей, которым хотелось еще потешиться над старым чудаком.
   - А ведь признайся, ангел мой, она иногда лупцует тебя? - послышался голос Пальцева, вызвавший сдержанный смех публики. - Ведь ты, ангел мой, говорят, сильно боишься ее? Конечно, ангел мой, я этому не верю, но все-таки...
   - Что же мне их бояться? - отозвался, наконец, старик, терпение которого прорвало. - Они не медведь...
   - Э, да что тут пустяки говорить! - послышался голос Феди Заверткина, временно потерявшего сознание и теперь снова получившего способность выражаться членораздельными звуками. - Не-ет, бр-рат, нет!.. Ты нам р-расскажи, как жена тебя в подполье столкнула...
   - Калин Калиныч, голубчик, расскажи! - послышались умоляющие голоса. Кто-то черкнул спичкой о стену, и зажгли свечу.
   - Что же-с, дело самое обнакновенное-с, - заговорил Калин Калиныч, усаживаясь на своем месте по-детски, скрестив под себя свои коротенькие ножки. - Вечером поужинали-с, как следывает-с, легли почивать-с и всякое прочее... Хе-хе-хе!
   - Браво!.. Молодец, Калин Калиныч! - орала вся компания.
   - Ну-с, лежим это мы на постели и начали промежду собой разговаривать-с, а Матрена Савишна возьми и рассердись... У них уж такой карахтер: как зачнут со мной разговаривать, так и сердятся-с... Я и говорю им: "Перестаньте, говорю, Матрена Савишна, гневаться, потому, говорю, первое дело, это грешно-с, а второе, говорю, я вам муж, говорю..." Так прямо и отрезал-с, ей-богу-с! Как ножом отрезал да еще прибавил: "Надо, мол, это самое дело оставить..." Только это слово я вымолвил им, они, можно сказать, из себя вышли и вступили в большой азарт... Да я рассказывал вам, господа, - взмолился было Калин Калиныч.
   Но публика не хотела и слышать об отказе и, как говорится, пристала с ножом к горлу.
   - Ну, вот-с, как Матрена Савишна вышли из себя и начали кричать, - продолжал старик: - "Так вот, говорит, какие ты поступки со мной поступаешь!" - да этак меня ногой маненечко как толканут, - ей-богу, маненечко! - я с постели и опрокинулся на пол, а голбец был открыт, - я туда... Так вниз головой и сверзился, а все сам виноват - со страху-с!.. А Матрена Савишна - добрейшая женщина, ей-богу-с!
   Снова все хохотали, - хохотали нехорошим, пьяным хохотом. Вместе с другими смеялся и Калин Калиныч своим детски добродушным смехом, от которого забавно вздрагивали его полные, румяные щеки и колыхался круглый живот.
   - Так ты, ангел мой, прямо в голбец, турманом?.. О-хо-хо! Уморил, ангел мой! - заливался Пальцев, схватившись за бока.
   - Она нарочно и голбец отворила, чтобы столкнуть тебя туда, - уверял Заверткин.
   - Ну, уж это неправда, Федор Иваныч! - вступился Калин Калиныч. - Это вы напраслину говорите-с...
   После этого вечера мне несколько раз приходилось сталкиваться с Калином Калинычем, и мы встречались уже как старые знакомые. Добрый старик настоятельно приглашал меня к себе в гости, извиняясь очень подробно, что он живет в простой избушке. Меня очень интересовал этот странный человек, но побывать у него все как-то не удавалось.
   Василису Мироновну я знал только по слухам, но и по этим отрывочным сведениям, какие имелись у меня, я, кажется, сразу узнал бы ее, - настолько ее портрет резко отличался от всех других людей.
   По своему общественному положению она была раскольничья начетчица, но это было, так сказать, ее официальное звание, а в действительности через ее ловкие руки проходило многое множество самых разнообразных дел, которые даже невозможно было отнести к какой-нибудь определенной профессии. Жила она в Старом заводе, на краю селенья, в новеньком деревянном домике с зелеными ставнями. По семейному положению она была христова невеста, бобылка. Почему не вышла замуж Василиса Мироновна, это составляло загадку. И по красоте, и по здоровью, и по своему уму, и по характеру она была завидной невестой, и любой заводский парень женился бы на ней, только стоило ей повести бровью; но она осталась старой девой, ревниво сохраняя свою самостоятельность, девичью волю и скрывая от посторонних глаз истинные причины своего девства. Самыми главными достоинствами знаменитой раскольницы были ее характер и язык, - она умела со всеми "ладить" и заговаривала своей ласковой, медовой речью каждого. В ее характере было что-то неотразимо привлекательное, и с ней мирились даже такие люди, которые явно были предубеждены против нее. Василиса Мироновна сумела поставить себя так, что служила соединяющим звеном между раскольниками и православными. Она была везде, все ее знали, и все были рады ее видеть: от раскольника золотопромышленника она шла к православному попу, от попа - к исправнику, от исправника завертывала к матушке дьяконице, от матушки дьяконицы шла к знакомому мужику. И везде у ней было дело, везде ей были рады, и везде она оставалась одной и тою же Василисой Мироновной - доброй, ласковой, остроумной. В характере этой женщины соединялись энергия и предприимчивость мужчины с любящим сердцем женщины, в чем, вероятно, и заключался главный секрет ее влияния на всех. Что касается рода занятий, то Василиса Мироновна бралась за все, что попадало ей в руки: читала по покойникам, утешала страждущих, навещала больных, вела торговлю хлебом, покупала на ярмарке лошадей, меняла и перепродавала их; но, без сомнения, ее главным делом были нужды и интересы раскольничьей общины, к которой она сама принадлежала. Чуть кто позапутается из раскольников, накроет исправник моленную, поймает австрийского архиерея, - Василиса Мироновна идет к становому, без ропота, покорно выслушивает всю ругань и распеканья, угрозы и топанье ногами; а кончится дело тем, что тот же становой потреплет Василису Мироновну по плечу и проговорит: "Ну, смотри, ангел мой, чтоб это было в последний раз... Слышишь? Только для тебя это делаю... Понимаешь, ангел мой? Потому, тебе бы не по покойникам читать, а министром быть!" Низко поклонится Василиса Мироновна и смиренно отправится в свою избушку. Поговаривали, что она вела торговлю золотом и исправляла должность раскольничьего попа, но это еще требовало подтверждения.
  
   На рассвете Куфта что-то заворчала, - вероятно, на подошедшую очень близко к балагану лошадь. Я проснулся. Небо было совсем серое; звезды едва теплились; все кругом точно оцепенело и замерло в ожидании солнечного восхода. Холодный воздух заставлял вздрагивать, и я напрасно закрывался халатом, которым прикрыл меня, вероятно, Калин Калиныч. Огонь перед балаганом едва тлелся. Калин Калиныч спал около него мертвым сном, свернувшись клубочком; Василиса Мироновна лежала тоже около огонька; один старик сидел и что-то тихо рассказывал своей слушательнице. Я насторожил уши.
   - У меня есть кошка, трехшерстная, ребятишки откедова-то добыли, - тихо рассказывал старик. - Вот она и окотись... Я велел было утопить котят-то, да ребята больно заревели, я их и оставил. Пусть поживут, думаю, а там раздадим по соседям, - больно уж любопытные котятки-то, все в мать... Только это я на той неделе лежу у себя в избе, сплю, значит, на полу, да спросонков-то и раскинул руками, да так инда подскочил с войлока: думал, меня домовой за руку-то схватил али змея в избу заползла... А это кошка своих котяток ко мне на постелю стаскала, я это их руками-то и задел. Я взял их да под печку и снес, а сам лег опять спать. Только мне чего-то не спалось в ту ночь, а уж дело к утру, - заря занимается. Вот лежу это я и вижу: кошка крадется, крадется ко мне, а чуть я глаз открою, она и остановится и глаза зажмурит. Думаю, мышь видит, - дай посмотрю, как ловить станет. Притворился, что будто сплю, а сам на нее смотрю, что, значит, будет она делать. И дошлая же эта тварь, кошка, только вот не говорит! Увидала, что я сплю, живо под печку, котенка в зубы - и ко мне его на войлок, а сама под лавку, как молынья, и глядит оттедова, не проснусь ли я. А я лежу - будто сплю. Так она мне всех котят и перетаскала, потому под печкой-то им жестко спать, а на войлоке мягко... То ли не дошлый зверь!.. И так мне в те поры жаль стало котяток, точно вот малых детей... Пошел в сенки, принес им шубу, устроил гнездо, а наутро велел ребятишкам кудели им натаскать под печку-то.
   Василиса Мироновна выслушала этот рассказ, не проронив ни одного слова, а потом, зевнув и перекрестив рот, проговорила:
   - Что-то ноне, говорят, больно шалят на Старом заводе...
   - А вот дошалят! - коротко отвечал старик.
   - Ты смотри, Савва, поберегай лошадь-то, - неровен час...
   - Куда им, - руки коротки! - самоуверенно отвечал старик, задумчиво глядя на огонь.
  

IV

  
   Когда я проснулся, солнце уже было очень высоко, и его лучи начинали заглядывать в мой балаган, в котором теперь, кроме меня, никого не было. Я долго наслаждался моим одиночеством, лежа с закрытыми глазами и припоминая все виденное и слышанное мной вчера вечером и ночью. Со стороны леса доносился глухой шум и голоса каких-то птиц. Время от времени по густой траве, которая зеленым ковром покрывала весь лог, волной пробегала лепечущая струя легкого ветерка; она доносила до меня человеческие голоса и какие-то неопределенные звуки, происходившие, как я догадывался, от ударов лопаты по камням. Раннее утро, лучшее время для охоты, я проспал самым бессовестным образом, и мне теперь ничего более не оставалось, как только брести на Момыниху; но мне хотелось остаться пока здесь, среди этой оригинальной группы старателей, - хотелось познакомиться на месте с знаменитыми хищниками, добывавшими золото самым первобытным способом, как добывали его, может быть, еще аргонавты, ездившие на край света за золотым руном. Старатели - своего рода кроты; они портят, по словам ученых инженеров, лучшие места своею хищнической выработкой золотоносных песков. Дело в том, что старатель обыкновенно работает в одиночку, много втроем или вчетвером, очень редко целою семьей; все золото или платину, которую он намоет в течение недели, он обязан сдать на ближайший прииск, где помещается контора арендатора, взявшего на откуп известную местность. Старатели обыкновенно люди очень бедные и поэтому не могут делать серьезных разведок и, кроме того, вырабатывают только лучшие места и то кое-как; такою работой они загораживают дорогу серьезным разведкам специалистов и систематической разработке больших компаний. Старатели иногда разом открывают несколько отличных россыпей, но, не имея собственных средств для их разработки, скрывают их от разведочных компаний с замечательною ловкостью, распускают ложные слухи и не чуждаются даже подкупов; разведки производятся при помощи этих же старателей. Вред старательских работ, о котором громко прокричали горные инженеры и о котором мы сейчас только говорили, вещь еще очень сомнительная и требует серьезного исследования. Между старателями и крупными золотопромышленниками происходит такая же борьба, как между кустарями и крупными фабрикантами, с тою лишь разницей, что и самые крупные золотопромышленники находятся в полной зависимости от старателей.
   Выйдя из балагана, я принужден был на время совсем закрыть глаза, - так ослепительно светило солнце, стоявшее над головой. Саженях в двухстах от меня, на берегу маленькой речки, терявшейся в зелени осоки, лопушника и кустов ивняка, мои вчерашние знакомые били шурф. Куфта лежала на небольшом бугорке и подозрительно следила за мной. Ей очень хотелось броситься ко мне с оглушительным лаем и даже, может быть, вцепиться своими белыми зубами, но, посмотрев вопросительно на хозяина, она оставила свое намерение и с легким ворчаньем улеглась на прежнее место, продолжая наблюдать за мной на всякий случай. Эта картина глубокого лога, с группой хищников-старателей в центре, точно была вставлена в темно-зеленую раму густого сибирского леса, из-за зубчатой линии которого на севере подымались волнистые силуэты Уральских гор, подернутых синеватою дымкой. Я долго любовался этой чудной картиной далекого севера, так и просившейся на полотно, и затем отправился к старателям.
   Василиса Мироновна стояла по грудь в какой-то яме, имевшей форму могилы, откуда и выкидывала железною лопатой песок серого цвета. Кудрявый, русоволосый мальчик отгребал песок от краев ямы и накладывал его в тачку. Калин Калиныч тоже не оставался без дела; пот с него катился градом, лицо было красное, как только что отчеканенный пятак. Но толку от его работы было, вероятно, очень мало, и он только мешал другим работать. Смешно было видеть, как эта хлопотливая фигурка то тащила какую-то доску, то заглядывала в яму, то петушком забегала вперед старика, катившего тачку с песком, и все это делалось от чистого сердца, с искренним желанием помочь, принять участие в работе других.
   - Бог на помощь! - поздоровался я.
   - Спасибо на добром слове, - отозвался старик; он с легким напряжением катил свою тачку по узкой дощечке и с особенною ловкостью вываливал из нее песок, точно вся эта работа была для него игрушкой.
   - Ты, барин, поздно же помогать нам пришел, - заговорила своим певучим голосом Василиса Мироновна. - Только ты в нашу работу не годишься, - работа тяжелая, а ножки у тебя тоненькие: того гляди, надломятся. Помоги лучше вон Калинычу, - он, сердешный, совсем замаялся, с самого утра мешает нам работать...
   - Уж можно сказать-с, - вступился Калин Калиныч, отирая пот с лица, - уж точно-с, ежели Василиса Мироновна что скажут-с... Хе-хе-хе... - и Калин Калиныч только развел ручками, с умилением посмотрел на всех и неожиданно добавил: - Оченно жарко-с!..
   - А ты бы, Калиныч, угостил барина-то, чем бог послал, - заговорил старик, делая мне смотр своим единственным оком. - Отпустил бы я Гришутку, да работой тороплюсь, - надо пробу сделать...
   - Хорошо, я это все мигом оборудую-с...
   Гришутка, мальчик лет тринадцати, был отлично сложенный ребенок: ширина плеч и высокая грудь, так и вылезавшая из-под ситцевой рубашки, красноречиво говорили о завидном здоровье; но смуглое лицо с серыми глазами было серьезно, даже строго не по летам. Он продолжал свою работу с сосредоточенным видом, как б

Другие авторы
  • Олимпов Константин
  • Шопенгауэр Артур
  • Авилова Лидия Алексеевна
  • Соколов Александр Алексеевич
  • Козырев Михаил Яковлевич
  • Аксаков Николай Петрович
  • Стромилов С. И.
  • Беньян Джон
  • Испанская_литература
  • Бонч-Бруевич Владимир Дмитриевич
  • Другие произведения
  • Катков Михаил Никифорович - Совпадение интересов украинофилов с польскими интересами
  • Духоборы - Иван Веригин. Приветствие... всемирной конференции 1982 года
  • Гофман Эрнст Теодор Амадей - Каменное сердце
  • Бересфорд Джон Девис - Только женщины
  • Кармен Лазарь Осипович - Дорогие аплодисменты
  • Пушкин Александр Сергеевич - Египетские ночи
  • Булгаков Сергей Николаевич - Судьба Израиля как крест Богоматери
  • Добролюбов Николай Александрович - Что такое обломовщина?
  • Позняков Николай Иванович - Две милостыни
  • Фонвизин Денис Иванович - Князь А.Б. Куракин - переводчик Фонвизина
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
    Просмотров: 306 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа