Главная » Книги

Порозовская Берта Давыдовна - Александр Меншиков, Страница 3

Порозовская Берта Давыдовна - Александр Меншиков


1 2 3 4 5

говорах и бесплодных сетованиях, а примет своевременно все нужные меры. В этом отношении особенно интересно столкновение Меншикова с сенатом в 1716 году. Меншиков очень недолюбливал это учреждение, как все и всех, стеснявших его самовластие, и не упускал случая, чтобы выставить в дурном свете его распоряжения и медлительность сенаторов. В июле 1716 года адмирал Апраксин, находясь в Финляндии, прислал отчаянное письмо в Петербург, донося сенату, что войско его погибает от голода и что если ему сейчас же не пришлют припасов, то он возвратится назад. Меншиков явился в сенат и стал упрекать его в нерадении; сенаторы оправдывались тем, что в казне нет денег, что все источники доходов истощены и государь не может требовать от них невозможного. Князь в ответ осыпал их самыми резкими обвинениями. Поднялся шум; раздраженные сановники закричали, что он не смеет так говорить в учреждении, представляющем особу и власть царского величества, и даже пригрозили посадить его под арест. Тогда Меншиков вышел из сената и немедленно собственной властью велел взять припасов из купеческих магазинов на 200 тысяч рублей и нагружать их на суда для отправки в Або. Сенаторы еще более осердились, стали говорить, что у князя собственные магазины с хлебом, который он скупает, чтобы произвести дороговизну в городе и затем продать по дорогой цене. Меншиков, конечно, отрицал это и приписывал раздражение сенаторов тому, что у каждого из них была доля в хлебе, который он велел захватить у купцов. Кончилось тем, что с обеих сторон были посланы жалобы царю.
   Спору нет, образ действий Меншикова в данном случае был насильственный, противозаконный, но мог ли Петр осудить его после того, как выяснилось, что этим самоуправством князь действительно спас войско, тогда как "господа сенат" ограничились бы одними разговорами. Об этом же свидетельствовал адмирал Апраксин, который, по возвращении в Петербург, доносил царю, что "если б здесь не было светлейшего князя, то в делах могли бы быть великие помешательства". И Петр взглянул сквозь пальцы на проступок Данилыча, и хотя последний не смел уже более писать царю в прежнем товарищеском тоне, но по отношению к окружающим он остался все тем же надменным и несокрушимо-могущественньгм фаворитом.
   Впрочем, Курбатово-Соловьевское дело еще не заглохло. До сих пор Курбатов, попавший сам под следствие, не решался прямо напасть на Меншикова - в злоупотреблениях обвинялись только клевреты последнего. Но видя, что его собственное дело запутывается все более, он решился открыто выступить против князя. Ему удалось подкупить одного из его служителей, который выкрал нужные Курбатову бумаги, содержавшие прямые улики против князя. С этими документами в руках Курбатов написал в 1716 году Петру. Но время было неудачно выбрано; Петр был поглощен внешними делами; к этому присоединилось еще бегство царевича, так что хотя в следующем году Осип Соловьев и был арестован в Амстердаме и отправлен в Россию, но в конце концов следствие более повредило Курбатову, чем Меншикову. Первый так и умер под судом (в 1721 году), не дождавшись конца дела; Меншиков же отделался только денежным взысканием, причем начет на нем, первоначально громадный, потом значительно уменьшился, так как Петр, ввиду представленных князем счетов и документов о сделанных им в интересах царя затратах, велел зачесть ему большие суммы.
   Вообще, начиная с 1714 года до самой смерти Петра, Меншиков почти не выходит из-под суда. Следственные комиссии беспрестанно открывают все новые и новые его злоупотребления, требуют от него отчета во всех издержанных суммах, налагают на него громадные штрафы. Петр, слушая вечные жалобы на противозаконные действия князя, выходит из себя, грозит расправиться с ним с такой же неумолимой строгостью, как и со многими другими высокопоставленными взяточниками и казнокрадами, и не раз знаменитая царская дубинка прогуливается по спине светлейшего князя; не раз враги последнего, торжествуя, поднимают головы, уверенные в его близком и неминуемом падении. Иностранные послы в донесениях своим правительствам то и дело пророчат ему скорую опалу и даже казнь. Но проходит некоторое время, и Меншиков, принеся повинную, снова в милости и снова заставляет трепетать своих противников.
   Чем объяснить такое долготерпение царя? Почему Петр, каравший с такой беспощадной строгостью менее важные проступки, оставлял почти безнаказанными злоупотребления Меншикова, дискредитируя этим самым свое правосудие в других случаях?
   Мы указывали уже на заступничество Екатерины. Действительно, в моменты страшных вспышек царского гнева Меншиков обыкновенно обращался к своей старой приятельнице, которой всегда удавалось развеселить государя и удержать его от немедленной расправы. Она умела вовремя напомнить царю о прежних заслугах князя, о его испытанной преданности, о том, как трудно будет заменить его опытность и знание дел. Все это несомненные факты, засвидетельствованные многими современниками. Но вряд ли заступничество Екатерины могло бы спасать столько раз неисправимого грешника, если б он не имел за себя ходатая в сердце самого Петра, в памяти о прежних заслугах князя, о прежней дружбе, о всех горестях и радостях, пережитых вместе. В какой степени прочна была привязанность Петра к "дитяти его сердца", несмотря на все разочарования в нем, лучше всего можно судить по следующей сценке, передаваемой Голиковым. Однажды царь сам присутствовал в комиссии, занимавшейся разбирательством дела князя. Туда же явился Меншиков, чтобы дать отчет в своих действиях. И вот грозный судья, хладнокровно присутствовавший при допросах Преображенского приказа, был глубоко тронут при виде своего любимца, смиренно, с выражением искреннего раскаяния, ставшего у дверей. Приняв от него повинную и прочитав ее про себя, он заметил вслух: "Эх, брат! и того-то ты написать не сумел!", - взял перо и... стал исправлять написанное...
   Но не одна только старая дружба, не одна память о прошлом побуждала Петра щадить Меншикова. В пользу князя говорили и чисто практические соображения. "Наш монарх на гору аще сам десять тянет, - говорит Посошков, - а под гору миллионы тянут..." Но среди этих немногих, которые тянули вместе с Петром, далеко не все действовали с полною искренностью. Петр отлично знал, что мало кто из его сотрудников вполне сочувствует его преобразованиям, что при другом правителе они не менее усердно будут разрушать то, что при нем воздвигали. Одни только новые люди, выдвинувшиеся благодаря новым порядкам и вместе с ними долженствовавшие сойти со сцены, были вполне надежными приверженцами, а из них, конечно, на первом плане Меншиков. В лице князя, несмотря на все его недостатки, Петр имел действительно преданного слугу, преданного не только из чувства благодарности, но и по расчету, так как гибель благодетеля неминуемо повлекла бы за собой его собственную гибель. Задумываясь о том, какая участь ждет его начинания после его смерти, ввиду неспособности и приверженности к старине царевича Алексея, Петр естественно должен был прийти к мысли о необходимости щадить человека, обладавшего таким огромным опытом, в такой степени усвоившего его идеи, как Меншиков. Эти соображения получили еще большую силу, когда на место несчастного Алексея наследником престола объявлен был маленький Петр Петрович, и в особенности, когда со смертью последнего вопрос о преемнике Петра остался совершенно открытым.
   О злоупотреблениях Меншикова, о его лихоимстве писали очень много. Это такие же общеизвестные факты его биографии, как его низкое происхождение и печальный конец, выставляемый обыкновенно как "достойный плод его злонравия". Но одними голыми фактами нельзя довольствоваться при произнесении приговора. В применении к историческому лицу необходимо еще обратить внимание на нравы всей эпохи, необходимо выяснить, в какой степени при данном и бесспорно предосудительном образе действия велико было его уклонение от того общего уровня нравственности, какой существовал в современном ему обществе.
   Всякому, более или менее знакомому с Петровской эпохой, известно, что взяточничество и казнокрадство были одним из тех зол, с которыми Преобразователь боролся всю жизнь и боролся безуспешно. Все строгости его оказались бессильными искоренить эту глубокую застарелую язву старого русского общества, которому понятия о служении государству, о благе целого были почти совершенно чужды. На государственные должности смотрели лишь как на источники доходов, как на средство увеличить благосостояние своего семейства и своей родни. На воеводства прямо просились для того, чтобы кормиться, и надо было, чтобы это "кормление" приняло уж очень грандиозный и беззастенчивый характер, чтобы вызвать вмешательство и кару правительства. Петр, с его уже современными понятиями о государстве, о государственном служении, хотел сразу искоренить это застарелое зло. Со свойственною ему энергией и беспощадностью он стал преследовать хищнические наклонности правительственных лиц, преобразовал все органы правления, весь государственный строй. Но людей нельзя перевоспитать нравственно так же быстро, как изменить их внешность. Все пытки Преображенского приказа и тайной канцелярии, мучительные казни, шпионство, поощрение доносничества наградами не могли привить тогдашнему обществу ни гражданского мужества, ни чувства долга. Люди оставались все теми же и вносили в новые формы старый дух. Новые магистраты так же кривили совестью, как и прежние приказы; новые коменданты грабили не хуже, чем старые воеводы; приставленные же для наблюдения за ними фискалы доносили только на тех, с которыми не ладили, а плутни и насилия своих приятелей прикрывали и даже сами участвовали в их беззакониях. Интересен следующий анекдот, сообщаемый первым биографом Петра Голиковым со слов самого Ягужинского. Петр, слушая однажды в сенате дела о казнокрадстве, сильно рассердился и сказал генерал-прокурору Ягужинскому: "Напиши указ, что если кто-нибудь украдет настолько, что можно купить веревку, то будет повешен". "Государь, - отвечал Ягужинский, - неужели вы хотите остаться императором без служителей и подданных? Мы все воруем, с тем только различием, что один больше и приметнее, чем другой".
   Быть может, такого откровенного признания и не было в действительности, но анекдот этот, во всяком случае, драгоценен как выражение .сознания современников о размерах зла. Брали взятки все, кто только имел возможность. К концу царствования Петра не было ни одного из крупных сановников, который не побывал бы под следствием, не был бы уличен во взяточничестве или слишком бесцеремонном обращении с казенным добром. Обер-фискал Нестеров подвергся мучительной казни; один из гуманнейших и знатнейших людей того времени, сибирский губернатор князь Гагарин оказался виновным в неслыханных грабительствах и публично казнен. Даже такой человек, как Яков Федорович Долгорукий, во многих случаях являвший пример высоких гражданских доблестей, не гнушался добровольных приношений просителей; даже ученый Брюс, по-видимому, имевший только одну страсть - свою обсерваторию, был обвиняем в злоупотреблениях. Меншиков, таким образом, далеко не был исключением и если брал "больше и приметнее других", то лишь потому, что ему представлялось для этого больше случаев.
   Читая о многочисленных следственных комиссиях, имевших целью изобличение Меншикова, о том, что несмотря на все принесенные им повинные за ним постоянно оказывались все новые и новые грехи, невольно задаешь себе вопрос: каким образом, помимо всяких понятий о честности и долге, этот бесспорно умный и расчетливый человек мог в такой степени рисковать своим блестящим, совершенно исключительным положением из-за благ, которых и без того у него было много, как мог он позволять себе такое бесцеремонное присвоение казенных денег (казнокрадство преследовалось царем гораздо строже, чем взяточничество), зная очень хорошо, что за ним следят зоркие глаза врагов, которые не замедлят воспользоваться всякой его оплошностью, зная, наконец, нрав своего повелителя, который в припадке гнева мог когда-нибудь забыть все доводы рассудка и угостить его таким отеческим увещанием, после которого ему волей-неволей пришлось бы прекратить навсегда свои подвиги?
   По-видимому, на этот вопрос есть только одно удовлетворительное объяснение - влияние господствующей страсти, заставляющей человека удовлетворять ее всеми возможными способами, заглушающей в нем все доводы рассудка, даже инстинкт самосохранения. Но ближайшее знакомство с эпохой и тут открывает целый ряд данных, свидетельствующих о том, что Меншиков вовсе не был таким чудовищем алчности, каким его принято изображать, и что, по пословице l'occasion fait le voleur[7], часть его вины падает на ту обстановку, в которой он грешил.
   Панегиристы Петра Великого в числе его добродетелей указывают, между прочим, на необыкновенную простоту его образа жизни и привычек. Это опять-таки факт, не подлежащий сомнению. Лично на себя царь тратил очень мало, одевался чрезвычайно просто, носил платье и белье, неоднократно заштопанные руками его "сердечного друга Катеринушки". Получая жалованье в качестве морского или сухопутного офицера, он говорил: "Эти деньги собственно мои; я их заслужил и могу употреблять по произволу, но с государственными доходами поступать надлежит осторожно; об них я должен отдать отчет Богу". Прекрасные слова; но при всей своей простоте Петр был большой охотник попировать. Он любил всевозможные празднества, сопровождавшиеся грандиозными выпивками, любил фейерверки, маскарады и другие увеселения, отличавшиеся подчас разнузданностью фантазии и грубым юмором. По поводу каждой, даже самой незначительной победы шли нескончаемые пиры; праздновались годовщины старых побед, спуски кораблей, дни рождения и именины придворных, свадьбы, похороны, крестины - все, что угодно. Читая о бесчисленных банкетах и попойках того времени, продолжавшихся иногда по несколько дней подряд, только удивляешься, откуда у этих людей брались время и силы для того, чтобы справиться с лежавшими на них задачами... Как бы то ни было, все эти забавы стоили недешево. Иностранцы изумляются одним расходам на порох, так как малейшее торжество сопровождалось бесконечной пальбой. Как же согласовать эти огромные затраты, эти диковинные затеи (вроде появления флота на улицах Москвы) с известными нам скромными привычками Петра, с его скупостью при расходовании казенных сумм, с его личной непритязательностью? А очень просто. Все эти пиры и зрелища должны были устраивать его приближенные и чаще всех, разумеется, "светлейший" князь. Все торжественные приемы послов, все официальные банкеты и т. п. происходили сначала в его доме на Петербургской стороне, получившем поэтому название Посольского, а потом в его великолепных палатах на Васильевском острове, превосходивших в несколько раз не только скромный "домик Петра Великого", но и большой царский дворец в Летнем саду. Свадьба Анны Иоанновны, поразившая всех приглашенных своей роскошью, происходила, как мы видели, в доме князя; у него же праздновали свадьбу карлов. Откуда же было взять Меншикову денег на постройку этих палат, на содержание многочисленного штата прислуги, на покупку картин, золотой и серебряной посуды и прочее. Жалованье, получаемое им, как и всеми сановниками, было незначительное; а доходы с обширных имений, как они ни были велики, не могли покрывать его расходов. Мы уже говорили, что в период с конца 1709 года по 1711 год у князя лично на свое содержание израсходовано было свыше 45 тысяч рублей, а для того, чтобы понять, как велика была по тому времени эта сумма, достаточно указать, что сумма всех государственных доходов за 1710 год равнялась 3051796 рублям. А между тем, царь не только поощрял эту роскошь, но даже требовал ее от своего любимца. Бассевич рассказывает, что в 1723 году после дела Шафирова, когда Меншиков должен был лишиться части своих малороссийских имений и заплатить 200 тысяч штрафа, царь, приехав к нему в первый раз после немилости, увидел, что стены его дворца оклеены грубыми обоями. На вопрос о причинах такой перемены, князь объяснил, что должен был продать свои великолепные обои, чтобы расплатиться с казной. "Мне здесь не нравится, - заметил император, строго взглянув на князя, - и я уезжаю. Но я приеду на первую ассамблею, которая должна быть у тебя, и если я тогда не найду твой дом убранным так, как прилично твоему сану, ты заплатишь другой штраф, равный первому". Он приехал, нашел убранство, достойное князя Ижорского, похвалил все, не упомянув ни словом о прошлом, и был все время в отличнейшем настроении.
   Факт этот сам по себе достаточно красноречив. Удивительно ли после всего сказанного и принимая во внимание общий уровень нравственности тогдашнего общества, что князь считал себя некоторым образом даже вправе покупать на казенные деньги мебель для своего дворца, содержать на казенный счет прислугу, лошадей и т.д., а это было одним из обвинительных пунктов, по которым он должен был отвечать перед судом.
   У Голикова приводится много интересных данных о действиях следственных комиссий, особенно по отношению к Меншикову. Недостаток места не позволяет нам подробно остановиться на них; заметим только, что князь сам объяснял свои хищения непосильными затратами "ради царского интереса и чести", и что Петр, просмотрев представляемые им счета и оправдательные документы, во многих случаях признавал его претензии к казне основательными и приказывал счесть из взыскиваемых денег большие суммы. Так, в 1716 году Меншиков, видя, что комиссия Долгорукого все более и более раскрывает его злоупотребления, решился принести повинную и написал Петру письмо, в котором перечислял все подарки, полученные им от разных лиц, от городов в Померании и т. д. ... "И хотя оные презенты сочиняют сумму немалую, но за расходами моими, которые употреблял я ради Вашего интереса и ради чести Вашей на содержание моего дому, и в презенты, и на дачу шпионам, и на пропитание больных и раненых драгун и солдат, едва что осталось". "Из канцелярий моих на Москве и в походах, тако ж и из сей губернии на мои собственные нужды держаны деньги из Вашей казны, - признается он в другом месте, - правда же, что и мои собственные деньги в канцелярии браны и особливо на ваши расходы держаны..." Например, во время войны он давал свои деньги на подкуп иностранных министров, ссужал большими суммами Августа, ссужал другие ведомства. В конце концов, Меншиков, конечно, не оставался в накладе и вознаграждал себя с лихвой, но при такой страшной запутанности счетов неудивительно, что корыстолюбивый от природы князь то и дело поддавался соблазну и присваивал себе все, что плохо лежало.
  
  
  

Глава V

  

Дело царевича Алексея. - Роль Меншикова в этом деле. - Столкновение с Шафировым. - Отнятие уМеншикова военной коллегии. - Смерть Петра Великого и ее значение для Меншикова. - Вопрос о престолонаследии. - Деятельность Меншикова и его партии. - Вступление на престол Екатерины

   Биография Меншикова так близко соприкасается и даже переплетается с биографией Петра Великого, что нам нельзя не остановиться тут на одном эпизоде, который главным образом, конечно, относится к последней, но в котором и Ментиков играл некоторую, хотя, прибавим тут же, сильно преувеличенную роль. Мы говорим о деле царевича Алексея.
   Для государя, подобно Петру посвятившего все свои силы служению известной идее, вопрос о том, способен ли его предполагаемый преемник продолжать начатое им дело, должен был иметь первенствующее значение. А между тем постепенно выяснилось, что этот преемник не только не обладает желательными способностями, но и совершенно не сочувствует самому делу и при первой возможности не преминет разрушить все то, что было достигнуто ценою таких страшных трудов и жертв. Неудавшийся сын грозил свести к нулю все результаты блестящей и беспримерной деятельности отца.
   И для Меншикова вопрос о направлении будущего императора был вопросом глубокой важности, вопросом жизни или смерти, по крайней мере, политической. Мы уже неоднократно указывали, как тесно связана была участь любимца с участью Петра, с его направлением. Вне этого направления, с которым он сроднился, которому оказал столько услуг, первенствующая роль этого безродного выскочки становилась немыслимой. Мало того, ввиду общей ненависти к временщику, сама жизнь его с переменой царствования висела на волоске...
   И вот человек, существование которого грозило опасностью реформам Петра, положению и, может быть, самой жизни его фаворита, устранен... Несчастный царевич, выманенный из своего безопасного убежища за границей, обнадеженный обещаниями полного прощения, умирает после произнесения над ним смертного приговора, умирает жертвой варварских допросов и истязаний... Является вопрос - какую роль играл Меншиков во всем этом деле, в котором был так сильно заинтересован?
   Что гибель царевича была на руку князю, что он не пытался поколебать в Петре его страшную решимость пожертвовать родным сыном интересам государства, что он с более легким сердцем, чем кто-либо другой из участников комиссии, подписал свое имя под смертным приговором - все это, ясно само собой, вытекает из самой сущности дела. Но писатели, благоговеющие перед памятью Петра Великого и стремящиеся снять с него хоть часть ответственности за это кровавое, возмущающее человеческую натуру дело, стараются свалить ее на Меншикова, выставляя его (и отчасти Екатерину) главным виновником антагонизма между отцом и сыном, долго и систематически подготовлявшим последнюю трагическую развязку. Таково, главным образом, мнение Погодина, в свое время написавшего целый обвинительный акт против Меншикова и Екатерины. Но все эти обвинения не имеют никакой фактической подкладки и основаны на одних лишь соображениях психологического характера, против которых можно выставить целый ряд других соображений, на наш взгляд, более основательных.
   Мы упомянули вскользь, что в 1703 году Меншиков был назначен обер-гофмейстером царевича, а наставником его - барон Гюйсен, весьма образованный немец[8]. Алексею в то время шел 12 год. Воспитание его было уже довольно запущено. Первые его учителя и воспитатели из русских были люди малообразованные, нерасположенные к новым порядкам; немец Нейгебауэр, приставленный к нему в 1701 году, также оказался плохим руководителем: будучи неуживчивого нрава, он вечно ссорился с русскими учителями, сторону которых принял Меншиков, и вследствие этого был удален. Царевич под влиянием родственников матери успел уже проникнуться нелюбовью к иноземцам и всему новому. Но все это, при юности Алексея, было еще поправимо. Барон Гюйсен слыл человеком высокого образования; программа воспитания царевича, представленная им на одобрение Петра, была составлена прекрасно; Алексей, по-видимому, стал делать большие успехи. Но, к несчастью для последнего, в начале 1705 года Гюйсен был вдруг отправлен за границу с разными дипломатическими поручениями и вернулся только через 4 года. Царевич долгое время жил в Преображенском, почти ничего не делал и окончательно подпал под прежние неблагоприятные влияния.
   Громадная, роковая ошибка, имевшая самые печальные последствия! Но действительно ли только ошибка? Не было ли это удаление от царевича нужного человека в самое важное для воспитания время сознательным шагом, началом сложной интриги, закончившейся в 1718 году в застенках Преображенского приказа? Поручения, данные Гюйсену, вряд ли были такой первостепенной важности и невозложимы ни на кого другого. Каким же образом царь мог пожертвовать ради них таким важным, имеющим общегосударственное значение делом, как воспитание наследника престола? Не были ли тут замешаны интересы других лиц, и не их ли влиянию следует приписать эту странную оплошность царя?
   Таковы соображения, из которых исходит Погодин, и на основании которых он считает возможным обвинить Меншикова. По его мнению, последний-то и дал Петру злоумышленный совет отправить Гюйсена в чужие края. Уже в то время у фаворита будто бы было тайное намерение приучить царевича к праздности и лени, давая ему простор и свободу для препровождения времени с его родными, приверженцами старины, с попами и монахами, к которым он получил известное расположение еще при матери, - и тем приготовить будущий разрыв с отцом. Это, по словам Погодина, доказывается и жалобами царевича, говорившего при венском дворе, что Меншиков приучал его к пьянству, дурно обращался с ним. "Я никогда не оскорблял отца, - говорил, между прочим, Алексей, - если же имею немного ума, то это происходит от Бога и от Меншикова, который дал мне дурное воспитание, всегда меня утеснял, не заставлял учиться и от юности окружил дурными людьми и дураками". Жаловался царевич и на Екатерину, обвиняя ее в том, что она из ненасытного честолюбия восстанавливала против него царя, а между тем, сохранились письма, в которых он благодарит ее за неоднократное заступничество перед отцом.
   Итак, по мнению Погодина, у Меншикова еще в начале 1705 года был составлен тщательно обдуманный план, клонившийся к устранению царевича от престола. Но, спрашивается, что именно могло побудить Меншикова к составлению такого плана, в чью пользу он начинал эту опасную интригу, конец которой так трудно было предвидеть? В пользу Екатерины? Но она еще так недавно сошлась с Петром, и надо было обладать сверхчеловеческой прозорливостью, чтобы предвидеть в 1705 году брак русского царя с пленной иноземкой. Напротив, всякий здравомыслящий человек должен был на месте Меншикова стараться воспитать будущего царя в духе новых идей, сделать из него человека, сочувствующего стремлениям отца, смотрящего его глазами на его друзей и помощников. Если же на самом деле Меншиков в качестве обер-гофмейстера ничего не сделал для того, чтобы удалить царевича от вредных влияний, то это было вызвано теми же причинами, по которым и Петр так долго не обращал внимания и на воспитание сына: ему просто было некогда. уж если постоянные разъезды и заботы о государственных делах мешали отцу следить за тем, что происходит в Преображенском, то Меншикову, занятому сначала в Петербурге, потом в Литве и Польше, тем более было не до того: где тут думать о воспитании будущего властелина, когда приходится вечно смотреть в оба, напрягать все усилия, чтобы угодить настоящему? Удаление Гюйсена было несомненно громадной ошибкой, но видеть в этом обстоятельстве начало тонко рассчитанной маккиавелевской интриги царского фаворита решительно нет никакого основания.
   То же можно сказать и о других обвинениях, направленных против князя, - именно, о его грубом обращении с царевичем, о том, что он намеренно приучал последнего к пьянству. Первое основано на сообщении цесарского посла Плейера, что Меншиков драл царевича за волосы. Но грубые физические наказания принадлежали вообще к воспитательным приемам того времени. Такие же исправительные меры практиковал и Петр по отношению к своим ближайшим сотрудникам. Еще менее основательно обвинение в том, что Меншиков намеренно приучал царевича к пьянству - уже по одному тому, что напиваться при всякой возможности без меры, до полного бесчувствия, вовсе не считалось предосудительным. Это было обычное развлечение того времени, обычный отдых после трудов. Ни Петру, ни его сподвижникам частые и грандиозные попойки - конечно, благодаря их несокрушимому здоровью - ничуть не мешали заниматься делом. И юный царевич, собрав около себя кружок друзей, с которыми предавался пьянству, только подражал этим примеру своего отца с его всепьянейшим собором.
   Что Меншиков в первое время не питал никаких злокозненных замыслов против царевича, не сеял раздора между ним и отцом, можно видеть и из того, что Петр до смерти кронпринцессы Шарлотты был сравнительно доволен сыном, брал его с собой в походы, поручал ему разные дела. Сам брак его с этой принцессой, устроенный клевретом князя, бароном Гюйсеном, говорит в пользу Меншикова. Если бы у последнего, находившегося тогда (царевич женился в 1711 году, а помолвка состоялась годом раньше) в апогее своего могущества, действительно было тайное намерение отстранить Алексея и его потомство от престолонаследия в пользу детей Екатерины, то он, конечно, воспользовался бы своим влиянием на царя и не допустил бы этого брака с сестрой германского императора, упрочившего положение царевича.
   Другое дело потом, когда последствия небрежного воспитания стали бросаться в глаза, когда царь мало-помалу и сам пришел к печальному убеждению, что его преемник не пойдет по его стопам, у такого человека, как Петр, не привыкшего останавливаться перед какими бы то ни было препятствиями, подобное сознание должно было рано или поздно, после более или менее тяжелой внутренней борьбы, привести к сознательному и несокрушимому решению устранить сына. Тем легче было прийти к той же мысли человеку постороннему. Понятно, что Меншиков не стал отклонять царя от принятого им решения; по всей вероятности, он даже делал все возможное, чтобы утвердить его в этом решении. Но при тогдашнем положении князя, далеко уже не пользовавшегося прежним влиянием и доверием, при самой щекотливости этого дела, его участие в последних событиях вряд ли было особенно активное. Как справедливо замечает Соловьев, "посторонним людям, которым выгодно было отстранение Алексея, не нужно и опасно было, пытаться укреплять эту мысль, ибо укрепление шло необходимо, само собой; надобно было только оставить дело его естественному течению, вмешательством можно было только повредить себе, ибо Петр, по своей проницательности, мог сейчас угадать, что другие делают тут свое дело. Если мачеха считала выгодным для себя отстранение пасынка, то она должна была всего более стараться скрывать свои чувства и желания пред мужем и другими..." Соловьев высказывает эти соображения по отношению к Екатерине, но они в такой же точно степени применимы и к Меншикову.
   Как бы то ни было, смерть царевича избавила князя от большой заботы. Отношения его с царем также улучшились. В 1719 году он был назначен президентом новоучрежденной военной коллегии с чином контр-адмирала белого флага. Правда, тут же была назначена новая комиссия для расследования злоупотреблений его, Апраксина и Долгорукова. Сенат, пользуясь отсутствием государя, повелел, чтобы князь и Апраксин отдали свои шпаги и ждали дальнейших приказаний. Но дело, по обыкновению, кончилось только штрафом (в 100 тысяч рублей). Любопытно, что в то самое время, когда Меншикова хотели посадить под стражу (его спасло только ходатайство Екатерины, просившей сенат дождаться приезда государя), сам Петр, посетив устроенные Меншиковым Петровские заводы и найдя их в образцовом порядке, написал князю самое задушевное благодарственное письмо.
   Так же мало последствий имело для него знаменитое Почепское дело, по поводу которого ему пришлось столкнуться с другим заслуженным деятелем того времени - вице-канцлером бароном Шафировым, подобно ему человеком худородным, взятым Петром с улицы. Сущность дела в немногих словах такова: когда после полтавской победы новому атаману Скоропадскому предстала необходимость одарить сподвижников Петра за труды, понесенные ими при изгнании шведов из Малороссии, то наиболее ценный подарок, конечно, получил Меншиков, как наиболее отличившийся в Мазепинском деле взятием Батурина. Ему были отданы две гетманские волости - Почепская и Ямпольская со всеми принадлежащими к ним крестьянскими поселениями. Но князь этим не удовлетворился и стал настаивать у Скоропадского, чтобы ему отданы были и казаки всей сотни. Удовлетворить эту просьбу значило стать в противоречие со всем складом народных понятий, по которым казак был синонимом свободного человека, обязанного нести только военную службу. И тем не менее гетману пришлось исполнить и эту просьбу всесильного князя. Спустя какое-то время новые требования со стороны последнего - отдай ему и смежную с Почепской Храповскую волость: дали ему и Храповскую. Но и этого оказалось Меншикову мало; захотелось ему спрямить границы Почепской волости, и он просит Скоропадского сменить ему некоторые почепские земли на соседние стародубские, чтобы сделать свою волость круглее. Но комиссары князя, вместо замены, только прирезывали себе большие угодья и наносили обиды обывателям смежных сотен. Одолеваемый жалобами стародубцев гетман принужден был, наконец, и сам пожаловаться на князя в Петербург. Петр решил дело тем, что велел отдать Меншикову только то, что подарено ему было гетманом после Полтавской битвы, и послать комиссаров для нового обмежевания земель. Но тут со стороны чиновников, подкупленных Меншиковым, пошли новые неправильности и притеснения для жителей. В сенате сторону князя держал обер-прокурор Скорняков-Писарев, а против него выступил Шафиров. Последнему удалось одержать верх. Но при тогдашней общей легкой нравственности в служебных отношениях Шафиров скоро сам дал оружие в руки врагам. Он позволил себе употребить свое сенаторское влияние для того, чтобы брату его было выдано лишнее жалованье при переходе из одной службы в другую. В другое время дело могло бы легко сойти с рук. Но теперь Скорняков-Писарев, конечно, не замедлил воспользоваться его промахом и протестовал против незаконности дела. В довершение всего Шафиров, человек вспыльчивый и невоздержанный на язык, скоро сделал новый, еще более крупный промах. В сенате слушалось дело о почте, которая находилась под его ведением. По указу, когда разбиралось дело, касавшееся кого-нибудь из сенаторов, тот должен был на это время выйти из сената. Но Шафиров, зная, что остаются его враги, не захотел выйти. Это подало повод к самой неприличной и пошлой перебранке между ним, Меншиковым и другими сенаторами, а по возвращении Петра, находившегося в это время в персидском походе, Шафиров был предан суду за ослушание царского указа, за выдачу лишнего жалованья брату и за трату государевых денег на свои расходы во время поездки во Францию. Суд приговорил его к смертной казни. Правда, приговор этот не был приведен в исполнение. В последнюю минуту, когда над головой несчастного уже взвился топор, Петр, из уважения к его прежним заслугам, помиловал его, заменив казнь ссылкой. Но Меншиков, несмотря на доказанные злоупотребления его по Почепскому делу, опять вышел сухим из воды. Он принес повинную, Екатерина по обыкновению замолвила за него словечко, и Петр простил его, хотя и сказал при этом жене: "Меншиков в беззаконии зачат, в гресех родила мать его, и в плутовстве скончает живот свой, и если не исправится, то быть ему без головы". Но тут как раз Данилыч заболел, и царь не утерпел и написал ему ласковое письмо как ни в чем не бывало.
   Однако в последний год царствования Петра положение князя серьезно пошатнулось. Вследствие обнаруженных злоупотреблений в военной коллегии Петр отнял у него президентство и передал его другому. Это было особенно чувствительное наказание для самолюбивого князя, который до сих пор еще ни разу не был лишен ни одной из своих многочисленных должностей. А тут и над его союзницей Екатериной, недавно только коронованной императрицей, стряслась беда. После известной Монсовой истории в отношениях супругов стало заметно сильное охлаждение. Вообще, император, под влиянием ухудшающегося здоровья и разочарований во всех окружающих, стал необыкновенно раздражителен и, по-видимому, не намерен был более щадить никого. При первом новом проступке князю бы, наверное, уже несдобровать.
   И вот, в то самое время, когда долготерпение императора истощилось и черные тучи, до сих пор проносившиеся мимо баловня счастья, того и гляди должны были разразиться страшной грозой, Петр, давно уже прихварывавший, опасно заболевает и в ночь с 27 на 28 января 1725 года умирает.
   Императора не стало. Великий Преобразователь России, пожертвовавший сыном для того, чтобы обеспечить судьбу своих реформ, издавший с этою же целью закон, уничтожавший прежний порядок престолонаследия и предоставлявший каждому монарху право назначать себе преемника по собственному выбору, умер, не успев воспользоваться этим правом. Новая страшная опасность для Меншикова. В глазах народа единственный законный наследник престола был сын несчастного царевича Алексея, малолетний Петр Алексеевич. Но допустить избрание последнего значило передать власть в руки прежних приверженцев Алексея, партии родовитых вельмож с Голицыными и Долгорукими во главе, не столько ненавидевших реформы Петра, сколько вызванную последними на сцену толпу выскочек и во главе их Меншикова. Всемогущему до сих пор временщику такой оборот дела грозил прямой неминуемой гибелью, и понятно, что вся его энергия, вся изворотливость его ума должны были обратиться на то, чтобы доставить престол другому претенденту - Екатерине, недавно только коронованной императором и этим как бы косвенным образом предназначенной им своей преемницей. Правда, при дворе всем было известно, что если у императора и было подобное намерение, то после Монсовой истории он во всяком случае переменил его, так как Екатерина находилась в явной немилости; правда, ее не любили в народе, как иноземку, да и само возведение на престол женщины было явлением небывалым на Руси. Но для Екатерины, как и для Меншикова, не было другого выхода - она должна была искать короны, не только из честолюбия, но и по чувству самосохранения, потому что одолей противная партия, - ее и ее дочерей постигла бы участь первой жены Петра: заточение в монастырь. В этом отношении Меншиков не был один, и хотя партия великого князя и при дворе была более многочисленна, насчитывая в своей среде всех родовитых людей, но зато партия Екатерины была лучше представлена качественно. На ее стороне были все, имевшие личные причины опасаться восшествия на престол сына Алексеева.
   Таковы были Толстой, главный виновник несчастья царевича, таковы были все новые худородные люди, все выскочки, которым грозило возвращение к прежней безвестности: Ягужинский, Макаров, Девьер и др.; такова была партия герцога Голштинского, нареченного жениха Анны Петровны, во главе которой стоял хитрый, изворотливый министр герцога Бассевич. Наконец, к приверженцам Екатерины должно было принадлежать большинство членов синода, учреждения, вызванного к жизни Преобразователем, и в особенности знаменитый Феофан Прокопович, подписавший смертный приговор Алексею. Все это были люди, способные, энергичные, недаром выдвинутые Петром и к тому же воодушевленные сознанием грозящей им опасности, тогда как представители противной партии были люди не только менее способные, но и менее заинтересованные в успехе: в случае неудачи им не грозила такая опасность, какая грозила главным сторонникам Екатерины.
   Таковы были две партии, существовавшие при дворе в момент смерти Петра. Смерть эта была так неожиданна для всех, что никто не успел надлежащим образом приготовиться к ней. О каких-либо мерах для обеспечения великого князя мы ничего не знаем. Приверженцы его, вероятно, надеялись, что достаточно исчезнуть Петру и оказанному им давлению, чтобы естественные симпатии большинства вышли наружу и вызвали реакцию против его системы и особенно против иноземцев. Даже когда болезнь императора приняла безнадежный характер, они не решались принять какие-нибудь серьезные меры из страха, что Петр может все-таки оправиться. Гораздо выгоднее было положение Меншикова и его товарищей. На их стороне была сила, они занимали важнейшие места в государстве и могли действовать без опасений. И действительно, в последние дни Меншиков, в сообществе Бассевича и Толстого, обнаруживает кипучую деятельность. Гарнизон и войска, не получавшие жалованья за 16 месяцев, были удовлетворены; казна отправлена в крепость, комендант которой был креатурой князя; разосланы указы, чтобы войска, находившиеся на работах, возвратились к своим полкам, под предлогом, чтобы они могли молиться за императора; в столице стража удвоена на всех постах, и отряды пехоты двигались по улицам для предупреждения волнений. В то же время старшие офицеры обоих гвардейских полков (из которых шефом одного был сам Меншиков, а другого - генерал Бутурлин, принадлежавший к той же партии), любивших императора до обожания и переносивших и на его супругу часть этой привязанности, и многие другие влиятельные светские и духовные лица были приглашены явиться во дворец в ночь с 27 на 28, чтобы сообщить им план о возведении на престол Екатерины. Последняя сама вышла к ним, оторвавшись от смертного одра умирающего императора, и со слезами на глазах заговорила о правах, данных ей коронованием, о несчастиях, могущих обрушиться на монархию под управлением ребенка, уверяя при этом, что не только не думает лишить великого князя короны, но сохранить ее для него и возвратить, когда небу угодно будет соединить ее с супругом. При этом не были забыты обещания повышений и наград, а для желающих воспользоваться ими тотчас же приготовлены векселя, драгоценные вещи и деньги. Такие веские аргументы подействовали, и все клятвенно обещали поддержать ее права на престол. После этого Меншиков, Бассевич и кабинет-секретарь Макаров совещались еще с час о том, что остается делать. Решено было не прибегать к насилию, а оказать только нравственное давление на противников, чтобы избрание императрицы имело характер свободного решения. Рассчитывали, что одно присутствие войска подействует на собрание устрашающим образом.
   В ту же ночь, в шестом часу утра, император скончался. Сенаторы, генералы, придворные, немедленно извещенные об этом оставленными во дворце служителями, поспешили собраться в одной из комнат дворца для совещания. Они входили смущенные, озабоченные, но, видя, что большинство их принадлежит к одной партии - к партии великого князя, видимо ободрились, и лица их приняли торжествующее выражение. Зато небольшая кучка сторонников Екатерины казалась подавленной. Но вот дверь в боковую комнату отворяется, и из нее выходит Бассевич. Не смущаясь недружелюбными взглядами вельмож, он подходит к Ягужинскому и сообщает ему вполголоса, что важнейшие сановники государства уже присягнули Екатерине, что гвардия на ее стороне, а государственная казна в ее руках. Просиявший Ягужинский спешит передать это своему тестю, графу Головину; тот шепнул другому, и в несколько минут известие это облетает всю залу. Тогда Бассевич, заметив произведенное впечатление, подходит к окну и делает какой-то знак головой - это условленный сигнал, на который немедленно отвечает барабанный бой двух гвардейских полков. "Что это значит? - восклицает князь Репнин, президент военной коллегии. - Кто смел распорядиться войском без моего ведома?" "Я, - отвечает Бутурлин, - я сделал это по воле императрицы, которой всякий подданный обязан повиноваться, не исключая и тебя!"
   В эту минуту с гордо-снисходительным видом выходит из внутренних покоев князь Меншиков, а вслед за тем и императрица, поддерживаемая герцогом Голштинским. Отерев слезы и ответив на безмолвные холодные поклоны присутствующих, она говорит собранию, что согласно воле покойного государя, возложившего на нее корону, она готова посвятить все свои силы тяжкому труду правления и будет стараться воспитать великого князя так, чтобы он сделался достойным того, кого теперь все оплакивают. На слова эти Меншиков отвечает, что столь важное объявление требует зрелого обсуждения и просит позволения удалиться для этого в особую комнату.
   Что было дальше - нетрудно себе представить. Запутанные сторонники великого князя о нем и не заговаривали больше. Кто-то предложил назначить Екатерину только регентшей на время малолетства Петра Алексеевича, но грозные восклицания офицеров гвардии, также присутствовавших в зале, заставили отвергнуть это предложение. Тут выступил ловкий Феофан Прокопович и рассказал, что во время пребывания двора в Москве накануне торжественной коронации Екатерины, император с несколькими преданными ему слугами проводил вечер у одного английского негоцианта и там положительно выразил, что возлагает корону на супругу с тем, чтобы последняя могла ему наследовать. "Ссылаюсь в этом, - заключил Феофан Прокопович, - на всех тогда присутствовавших и, между прочим, на великого канцлера Головина". Смущенный Головин ответил нерешительным наклонением головы, а Меншиков поспешил воскликнуть: "Какого же еще другого удостоверения нам надо? Вот словесно выраженная воля и завещание нашего государя и благодетеля. Первейшие сановники, светские и духовные, засвидетельствовали нам это. Можем ли мы им не верить?.. Верим вам, отцы и братья, и восклицаем: да здравствует императрица Екатерина!" Недовольные скрепя сердце сделали bonne mine au mauvais jeu[9] и повторили его восклицание. Ливонская пленница взошла на престол Петра Великого, и звезда Меншикова, готовая было померкнуть, воссияла ярче прежнего.
  
  
  

Глава VI

  

Характеристика Екатерины.- Учреждение Верховного Тайного Совета.- Деятельность правительства при Екатерине.- Курляндский вопрос.- Кандидатура Меншикова и его неудача.- Новый фазис в вопросе о престолонаследии.- Меншиков переходит на сторону великого князя Петра. - Борьба с противниками.- Торжество Меншикова

  
   "В ночь на 28 генваря много было говорено в пользу Екатерины, в пользу ее мужества и способностей правительственных, которые были развиты под руководством великого человека, не имевшего от нее тайн государственных. Но, оставя в стороне желание сторонников Екатерины превознести ее достоинства, мы должны заметить, что знаменитая ливонская пленница принадлежала к числу тех людей, которые кажутся способными к правлению, пока не принимают правления. При Петре она светила не собственным светом, но заимствованным от великого человека, которого она была спутницей; у нее доставало умения держать себя на известной высоте, обнаруживать внимание и сочувствие к происходившему около нее движению; она была посвящена во все тайны, тайны личных отношений окружающих людей. Ее положение, страх за будущее держали ее умственные и нравственные силы в постоянном и сильном напряжении. Но вьющееся растение достигало высоты, благодаря только тому великану лесов, около которого обвивалось; великан сражен - и слабое растение разостлалось по земле. Екатерина сохранила знание лиц и отношений между ними, сохранила привычку пробираться между этими отношениями; но у нее не было ни должного внимания к делам, особенно внутренним, и их подробностям, ни способности начинания и направления..."
   Эта мастерская характеристика Екатерины, принадлежащая перу нашего знаменитого историка Соловьева, сама собою определяет положение, которое должен был занять Меншиков при новом правительстве. Подобная преемница Петра Великого, вступившая на престол в самую трудную пору для русского общества, понятно, могла быть царицей только по имени; фактическим же правителем неизбежно должен был сделаться Меншиков, не только в силу своего давнишнего влияния на императрицу, не только в награду за услуги, оказанные при ее воцарении, но и потому, что среди "птенцов Петровых" не было никого, кто лучше его мог бы справиться с тяжелым наследством.
   Прежде всего торжество "светлейшего" князя выразилось, конечно, возвращением всего того, что он утратил за последнее время царствования Петра Великого. Он снова назначен президентом военной коллегии; все счетные дела его с казной уничтожены, а в июне 1726 года исполнено давнишнее его желание, в котором ему отказывал покойный император: ему пожалован Батурин с 1300 дворов и 2000 дворов, принадлежавших Гадяцкому замку. Меншикову при его ха

Другие авторы
  • Горянский Валентин
  • Мстиславский Сергей Дмитриевич
  • Габриак Черубина Де
  • Званцов Константин Иванович
  • Бекетова Мария Андреевна
  • Палеолог Морис
  • Долгорукая Наталия Борисовна
  • Ганзен Петр Готфридович
  • Лякидэ Ананий Гаврилович
  • Колычев Е. А.
  • Другие произведения
  • Чернышевский Николай Гаврилович - Обзор исторического развития сельской общины в России Чичерина
  • Жданов Лев Григорьевич - Венчанные затворницы
  • Добролюбов Николай Александрович - Природа и люди
  • Страхов Николай Николаевич - Нечто об авторитетах
  • Дмитриев-Мамонов Матвей Александрович - Дмитриев-Мамонов М. А.: Биографическая справка
  • Розанов Василий Васильевич - Общественность как показатель политики
  • Чехов Александр Павлович - Переписка А. П. Чехова и Ал. П. Чехова
  • Брянчанинов Анатолий Александрович - П. Витязев. Злостный вопль дворянина
  • Добролюбов Николай Александрович - Афины и Константинополь. А. Милюкова. - Турецкая империя. Сочинение А. де Бессе
  • Арцыбашев Михаил Петрович - Сильнее смерти
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
    Просмотров: 297 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа