Главная » Книги

Житков Борис Степанович - Л. К. Чуковская. Борис Житков

Житков Борис Степанович - Л. К. Чуковская. Борис Житков


1 2 3 4

    Л. К. Чуковская. Борис Житков

  
   Критико-биографический очерк -------------------------------------
  Издание: Лидия Чуковская; "Борис Житков", Критико-биографический очерк.
  Гос. Изд-во Детской Литературы Министерства Просвещения РСФСР, Москва, 1957.
  OCR и вычитка: Александр Белоусенко (belousenko@yahoo.com), 24 марта 2003.
  Библиотека Александра Белоусенко - http://belousenkolib.narod.ru -------------------------------------
  
  
  
  
  
   ВСТУПЛЕНИЕ
  

   1
  
  "В основе... детской литературы должно быть вдохновение и творчество. Ей нужны не ремесленники, а большие художники. Поэзия, а не суррогаты поэзии. Она не должна быть придатком к литературе для взрослых. Это великая держава с суверенными правами и законами..."
  Такие мысли высказывал М. Горький на заре создания советской литературы для детей - в 20-х годах.
  Одним из первых строителей этой "великой державы", трудившихся над ее созиданием, одним из тех "больших художников", которые провозгласили и утвердили ее "суверенные права и законы", был Борис Степанович Житков (1882-1938).
  Вместе с работниками всей советской литературы Житков исходил из уверенности, что литература для детей есть большая и активная часть воспитания. Для ребенка книга - это учебник жизни; опыт, полученный ребенком из книги, имеет для него чуть ли не ту же цену, что его собственный реальный жизненный опыт; он прямо и непосредственно черпает из книги правила поведения, он либо стремится во всем подражать ее героям, либо ненавидит их. Житков высоко ценил активность детских чувствований, ценил присущее ребенку желание "сейчас же ввязаться в борьбу", "стать сейчас же на ту сторону, за которой ему мерещится правда".
  Житков ясно понимал, ясно помнил (в нем жила неумирающая память о детстве), что книга, прочитанная ребенком, так же как и слово, услышанное в пору ребячества, запоминается на всю жизнь; мало того, оно создает характер, волю, чувство, и "кто знает, - писал он, - когда оно выплывет и окажет незримое свое действие в поступках взрослого человека". Цитируя неуклюжие поучительные стишки, прочитанные им, когда он был маленьким, Житков рассказывал: "Вот уже полвека, а не испарились они из моей памяти. Ответственные, выходят, стихи! Но как плохо!" В статьях о детской литературе он постоянно употреблял это слово: "ответственный". О листке календаря, предназначенного для ребят, он писал: "Да, ответственен этот листок. Вот его ответственная задача: он должен пробудить и толкнуть мысль и сделать это не навязчиво, без педагогизма. Пусть стихи, пусть случай, пусть биография. И над стихами задумаешься, и куда они унесут мысль, и как они настроят сознание, и, может быть, под знаком этих стихов, что так готовые прочел утром в этом жданном листке, под этим знаком пройдет весь день, и за этот день успеет читатель другими ушами услыхать и речи людей и шум природы". А жизнь великого человека, рассказанная детям, должна, по мысли Житкова, побудить ребенка "примерить свои мечты на эту "героическую... страничку", на предстоящие ему, когда он вырастет, борьбу и труд.
  Все свои силы - художника, педагога, редактора - Житков с полным чувством ответственности посвятил тому, чтобы советская литература для детей, способствующая коммунистическому воспитанию, обогащалась книгами, которые явились бы орудием точного и мощного действия.
  Повести и рассказы Житкова дают детям конкретное, живое и высокое представление о доблести борцов и тружеников; его научно-художественные книги будят творческую фантазию, стремление поскорее испробовать собственные силы, внушают читателю уважение к людям-творцам и к великому преемственному труду поколений. Статьи Житкова и отдельные высказывания об искусстве, разбросанные в его дневниках и письмах, учат работников литературы для детей предъявлять к детским книгам высокие художественные требования. Житков постоянно общался с детьми, часто бывал в школе, с интересом прислушивался к суждениям учителей и детей, сам был выдающимся педагогом и именно потому возмущался теми педагогами, которые полагали, будто "детский писатель состоит при школе, а не при искусстве". Однобокая, узкоприкладная оценка книги всегда претила Житкову; чтобы обладать действенной воспитательной силой, полагал он, детская книга должна быть не резонерством, не иллюстрацией к той или другой даже самой правильной мысли, а искусством. Читая очерки и рассказы Житкова, невольно вспоминаешь утверждение Белинского: "Самым лучшим писателем для детей, высшим идеалом писателя для них может быть только поэт..."
  Неспособность и нежелание критики рассматривать книги для детей как произведения искусства Житков считал настоящим тормозом развития детской литературы. "Автор знает, что он работает вне художественной критики", - негодующе писал Житков. "Педагогическая оценка... вовсе не импонирует автору: похвалили, что "дает ряд", и обругали. Зачем встретилось слово дурак?" Но эта насмешливая отповедь, это негодование по поводу узкоутилитарного подхода к книге, присущего иным критикам и педагогам, нисколько не означали пренебрежения к педагогическому смыслу творчества. Воспитательной миссии писателя Житков никогда не отрицал - напротив, всегда считал ее основной, главной. В своих теоретических статьях он требовал от педагогов и работников детской литературы постоянной, неослабевающей памяти об особенностях детского восприятия мира, об особенностях той поры жизни, когда "каждый день" дает "жаркие новости", когда столько "первых разов", когда само время течет не так, как у взрослых: "Не то что год, а лето какое-нибудь в детстве целая эпоха". Без памяти о детстве нельзя пытаться на детство воздействовать. Сам он помнил детство, все "первые разы" и все "жаркие новости" с необыкновенной живостью, но он бережно хранил эту память и творчески пользовался ею не для того, чтобы, воспроизводя обаятельный детский мир, любоваться им, а для того, чтобы, твердо помня пути, "по которым течет... буйная, озорная и смелая жизнь растущего человека", воздействовать на его сознание и вести его вперед в мир взрослых. Он знал, что ребенок и сам стремится туда, к настоящей взрослой жизни, и это-то стремление и есть "специфика детского возраста", одно из его наиболее существенных и плодотворных свойств. "Конечно, уж это не дети, которые любят быть детьми, - писал Житков, - и без оскорбления принимают взрослые восторги своей наивностью". Тому ребенку, который не развращен пошлыми восторгами перед "искренним детским смехом" и "загорелыми морденками", хочется "скорей взяться за настоящее, за взрослое, за большое, и не пробкой, а свинцовой пулей выпалить из... винтовки..." "Он рвется вперед, в страну взрослых, где надеется уж что наделать".
  Все творчество Житкова служило этой цели: ввести детей в "страну взрослых", приобщить их к опыту, накопленному человечеством, показать им действительность - прошлую и настоящую, не скрывая сложности и остроты социальных и психологических конфликтов.
  

  2
  
  Первое, что бросается в глаза каждому биографу Житкова, - это тот долгий и своеобразный путь, которым он шел к литературе. Интересовался он литературой всегда, пробовал писать с юности, а профессиональным писателем сделался поздно, когда ему было уже за сорок, перепробовав до этой поры множество самых, казалось бы, далеких от литературы профессий.
  Житков вырос в интеллигентной семье. Отец его, Степан Васильевич, был преподавателем математики, автором учебников; мать, Татьяна Павловна, - пианисткой. Дом Житковых был одним из культурных очагов сначала в Новгороде, где в 1878 году поселился Степан Васильевич, исключенный из двух высших учебных заведений за участие в революционном движении, потом, с 1890 года, в Одессе, на военном молу, в порту. В доме бывали профессора, ученые, музыканты. Здесь обсуждались последние книжки столичных журналов, звучали рояль и скрипка; здесь, в кабинете отца, стоял телескоп - маленький, но настоящий, в который можно было разглядеть кольца Сатурна. Дети жили среди книг и нотных тетрадей, среди разговоров о математике, физике, музыке, Толстом, Менделееве, Моцарте. В столе у матери Житкова бережно хранились yотные тетради с собственноручными пометками Антона Рубинштейна - в юности Татьяна Павловна у него училась. Борис Житков с детства играл на скрипке, знал наизусть стихи - сцены из "Горя от ума", главы из "Евгения Онегина", поэмы и стихотворения Лермонтова... Но было у этого дома еще свойство, органически присущее ему и сильно сказавшееся на всем жизненном и литературном пути Житкова: эта семья, как многие передовые русские интеллигентные семьи, жила не в отрыве от народа, а в тесном общении с ним. Преподавая математику в новгородской учительской семинарии, Степан Васильевич в стенах училища не замыкался - он устраивал в селах библиотеки, причем так искусно подбирал сочинения, что они пробуждали в читателях критическую революционную мысль. В Одессе, поступив на службу в "Русское общество пароходства и торговли", Степан Васильевич подружился с мелким портовым людом. У Житковых за гостеприимным столом собирались портовые служащие и моряки: кто приходил искать совета, кто просто отвести душу и посетовать на притеснения начальства, кто попросить, не помогут ли сыну или дочери подготовиться в гимназию. Мать и отец Житкова и его старшие сестры охотно занимались с ребятишками. В те годы, когда семья жила в Новгороде, на лето переезжали в деревню; Борис и его сестры вместе с деревенскими детьми пасли овец, ездили в ночное... А в Одессе, в порту, они гребли и учились плавать вместе с детьми моряков.
  В Новгороде в доме Житковых подолгу живали политические ссыльные. Среди закадычных друзей Степана Васильевича был человек, увозивший Софью Перовскую на извозчике после покушения на царя. Принимать ссыльных, пока они не приискали себе работы и крова, сделалось такой прочно установившейся традицией семьи, что отец и мать, возвращаясь под вечер домой, иногда заставали в столовой за чаем незнакомого им человека: кухарка и нянька, зная, что хозяева будут рады, сами радушно принимали очередного гостя. Когда семья перебралась в Одессу и молодежь подросла, семья еще теснее сблизилась с революционным подпольем.
  Борис Житков с детства привык работать, действовать, думать вместе с людьми труда. Его занимало всякое умение, мастерство - плотничье, столярное, охотничье; оно внушало ему творческую зависть к мастеру, страстное желание научиться тому, что делали другие, и непременно всех превзойти. В отрочестве и юности он был отличным гребцом, охотником, столяром, пловцом, дрессировщиком животных. С детства был он особенно чуток к устному и литературному слову - к живой народной речи, к песне, сказке, стиху - и сам славился, как искусный рассказчик, поражавший гимназистов и портовых ребятишек необыкновенными историями о подвигах капитанов и подпольщиков. В этой ранней чуткости к слову сказалась его природа художника. Но профессиональным писателем он сделался лишь после того, как объездил весь мир, поработал бок о бок с людьми труда на кораблях и заводах и испытал свои силы во множестве разных профессий.
  С детства Бориса Житкова влекло к себе море. Можно сказать, что любовь к морю, к труду на море, была у него в крови. "Три брата отца, - пишет В. С. Арнольд, сестра Бориса Житкова, - плавали на военных кораблях (два из них - севастопольские герои); все трое умерли адмиралами в отставке; четвертый - морской инженер - строил маяки на Черном море; пятый утонул молодым во время учебного кругосветного плавания".
  С детства Житков интересовался лодками, пароходами, баржами, "дубками". Сестры Житкова рассказывают, что однажды, еще в Новгороде, трехлетний Борис, зажав в кулаке копейку, улизнул из дому и отправился на Торговую сторону - покупать пароход. Когда же через несколько лет семья переехала в Одессу, Борис Житков оказался с бурным морем лицом к лицу. Здесь, в Одесском порту, все то, что манило его к себе в рассказах старых моряков, он увидел воочию: беспокойное море, океанские пароходы, смелых людей, не боящихся бурь...
  "Бегал Борис по всем пароходам, лазил по вантам, спускался в машину, - рассказывает его сестра. - Играл с ребятишками - детьми матросов береговой команды и портовой охраны. По вечерам катался с отцом на казенной шлюпке".
  Среди портовых ребят он быстро стал командиром. Однажды вместе с товарищами он повел свою яхту мимо мола, мимо судов Российского и Дунайского пароходства в запретную Карантинную гавань. Там храбрых мореплавателей задержала таможенная шлюпка.
  - Как писать? Яхта-то чья? - спросил досмотрщик.
  Узкоплечий мальчик смело выступил вперед:
  - Пишите: Борис Житков и его команда!
  Когда осенью 1892 года Борис поступил в первый класс 2-й одесской прогимназии, он все равно не расстался с лодками, дубками и с "командой Бориса Житкова". В 1900 году он поступил в Новороссийский университет на математическое отделение, в 1901 - перевелся на естественное, но и тут морская наука шла своим чередом. Житков сделался членом яхт-клуба, участвовал в гонках яхт, изучал парусники, водил дубки. "Перевернуться на чертопхайке и потом верхом на ней плыть к берегу случалось не раз", - вспоминал он впоследствии.
  В годы студенчества Житков побывал в Варне, в Марселе, в Яффе, в Констанце и сдал экзамен на штурмана дальнего плавания.
  Когда началась революция 1905 года, Борис Житков был уже человеком закаленным, мужественным. Вместе с боевым студенческим отрядом он оборонял еврейский квартал от погромщиков.
  "...приходит ко мне товарищ, - рассказывал Житков,- приглашает дать бой дружине. Днем, на улице. Я ни о чем другом тогда не подумал, только: неужто струшу? И сказал: "Идет..." Он мне дал револьвер. А за револьвер тогда, если найдут, - ой-ой! Если не расстрел, то каторга наверняка".
  Борис Житков не струсил. Студенческий отряд из семи человек дал бон черносотенной дружине н прогнал ее.
  Дома, тайком от родителей, Житков приготовлял нитроглицерин для бомб. Револьверами и бомбами вооружались рабочие отряды для борьбы с погромщиками и полицией. Но главное дело Житкова и теперь оказалось на море. Он работал в порту, среди матросов, и был членом стачечного матросского комитета. Матросы, в том числе и подросшая "команда Бориса Житкова", ему крепко верили.
  Осенью революция вплотную подошла к вооруженному восстанию. Революционным организациям Одессы необходимо было оружие. По их поручению Житков на дубке отправлялся в Констанцу, в Варну, в Измаил. Там ждали его надежные люди и грузили на парусник оцинкованные и запаянные ящики. Он доставлял ящики в Одессу и сгружал прямо в море, против Малого Фонтана. К каждому было припаяно кольцо, а к кольцу канатом привязан рыбацкий буек с флажком условленного цвета. Житков отправлялся вдоль берега дальше, минуя город, а в назначенное время выходили в море люди, узнавали флажок, поднимали из воды и грузили в лодки драгоценные ящики. Морская наука неодолимо манила Житкова. В 1906 году он окончил Новороссийский университет, а в 1909 сделался студентом снова: поступил на кораблестроительное отделение Политехнического института в Петербурге. Летом 1912 года, во время морской практики, Житков совершил кругосветное плавание на учебно-грузовом судне: он обогнул всю Европу, прошел Гибралтар, Суэцкий канал и Красное море, проплыл берегом Африки вплоть до Мадагаскара, затем направился в Индию, на остров Цейлон, в Шанхай, Японию, Владивосток. Все виды морской службы прошел Житков - от юнги до помощника капитана. В юности, в 1899 году, он, как видно из одного его письма, задумывался над тем, кем он станет: артистом, писателем или ученым? Сделавшись же взрослым, он стал штурманом дальнего плавания, инженером-кораблестроителем и специалистом по авиамоторам. И только революция вернула его к прежней мечте: когда в центре внимания искусства оказался трудовой человек - тогда и Житков нашел себя. Природа художника взяла в нем верх, и ему неодолимо захотелось рассказать обо всем, что он пережил, узнал и увидел, общаясь с огромным миром людей труда.
  

  3
  
  В статьях и воспоминаниях о Борисе Житкове не раз высказывалось мнение, будто он пришел в литературу совершенно случайно.
  На первый взгляд мнение это представляется не лишенным основания. В самом деле, печататься Житков начал, когда ему было уже за сорок, в 1924 году. Кем он только не был! Моряком, химиком, зоологом; в 1909 году руководил экспедицией, изучавшей фауну Енисея и исследовавшей его течение до самого устья; в 1914 работал на кораблестроительном заводе в Николаеве; в 1915 году проверял исправность судов перед их выходом в море в Архангельске; в 1916 принимал авиамоторы для русских самолетов, изготовлявшиеся в Англии; после революции преподавал на рабфаке в Одессе математику и черчение, заведовал техническим училищем... Моряк, зоолог, инженер, учитель, химик - кто угодно, только не писатель. Однако в действительности приход Житкова в литературу был глубоко не случаен ни для жизни самого Житкова, ни для советской литературы 20-х годов. Если вдуматься в биографию Житкова, в его жизненный путь, станет ясно, что "случайность" эта была предопределена ранним и разнообразным жизненным опытом и постоянным стремлением передавать этот опыт другим - стремлением, которое и отличает художника. Житков всю жизнь любил писать дневники и длинные беллетристические письма; всегда с детства артистически воспроизводил чужую устную речь; с юности пробовал писать и стихи и прозу - к 1923 году у него набралась уже целая тетрадка стихов; письма его всегда изобиловали цитатами из Блока, Бодлера, Маяковского; чтобы развлечь своего маленького племянника, он писал для него рассказы, а в 1909 году написал целую повесть с продолжениями под названием "Сережин разбойник". И когда Борису Житкову "случайно", для опыта, предложили написать рассказ, к литературному труду он был уже вполне подготовлен. Да и самое предложение явилось глубоко не случайным. И вызвано оно было не только тем, что старые друзья Житкова знали его как замечательного рассказчика. Нет, само время звало его на работу.
  Те годы - 1924-1938, - когда появлялись книги Житкова, были годами первого мужания, а затем бурного расцвета и роста советской литературы для детей. Партия боролась против "обхода социальной темы" в детской литературе, требовала, чтобы книга не отгораживала детей oт жизни, а приобщала их к ней. Ответом на это требование были первые советские повести для подростков: Неверова, Алексея Кожевникова, Сергея Григорьева, Николая Тихонова, Гайдара, Пантелеева, Кассиля, Паустовского, Шорина, повести о революции, о гражданской войне, о колхозах, о школе.
  Новой детской литературе, вдохновляемой Горьким, понадобились новые работники: вместо подвизавшихся во всяких "Задушевных словах" и "Звездочках" дам, еженедельно умилявшихся над снежинками, ей оказались нужны люди обширных знаний, боевого темперамента и педагогического такта. В штурме высоты, именуемой "большая литература для маленьких", стали принимать участие не только литераторы, но и те, кого Горький называл "бывалыми людьми", - люди труда, люди богатого жизненного опыта, люди науки. В числе детских писателей оказались красноармейцы, ученые, пожарные, водолазы.
  Естественно, что кораблестроитель и путешественник Борис Степанович Житков, сочетавший с литературным даром огромные познания и разнообразный жизненный опыт, явился для детской литературы желанным работником.
  Он приехал в Ленинград осенью 1923 года. Моложавый, но уже начинающий седеть человек, с быстрыми движениями и медленной речью. Поначалу ему не везло - не удавалось устроиться на службу ни в авиационную мастерскую, ни в Ленинградский порт, ни в кораблестроительный техникум. Страна еще не оправилась от ран, нанесенных ей интервенцией, гражданской войной, разрухой; слово "безработный" еще не вышло из употребления, работу было найти нелегко. Хлопоты о службе против ожидания затягивались: здесь обещали поговорить, тут подумать, там познакомить. Дневник Житкова запестрел мрачными записями. И вдруг в дневнике появились счастливые строки:
  "Да, неожиданно и бесповоротно открылась калитка в этом заборе, вдоль которого я ходил и безуспешно стучал: кулаками, каблуками, головой. Совсем не там, где я стучал, открылись двери, и сказали: "ради бога, входите, входите..."
  Запись сделана 11 января 1924 года - в тот день, когда Борис Житков впервые принес свой рассказ в редакцию альманаха "Воробей". Рассказ был восторженно встречен редакцией.
  Скоро стало ясно, что литература - это не одна из многочисленных профессий штурмана дальнего плавания, химика и кораблестроителя Бориса Житкова, а главная его профессия - та, благодаря которой сотням тысяч людей сделалось известным его имя, та, материалом для которой оказались все предыдущие профессии и все предыдущие впечатления его богатой впечатлениями жизни.
  Пришло время, когда Житков мог начать рассказывать о пережитом и перечувствованном не вполголоса - двум или трем охочим слушателям, а во весь голос - миллионам детей перестраивавшейся наново страны. Жажда делиться с людьми своими знаниями, убеждениями, чувствами, жажда, одолевавшая Житкова с юности, прорвалась наружу. Только что окончилась гражданская война, начинался восстановительный период, культурная революция была в порядке дня. Партия поставила перед писателями небывалую задачу: создать общенародную литературу, книги, рассчитанные на всех детей всей страны, на детей народа - рабочих и крестьян. Дверь в многомиллионную аудиторию открыла перед Житковым революция, и он переступил порог этой двери с великим чувством ответственности и не с пустыми руками. "Теперь надо работать",- записал он в мае 1924 года у себя в дневнике. И он начал работать, внося в свою новую деятельность то страстное упорство, которое ему всегда было свойственно. Он сам написал о себе однажды: "черчу - так всем существом; играю - весь без остатка". Когда-то, в 1910 году, еще студентом, он отправился в Копенгаген на завод "Атлас", на практику. Заводский труд был ему внове и давался с усилием. Однако упорство, настойчивость и тут победили. 16 июня 1910 года он писал отцу: "Тяжела морская служба на сухой пути... Правая рука вся в водяных пузырях, будто греб два дня кряду против ветра и зыби... Простукал я целый день, т. е. 10 часов. Изодрал руки, отмахал плечо, но не сдался".
  "Отмахал плечо, но не сдался" - тут весь характер Житкова, а заодно и любимых его персонажей. И в новую свою профессию он внес то же упорство, ту же страсть. "Калитка открылась" - это словно плотина прорвалась: писательству Житков отдался, как раньше черчению или скрипке, как в юности морскому делу: стараясь работать "на совесть", попадать "в самую точку", доводить работу "до полного качества". Когда он взялся за перо, новый смысл приобрела вся его прежняя жизнь: она стала материалом для творчества. Вот, оказывается, для чего изучал он корабельное дело и плавал на кораблях и подводных лодках по морям и океанам, и летал на аэроплане, и был в Индии, в Японии, в Африке; вот зачем провел всю свою жизнь в тесном общении с рабочим людом - матросами, плотниками, охотниками-поморами, рабочими судостроительных верфей; вот зачем жадно вслушивался в народную речь; вот почему постоянно интересовался природой искусства. Один за другим появлялись рассказы о необычайных приключениях мужественных моряков и летчиков и о смелых русских революционерах, борющихся за народное дело. Точно он сорок лет ждал, когда сможет рассказать обо всем, что видел и пережил, и наконец дождался. Он работал в детских журналах "Воробей", "Новый Робинзон" и в газете "Ленинские искры"; рассказы его выходили отдельными книжками в издательствах "Время", "Радуга" и в Госиздате, сборниками и поодиночке.
  Борис Житков сразу с большой смелостью начал вводить в литературу подлинный жизненный материал - писать о борьбе и опасности, требующих героического напряжения сил, сразу повел читателя на подводную лодку и борющийся с бурей самолет, туда, где побывал он сам: к революционным матросам-подпольщикам, к рабочим судостроительных верфей - в широко распахнутый мир.
  

  ГЛАВА I
  
  "Первым делом, первою задачею критика, - писал Белинский,- должна быть разгадка, в чем состоит пафос произведения поэта, которого взялся он быть изъяснителем и оценщиком. Без этого он может раскрыть некоторые частные красоты или частные недостатки в произведениях поэта, наговорить много хорошего a propos* к ним; но значение поэта и сущность его поэзии останутся для него так же тайною, как и для читателей, которые думали бы найти в его критике разрешение этой тайны".
  
  * Кстати.
  
  В чем пафос Житкова? Про что, в сущности, написаны все его книги? (В этой монографии я имею в виду лишь его детские книги.) Если бы мне предоставили для ответа всего один абзац, я ответила бы так: о чем бы ни шла речь в книгах Житкова - о пожаре ли на море, о Волховстрое или об охоте, о прошлом или настоящем, все они написаны про одно и то же: про вдохновенный труд, про красоту труда, мастерства, умения, про красоту мужественного товарищества, про великое чувство трудового долга, сближающего между собой людей. Пафос произведений Житкова - изображение великой духовной красоты трудового человека.
  Вот почему, хотя только немногие из произведений Житкова созданы на материале современной действительности, Житков - писатель вполне современный. Моральные качества, которыми он заставляет любоваться, наиболее почитаемы в социалистическом обществе. Книги Житкова ставят и решают ту же задачу, которая волнует и писателей наших дней, - задачу коммунистического воспитания. Они живы мечтой о человеке будущего, борьбой за него. Лучшие из книг Житкова ставят и решают большие моральные проблемы, обучают ребенка понимать, "что такое хорошо и что такое плохо".
  "Всех я вас уж определил, кто чего стоит!" - говорит герой одной из его книг, когда чуть не погубившая пароход опасность только что миновала.
  Во многих своих рассказах Житков занят тем, что определяет, "кто чего стоит". Недаром он писатель для ребят: его, как и всякого подростка, постоянно занимала мысль о том, что такое настоящая храбрость. Занимала всегда, издавна. "Я о ней много думал, - писал он в статье, которая так и озаглавлена: "Храбрость". - Особенно в детстве... И я не столько боялся самой опасности, сколько самого страха, из-за которого столько подлостей на свете делается. Сколько друзей, товарищей, сколько самой бесценной правды предано из-за трусости. "Не хватило воздуху сказать!"
  Тема храбрости проходит чуть ли не через все произведения Житкова. Отличию истинной храбрости от дешевого удальства посвящены такие его рассказы, как "Над водой" и "Под водой", "Коржик Дмитрий", "Механик Салерно", "Сию минуту-с!", "Тихон Матвеич", "Погибель", "Метель".
  В "Тихоне Матвеиче" хвастун-удалец получает жестокий удар от безобидной обезьяны; рассказ "Механик Салерно" весь, от первой до последней строки, посвящен мужеству, выдержке, храбрости; в "Метели" мальчик, рискнувший из похвальбы, из тщеславия везти учительницу с сыном сквозь буран и пургу, чуть не губит своих пассажиров, а потом спасает их самоотвержением, мужеством; да и "Пудя", казалось бы, рассказ о незамысловатой детской игре с мохнатым хвостиком, оторванным от шубы, в сущности, тоже говорит о мужестве: отец наказывает ни в чем не повинного пса, на которого падает подозрение, и дети, чтобы спасти собаку, признаются в совершенном ими проступке, хотя признание и грозит им поркой.
  "Всех я их уж определил, кто чего стоит!" - как бы говорит Житков читателям о своих героях, постоянно держащих экзамен на мужество, храбрость, доблесть и честь.
  В статье "Храбрость" Житков объясняет детям, что храбрый человек - это не тот, кто форсит, щеголяет смелыми поступками, совершая их из тщеславия, из боязни осрамиться, а тот, кто идет в бой за свою осознанную, прочную, живую любовь. Если дух человека поддержан любовью к родине - или, как говорит Житков, "оперт" на эту любовь, - тогда человек храбр. А нет этой опоры - нет и сил; подломится в решительную минуту щеголеватая смелость, и вместо храбреца мы увидим ничтожество, труса. Сколько красивых слов о смелости произносит испанец из рассказа "Механик Салерно"! Но, узнав, что на пароходе пожар, он первым, обезумев от страха, расталкивая женщин с детьми, бросается в шлюпку, и капитан без колебаний убивает его. Храбрость, проявленная капитаном во время пожара, "опирается" на чувство ответственности перед пассажирами, на чувство профессиональной чести; спокойное мужество старого помора из рассказа "Коржик Дмитрий" - на его уважение к товарищам. Храбрость героев одной из последних книг Житкова "Помощь идет!" "опирается" и на их преданность родине и на непоколебимую убежденность, что все они - члены могучего коллектива советских людей и этот коллектив не даст им погибнуть, окажутся ли они на льдине, занесет ли их в поле метель, случится ли в море пожар... Те же, у кого нет любви ни к кому и ни к чему - ни к товарищам, ни к произведениям труда, - те в повестях и рассказах Житкова неминуемо оказываются трусами и из трусости предают доверенных им людей и доверенное им дело.
  "...я знал, - пишет Житков, - что по-французски "трус" и "подлец" - одно слово "ляш". И верно, думал я: трусость приводит к подлости".
  Основным качеством, которым, по Житкову, определяется ценность и духовная красота человека, является труд. Ни для кого и ни для чего не находит Житков таких ласковых и любовных слов, как для людей труда, произведений труда, трудовой сноровки и обычая.
  "Глядел я на одного плотника. Лет ему как бы не шестьдесят было. Зарубает замок, пилит и долбит. И будто ни о чем старик и не думает. А глянул я на руку: старая загорелая рука, вся в морщинах, в складинах. И показалось, что рука-то эта умная. Что не старик знает, куда и как повернуть, а рука за него сама уж ворочает куда надо...
  И режет старик замок за замком, шевелится наморщенная рука: сама живет, сама работает".
  Это один мастер - тот, что строит избы. А вот другой - создатель рыбачьей лодки, шаланды:
  "Зло работает. Поглядеть - так зря дерево крошит. А он и разу-то одного зря не ударит и все без поправки". Вот он "обогнул, обвел по борту (доску.- Л. Ч.), и туго, пружинисто легла доска. Растет шаланда и вот стала вся белая, стройная. Как говорит. Как живая".
  С нежностью и восхищением рассказывает Житков о красавице яхте "Мираж". Глядя на яхту, он видит не только ее, но за нею и ее создателей.
  "Я не мог отвести глаз,- пишет Житков о "Мираже", - он был без парусов, но он стоя шел. Я все смотрел на эти текучие обводы корпуса - плавные и стремительные. Только жаркой, упорной любовью можно было создать такое существо: оно стояло на воде, как в воздухе".
  Какое разнообразие мастерства описано в книгах Житкова - и в книгах научно-художественных и в новеллах! Труд плотников, водолазов, пожарных. Труд моряков, мастерство циркового артиста. Труд клепальщика на заводе. Искусство тореадора. Каждым своим словом, без патетических восклицаний и призывов, без преждевременных навязчивых обобщений, Житков внушает читателю, что ценен в человеческом коллективе только человек-творец, человек-мастер, человек-труженик. Недаром о руке плотника написано, как об особом существе, мудром и прекрасном. Недаром один из героев Житкова, капитан - мастер кораблевождения Николай Исаич, на наших глазах словно сливается со своим кораблем, который он должен благополучно провести над грядами подводных камней. Капитан, мастер кораблевождения, он у Житкова и сам - корабль.
  "Ледокол влез носом на лед и стал, тужился машиной. И капитан и помощник, сами того не замечая, напирали на планширь мостика, тужились вместе с ледоколом... Два раза еще ударил в лед капитан и запыхался, помогая пароходу..."
  Для Житкова капитан и пароход - одно, как и для самого Николая Исаича. Герой неотделим от своего профессионального труда: капитан и его пароход, капитан и стихия. "И капитан натуживался, помогал подниматься воде, каждый дюйм воды будто сам своей натугой подымал". "Да ведь каждый капитан, приняв судно, чувствует, что в нем, в этом судне, его честь и жизнь, - объяснял Житков. - Недаром говорят: "Борис Иваныч идет", когда видят пароход, капитан которого - Борис Иванович. И в капитане это крепко завинчено, и всякий моряк это знает, как только вступает на судно: капитан и судно - одно".
  Житкова занимал всякий труд, а более всего тот, в который вложена была "честь и жизнь", - труд творческий. За созданием труда он умел видеть творца его - человека. "Новая культура начинается с уважения к трудовому человеку, с уважения к труду", - писал Горький в 1928 году. "Труд, все разрешающий труд... вот он, подлинный герой нашей действительности!" - восклицал он в одной из своих статей 1931 года. Горький настойчиво призывал писателей создавать книги, которые перевоспитывали бы "подневольного чернорабочего или равнодуш-ного мастерового в свободного и активного художника, создающего новую культуру". К числу книг, осуществляющих именно эту воспитательную задачу, должны быть безусловно причислены повести, рассказы, очерки Житкова. Положительные герои его рассказов относятся к труду, иногда самому непритязательному, именно как "активные художники", и все его так называемые "производственные" книги - это книги о творчестве. "Задача нашей социальной педагогики - воспитать мастеров, а не чернорабочих культуры - как в прошлом воспитывали и обучали детей рабочего класса, воспитать не рабов житейского дела, я свободных творцов и художников, - писал Горький.- Творец, художник должен обладать, кроме научных знаний, развитым воображением, способностью интуиции".
  Не о творчестве ли, в сущности говоря, написана книга Житкова, носящая прозаическое заглавие "Плотник"? Простой очаковский плотник Антон влюбленно воспет Житковым как вдохновенный мастер. Антон не торопится сдать заказ, лишь бы сдать! - нет, он хочет утолить свою художническую жажду, воплотить свой замысел во всей полноте.
  "Не терпится рыбаку - хорошо уж, ладно. Скорей бы в руки. Ходит около, как ребенок возле игрушки.
  - Да уж хватит, дядя, стараться!
  Антон и усом не поведет. Пока во всех статьях шаланда не будет "справная", как он понимает, - не столкнет ее заказчику".
  "Уж возьмет Антон инструмент и такую отстругает посуду, что летать по всему морю, по всем берегам - и никакая сила! На веслах - толкни только - сама идет. А парусами! Давай только ветру, что крепче, то лучше. Летит - из воды вырывается..."
  "Пробовали другие: мерили Антонову посуду и вдоль и поперек. И аршинчиком и шнурочком. Потом по этой мерке и делали. Все, кажись, так! Пошел в море - не то! Так и не знал никто, в чем секрет.
  - Талант имеет в руке, - говорили рыбаки".
  В этой же книге изображен Житковым и другой плотник, тоже с "талантом в руке", не очаковский - архангельский мастер.
  "Поглядел плотник... место, где избу ставить. Глазом прикинул, и уж все у него в голове. Вся изба в голове стоит, вся по бревнышку: и что куда пойдет, и где окно, где дверь, и где печь станет, и как стропилья лягут, и все бабьи угодья взял в расчет. Живая изба у него в голове". Ведь это только художник видит свое создание въяве, все оно у него "в голове стоит" еще до того, как оно родилось во плоти... И тот капитан, что "спиной чувствовал" гряды скал под днищем своего парохода, и те никому не известные, незаметные люди, которые строили яхту "Мираж" и создали ее "жаркой любовью", тоже были на свой лад творцами, художниками - недаром об этих простых тружениках Житков написал почти теми же словами, что и о прославленном творце, Бенвенуто Челлини: "любил жаркой рукой взять воск и лепить из него живую красоту" - ведь это та же "умная рука" простого очаковского плотника Антона, которая "сама уж ворочает куда надо".
  Неуважения к труду, надругательства над трудом и человеком труда, неуважения ко всякому мастерству и умению Житков никому не прощает. Его отрицательные герои - это те, кто попирает умение и усилия других. Тунеядцев, наживающихся на чужом труде, Житков изображает с отвращением; отвратительны сытые купцы, губернатор, графиня, барские холуи (из рассказа "С Новым годом!"), отвратительны колонизаторы, попирающие труд и человеческое достоинство китайцев (из рассказа "Урок географии"), отвратителен продажный, желающий нажиться на гибели парохода капитан (из рассказа "Погибель") - "толстенький человек, ядовитый, грязненький. Глазки навыкате. Он ими вовсе не глядел в лицо..."
  Неуважения к труду Житков не прощает даже и в том случае, когда речь идет не о людях, а о животных. Рассказ "Про слона" кончается так:
  "Прямо стыдно рассказывать, что мы тут увидели. Слоны с лесных разработок таскали... бревна к речке. В одном месте у дороги - два дерева по бокам, да так, что слону с бревном не пройти. Слон дойдет до этого места, опустит бревно на землю, подвернет колени, подвернет хобот и самым носом, самым корнем хобота толкает бревно вперед... Ползет и пихает... Видно, как трудно ему на коленях ползти...
  Их было восемь - всех слонов-носильщиков, - и каждому приходилось пихать бревно носом: люди не хотели спилить те два дерева, что стояли на дороге".
  Житкову "стыдно рассказывать" о таком неуважении к труду.
  Когда же речь идет о неуважении к труду человека, к труду творческому, Житков испытывает не только стыд, но и ненависть.
  Ненависть эта вполне закономерна. В произведениях Житкова воплощена мечта, которая и придает им могучую воспитательную силу: мечта о человеке будущего. Кем он может быть - он, человек свободного коммунистического общества, - если не человеком-творцом? Повести и рассказы Житкова живы этой мечтой, проникнуты ею - вот отчего они обращены в будущее, даже те, в которых говорится о прошлом. И вот отчего у Житкова нет врага более ненавистного, чем человек, лишенный воображения, не верующий в творческий труд; такой человек - враг Житкова, враг человека-творца. Житков неутомимо разоблачает его, умея найти его не только в прошлом, но и в нашем, социалистическом обществе.
  Конфликту между людьми-творцами и теми, кто ненавидит всякую дерзкую новую мысль, посвящены многие книги Житкова.
  О творческой фантазии Житков размышлял еще в самом начале своего писательского пути. Так, 19 мая 1924 года он писал племяннику:
  "Не будь фантазии - всему стоп. Все-таки аэроплан создал "летающий конь" арабских сказок, омоложение - ведьмы и Гёте, подводную лодку - Жюль Верн, и гораздо важнее придумать идею, самую безумную, чем те средства, которыми она осуществится. В арабской сказке есть трубочка, в которую на любом расстоянии можешь увидеть, что в любой части света делается. Не за горами уж это время, когда будет беспроволочная передача изображенья".
  В сущности, на тему того же письма, о власти, о силе творческой фантазии, написана книга Житкова "Каменная печать" - книга об изобретателе литографического печатания.
  "Все в нем,- говорит Житков, изображая состояние творческого подъема, испытываемого изобретателем, - взгляд, догадка, глаза, слух, обоняние, даже чутье к запаху краски, - все насторожилось, накалилось. И в такие минуты человек видит то, чего обычно не замечает. Ум молниеносно делает выводы, и человек сам не знает и не помнит, как он пришел к заключению - неоспоримому заключению, за которое готов отвечать головой.
  Люди сами не знают, какая сила в них таится, и сами потом удивляются на себя, когда вспоминают момент озарения, подъема".
  О творческой фантазии, переделывающей мир, о людях, умеющих воплотить фантазию в жизнь, написан очерк Житкова "Чудаки". Это рассказ для маленьких, и потому тут главную роль играют картинки и нет ни фамилий ученых, ни исторических дат, ни таких трудных слов, как "озарение". Но победа творческого труда над косностью и неверием в мощь человека изображена в этой книге вполне осязательно. Житков рассказывает, что однажды, 125 лет назад, в журнале появилась интересная картинка: огромный воздушный шар, к которому подвешена огромная лодка. Разглядывая рисунок, одни говорили:
  "- Вот здорово! Вот где бы пожить! А главное - лечу, куда хочу. И нечего бояться: сядешь на землю - не провалишься, а в море опустишься - тоже не беда: внизу корабль, на нем и поплывешь по морю. Есть парашют, чтобы тихонько спустить на землю пассажира. Есть и маленький шарик, - он как спасательная лодка при корабле.
  Разглядывали и каждому окошечку радовались.
  А другие говорили:
  - Хи-хи, вот так чудаки! Их надувают, а они облизываются. Это враки, выдумки, и никогда этого не может быть.
  Эти люди кулаком стукали по рисунку. Плевали в сторону и уходили вон.
  А прошло время, вывелись у этих детей внуки. Стоят внуки на площади, заломили головы, слезы из глаз идут, глядят вверх на блестящую сигару. Под сигарой домик приделан. А там и окошечки, и моторчики, и кухня, и уборная, умывальничек, зеркальца и креслица, а на столе, говорят, там и цветочки поставлены.
  Вот где бы пожить!
  Глядят внуки и дедушке показывают:
  - Гляди-ка: вот они, чудаки-то!
  А сигара рычит в небе и ходит над городом кругами. А в сигаре люди сидят и говорят:
  - Летим, куда хотим".
  Есть у Житкова повесть, в которой противопоставление творцов и мечтателей людям с плоскими умами, с пустыми душами доведено до страшной остроты. И противопоставление это сделано не в обобщенной, не в условной, отвлеченной форме, как в очерке "Чудаки", а конкретно, в образах живых людей, в конкретной исторической действительности. Эксплуататорские классы в Советской стране уничтожены, но живут еще среди нас люди, сохранившие психологию тунеядцев, органически ненавидящие творчество и творцов, - о них и написана книга Житкова. Я имею в виду незаконченную и ненапечатанную повесть "Без совести". Житков писал ее семь лет - с 1929 по 1936 год. Задумана она была как произведение для детей, но негодяй, изображенный в повести, с каждой страницей превращался в такое циническое и грязное чудовище, что даже Житков, смело вводивший в свои рассказы для детей острый жизненный материал, постепенно перестал считать свою повесть детской.

Другие авторы
  • Дружинин Александр Васильевич
  • Фельдеке Генрих Фон
  • Вязигин Андрей Сергеевич
  • Погожев Евгений Николаевич
  • Ржевский Алексей Андреевич
  • Ожешко Элиза
  • Добиаш-Рождественская Ольга Антоновна
  • Капнист Василий Васильевич
  • Родзянко Семен Емельянович
  • Лихачев Владимир Сергеевич
  • Другие произведения
  • Кукольник Павел Васильевич - Первый опыт
  • Львов-Рогачевский Василий Львович - Символизм
  • Анненский Иннокентий Федорович - Письма к С. К. Маковскому
  • Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Говоруны. Комедия И. А. Манна.
  • Измайлов Владимир Васильевич - Барс и белка
  • Короленко Владимир Галактионович - Сергей Николаевич Южаков
  • Андерсен Ганс Христиан - Воротничок
  • Замятин Евгений Иванович - Землемер
  • Минченков Яков Данилович - Касаткин Николай Алексеевич
  • Александров Н. Н. - Уильям Теккерей. Его жизнь и литературная деятельность
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
    Просмотров: 333 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа