Главная » Книги

Есенин Сергей Александрович - С. А. Есенин в воспоминаниях современников. Том 2.

Есенин Сергей Александрович - С. А. Есенин в воспоминаниях современников. Том 2.


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22


С. А. ЕСЕНИН В ВОСПОМИНАНИЯХ СОВРЕМЕННИКОВ

  

В ДВУХ ТОМАХ

ТОМ ВТОРОЙ

  
   Составление и комментарии А. А. КОЗЛОВСКОГО
  
   Рецензент канд. филологич. наук С. П. КОШЕЧКИH
  

МОСКВА

"ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА"

1986

  
   OCR и вычитка - Александр Продан, Кишинев
   alexpro@enteh.com
  
   С. А. Есенин в воспоминаниях современников.
   В 2-х т. Т. 2 / Сост. и коммент. А. Козловского. -
   М.: Худож. лит., 1986. - 446 с. (Лит. мемуары)
   Во второй том вошли воспоминания М. Горького, В. Маяковского, А. К. Воронского, Вс. Рождественского, H. H. Асеева и других видных деятелей литературы и искусства, а также воспоминания родных и близких поэта: Т. С. и К. С. Есениных, С. А. Толстой-Есениной и других.
  
   СОДЕРЖАНИЕ
  
   M. Горький. Сергей Есенин
   Н. В. Крандиевская-Толстая. Сергей Есенин и Айседора Дункан
   Франц Элленс. Сергей Есенин и Айседора Дункан. Перевод с французского
   М. О. Мендельсон. Встречи с Есениным
   И. И. Шнейдер. Из книги "Встречи с Есениным"
   Г. А. Бениславская. Воспоминания о Есенине
   А. К. Воронский. Памяти Есенина
   Всеволод Иванов. О Сергее Есенине
   A. Л. Миклашевская. Встречи с поэтом
   Вл. Пяст. Встречи с Есениным
   Вс. Рождественский. Сергей Есенин
   H. H. Никитин. О Есенине
   Ю. Н. Либединский. Мои встречи с Есениным
   Е. Е. Шаров. На тверской земле
   П. И. Чагин. Сергей Есенин в Баку
   B. А. Мануйлов. О Сергее Есенине
   Т. Ю. Табидзе. С. Есенин в Грузии
   Н. А. Табидзе. Из книги "Память"
   Г. Н. Леонидзе. Я вижу этого человека
   Н. К. Вержбицкий. Встречи с Есениным
   Л. И. Повицкий. Сергей Есенин в жизни и творчестве
   B. И. Качалов. Встречи с Есениным
   C. А. Толстая-Есенина. Отдельные записи
   Т. С. Есенина. Зинаида Николаевна Райх
   К. С. Есенин. Об отце
   И. В. Евдокимов. Сергей Александрович Есенин
   В. Ф. Наседкин. Последний год Есенина
   H. H. Асеев. Встречи с Есениным
   Д. А. Фурманов. Сережа Есенин
   В. И. Эрлих. Право на песнь
   Е. А. Устинова. Четыре дня Сергея Александровича Есенина
   В. В. Маяковский. Из статьи "Как делать стихи?"
   Комментарии
  
  

M. ГОРЬКИЙ

  
   СЕРГЕЙ ЕСЕНИН
  
   В седьмом или восьмом году, на Капри, Стефан Жеромский рассказал мне и болгарскому писателю Петко Тодорову историю о мальчике, жмудине или мазуре, крестьянине, который, каким-то случаем, попал в Краков и заплутался в нем. Он долго кружился по улицам города и все не мог выбраться на простор поля, привычный ему. А когда наконец почувствовал, что город не хочет выпустить его, встал на колени, помолился и прыгнул с моста в Вислу, надеясь, что уж река вынесет его на желанный простор. Утонуть ему не дали, он помер оттого, что разбился.
   Незатейливый рассказ этот напомнила мне смерть Сергея Есенина. Впервые я увидал Есенина в Петербурге в 1914 году 1, где-то встретил его вместе с Клюевым. Он показался мне мальчиком пятнадцати - семнадцати лет. Кудрявенький и светлый, в голубой рубашке, в поддевке и сапогах с набором, он очень напомнил слащавенькие открытки Самокиш-Судковской, изображавшей боярских детей, всех с одним и тем же лицом. Было лето, душная ночь, мы, трое, шли сначала по Бассейной, потом через Симеоновский мост, постояли на мосту, глядя в черную воду. Не помню, о чем говорили, вероятно, о войне: она уже началась. Есенин вызвал у меня неяркое впечатление скромного и несколько растерявшегося мальчика, который сам чувствует, что не место ему в огромном Петербурге.
   Такие чистенькие мальчики - жильцы тихих городов, Калуги, Орла, Рязани, Симбирска, Тамбова. Там видишь их приказчиками в торговых рядах, подмастерьями столяров, танцорами и певцами в трактирных хорах, а в самой лучшей позиции - детьми небогатых купцов, сторонников "древлего благочестия".
   Позднее, когда я читал его размашистые, яркие, удивительно сердечные стихи, не верилось мне, что пишет их тот самый нарочито картинно одетый мальчик, с которым я стоял, ночью, на Симеоновском и видел, как он, сквозь зубы, плюет на черный бархат реки, стиснутой гранитом.
   Через шесть-семь лет я увидел Есенина в Берлине, в квартире А. Н. Толстого 2. От кудрявого, игрушечного мальчика остались только очень ясные глаза, да и они как будто выгорели на каком-то слишком ярком солнце. Беспокойный взгляд их скользил по лицам людей изменчиво, то, вызывающе и пренебрежительно, то, вдруг, неуверенно, смущенно и недоверчиво. Мне показалось, что в общем он настроен недружелюбно к людям. И было видно, что он - человек пьющий. Веки опухли, белки глаз воспалены, кожа на лице и шее - серая, поблекла, как у человека, который мало бывает на воздухе и плохо спит. А руки его беспокойны и в кистях размотаны, точно у барабанщика. Да и весь он встревожен, рассеян, как человек, который забыл что-то важное и даже неясно помнит - что именно забыто им.
   Его сопровождали Айседора Дункан и Кусиков.
   - Тоже поэт, - сказал о нем Есенин, тихо и с хрипотой.
   Около Есенина Кусиков, весьма развязный молодой человек, показался мне лишним. Он был вооружен гитарой, любимым инструментом парикмахеров, но. кажется, не умел играть на ней. Дункан я видел на сцене за несколько лет до этой встречи, когда о ней писали как о чуде, а один журналист удивительно сказал: "Ее гениальное тело сжигает нас пламенем славы".
   Но я не люблю, не понимаю пляски от разума, и не понравилось мне, как эта женщина металась по сцене. Помню - было даже грустно, казалось, что ей смертельно холодно, и она, полуодетая, бегает, чтоб согреться, выскользнуть из холода.
   У Толстого она тоже плясала, предварительно покушав и выпив водки. Пляска изображала как будто борьбу тяжести возраста Дункан с насилием ее тела, избалованного славой и любовью. За этими словами не скрыто ничего обидного для женщины, они говорят только о проклятии старости.
   Пожилая, отяжелевшая, с красным, некрасивым лицом, окутанная платьем кирпичного цвета, она кружилась, извивалась в тесной комнате, прижимая ко груди букет измятых, увядших цветов, а на толстом лице ее застыла ничего не говорящая улыбка.
   Эта знаменитая женщина, прославленная тысячами эстетов Европы, тонких ценителей пластики, рядом с маленьким, как подросток, изумительным рязанским поэтом являлась совершеннейшим олицетворением всего, что ему было не нужно. Тут нет ничего предвзятого, придуманного вот сейчас; нет, я говорю о впечатлении того тяжелого дня, когда, глядя на эту женщину, я думал: как может она почувствовать смысл таких вздохов поэта:
   Хорошо бы, на стог улыбаясь,
   Мордой месяца сено жевать! 3
   Что могут сказать ей такие горестные его усмешки:
   Я хожу в цилиндре не для женщин -
   В глупой страсти сердце жить не в силе -
   В нем удобней, грусть свою уменьшив,
   Золото овса давать кобыле 4.
   Разговаривал Есенин с Дункан жестами, толчками колен и локтей. Когда она плясала, он, сидя за столом, пил вино и краем глаза посматривал на нее, морщился. Может быть, именно в эти минуты у него сложились в строку стиха слова сострадания:
   Излюбили тебя, измызгали... 5
   И можно было подумать, что он смотрит на свою подругу, как на кошмар, который уже привычен, не пугает, но все-таки давит. Несколько раз он встряхнул головой, как лысый человек, когда кожу его черепа щекочет муха.
   Потом Дункан, утомленная, припала на колени, глядя в лицо поэта с вялой, нетрезвой улыбкой. Есенин положил руку на плечо ей, но резко отвернулся. И снова мне думается: не в эту ли минуту вспыхнули в нем и жестоко и жалостно отчаянные слова:
   Что ты смотришь так синими брызгами?
   Иль в морду хошь?
   ...Дорогая, я плачу,
   Прости... прости...
   Есенина попросили читать. Он охотно согласился, встал и начал монолог Хлопуши. Вначале трагические выкрики каторжника показались театральными.
   Сумасшедшая, бешеная кровавая муть!
   Что ты? Смерть?
   Но вскоре я почувствовал, что Есенин читает потрясающе, и слушать его стало тяжело до слез. Я не могу назвать его чтение артистическим, искусным и так далее, все эти эпитеты ничего не говорят о характере чтения. Голос поэта звучал несколько хрипло, крикливо, надрывно, и это как нельзя более резко подчеркивало каменные слова Хлопуши. Изумительно искренно, с невероятной силою прозвучало неоднократно и в разных тонах повторенное требование каторжника:
   Я хочу видеть этого человека!
   И великолепно был передан страх:
   Где он? Где? Неужель его нет?
   Даже не верилось, что этот маленький человек обладает такой огромной силой чувства, такой совершенной выразительностью. Читая, он побледнел до того, что даже уши стали серыми. Он размахивал руками не в ритм стихов, но это так и следовало, ритм их был неуловим, тяжесть каменных слов капризно разновесна. Казалось, что он мечет их, одно - под ноги себе, другое - далеко, третье - в чье-то ненавистное ему лицо. И вообще все: хриплый, надорванный голос, неверные жесты, качающийся корпус, тоской горящие глаза - все было таким, как и следовало быть всему в обстановке, окружавшей поэта в тот час.
   Совершенно изумительно прочитал он вопрос Пугачева, трижды повторенный:
   Вы с ума сошли?
   - громко и гневно, затем тише, но еще горячей:
   Вы с ума сошли?
   И наконец совсем тихо, задыхаясь в отчаянии:
   Вы с ума сошли?
   Кто сказал вам, что мы уничтожены?
   Неописуемо хорошо спросил он:
   Неужель под душой так же падаешь, как под ношею?
   И, после коротенькой паузы, вздохнул, безнадежно, прощально:
   Дорогие мои...
   Хор-рошие...
   Взволновал он меня до спазмы в горле, рыдать хотелось. Помнится, я не мог сказать ему никаких похвал, да он - думаю - и не нуждался в них.
   Я попросил его прочитать о собаке, у которой отняли и бросили в реку семерых щенят.
   - Если вы не устали...
   - Я не устаю от стихов, - сказал он и недоверчиво спросил:
   - А вам нравится о собаке?
   Я сказал ему, что, на мой взгляд, он первый в русской литературе так умело и с такой искренней любовью пишет о животных.
   - Да, я очень люблю всякое зверье, - молвил Есенин задумчиво и тихо, а на мой вопрос, знает ли он "Рай животных" Клоделя 6, не ответил, пощупал голову обеими руками и начал читать "Песнь о собаке". И когда произнес последние строки:
   Покатились глаза собачьи
   Золотыми звездами в снег -
   на его глазах тоже сверкнули слезы.
   После этих стихов невольно подумалось, что Сергей Есенин не столько человек, сколько орган, созданный природой исключительно для поэзии, для выражения неисчерпаемой "печали полей" *, любви ко всему живому в мире и милосердия, которое - более всего иного - заслужено человеком. И еще более ощутима стала ненужность Кусикова с гитарой, Дункан с ее пляской, ненужность скучнейшего бранденбургского города Берлина, ненужность всего, что окружало своеобразно талантливого и законченно русского поэта.
   * Слова С. Н. Сергеева-Ценского.
  
   А он как-то тревожно заскучал. Приласкав Дункан, как, вероятно, он ласкал рязанских девиц, похлопав ее по спине, он предложил поехать:
   - Куда-нибудь в шум, - сказал он.
   Решили: вечером ехать в Луна-парк.
   Когда одевались в прихожей, Дункан стала нежно целовать мужчин.
   - Очень хороши рошен, - растроганно говорила она. - Такой - ух! Не бывает...
   Есенин грубо разыграл сцену ревности, шлепнул ее ладонью по спине, закричал:
   - Не смей целовать чужих!
   Мне подумалось, что он сделал это лишь для того, чтоб назвать окружающих людей чужими.
  
   Безобразное великолепие Луна-парка оживило Есенина, он, посмеиваясь, бегал от одной диковины к другой, смотрел, как развлекаются почтенные немцы, стараясь попасть мячом в рот уродливой картонной маски, как упрямо они влезают по качающейся под ногами лестнице и тяжело падают на площадке, которая волнообразно вздымается. Было неисчислимо много столь же незатейливых развлечений, было много огней, и всюду усердно гремела честная немецкая музыка, которую можно было назвать "музыкой для толстых".
   - Настроили - много, а ведь ничего особенного не придумали, - сказал Есенин и сейчас же прибавил: - Я не хаю.
   Затем, наскоро, заговорил, что глагол "хаять" лучше, чем "порицать".
   - Короткие слова всегда лучше многосложных, - сказал он.
   Торопливость, с которой Есенин осматривал увеселения, была подозрительна и внушала мысль: человек хочет все видеть для того, чтоб поскорей забыть. Остановясь перед круглым киоском, в котором вертелось и гудело что-то пестрое, он спросил меня неожиданно и тоже торопливо:
   - Вы думаете, мои стихи - нужны? И вообще искусство, то есть поэзия - нужна?
   Вопрос был уместен как нельзя больше, - Луна-парк забавно живет и без Шиллера.
   Но ответа на свой вопрос Есенин не стал ждать, предложив:
   - Пойдемте вино пить.
   На огромной террасе ресторана, густо усаженной веселыми людями, он снова заскучал, стал рассеянным, капризным. Вино ему не понравилось:
   - Кислое и пахнет жженым пером. Спросите красного, французского.
   Но и красное он пил неохотно, как бы по обязанности. Минуты три сосредоточенно смотрел вдаль: там, высоко в воздухе, на фоне черных туч, шла женщина по канату, натянутому через пруд. Ее освещали бенгальским огнем, над нею и как будто вслед ей летели ракеты, угасая в тучах и отражаясь в воде пруда. Это было почти красиво, но Есенин пробормотал:
   - Всё хотят как страшнее. Впрочем, я люблю цирк. А - вы?
   Он не вызывал впечатления человека забалованного, рисующегося, нет, казалось, что он попал в это сомнительно веселое место по обязанности или "из приличия", как неверующие посещают церковь. Пришел и нетерпеливо ждет, скоро ли кончится служба, ничем не задевающая его души, служба чужому богу.
   <1926>
  

H. В. КРАНДИЕВСКАЯ-ТОЛСТАЯ

  
   СЕРГЕЙ ЕСЕНИН И АЙСЕДОРА ДУНКАН
  
   - У нас гости в столовой, - сказал Толстой, заглянув в мою комнату. - Клюев привел Есенина. Выйди, познакомься. Он занятный.
   Я вышла в столовую. Поэты пили чай. Клюев, в поддевке, с волосами, разделенными на пробор, с женскими плечами, благостный и сдобный, похож был на церковного старосту. Принимая от меня чашку с чаем, он помянул про великий пост. Отпихнул ветчину и масло. Чай пил "по-поповски", накрошив в него яблоко. Напившись, перевернул чашку, перекрестился на этюд Сарьяна и принялся читать нараспев вполне доброкачественные стихи. Временами, однако, чересчур фольклорное какое-нибудь словечко заставляло насторожиться. Озадачил меня также его мизинец с длинным, хорошо отполированным ногтем.
   Второй гость, похожий на подростка, скромно покашливал. В голубой косоворотке, миловидный, льняные волосы уложены бабочкой на лбу. С первого взгляда - фабричный паренек, мастеровой. Это и был Есенин.
   На столе стояли вербы. Есенин взял темно-красный прутик из вазы.
   - Что мышата на жердочке, - сказал он вдруг и улыбнулся.
   Мне понравилось, как он это сказал, понравился юмор, блеснувший в озорных глазах, и все в нем вдруг понравилось. Стало ясно, что за простоватой его внешностью светится что-то совсем не простое и не обычное.
   Крутя вербный прутик в руках, он прочел первое свое стихотворение, потом второе, потом третье. Он читал много в тот вечер. Мы были взволнованы стихами, и не знаю, как это случилось, но в благодарном порыве, прощаясь, я поцеловала его в лоб, прямо в льняную бабочку, ставшую вдруг такою же милою мне, как и все в его облике.
   В передней, по-мальчишески качая мою руку в последнем рукопожатии, Есенин сказал:
   - Я к вам опять приду. Ладно?
   - Приходите, - откликнулась я.
   Но больше он не пришел.
  
   Это было весной 1917 года 1, в Москве, и только через пять лет мы встретились снова, в Берлине, на тротуарах Курфюрстендама.
   На Есенине был смокинг, на затылке - цилиндр, в петлице - хризантема. И то, и другое, и третье, как будто бы безупречное, выглядело на нем по-маскарадному. Большая и великолепная Айседора Дункан, с театральным гримом на лице, шла рядом, волоча по асфальту парчовый подол.
   Ветер вздымал лиловато-красные волосы на ее голове. Люди шарахались в сторону.
   - Есенин! - окликнула я.
   Он не сразу узнал меня. Узнав, подбежал, схватил мою руку и крикнул:
   - Ух ты... Вот встреча! Сидора, смотри кто...
   - Qui est-ce? * - спросила Айседора. Она еле скользнула по мне сиреневыми глазами и остановила их на Никите, которого я вела за руку.
   * Кто это? (фр.)
  
   Долго, пристально, как бы с ужасом, смотрела она на моего пятилетнего сына, и постепенно расширенные атропином глаза ее ширились все больше, наливаясь слезами. - Сидора! - тормошил ее Есенин. - Сидора, что ты?
   - Oh, - простонала она наконец, не отрывая глаз от Никиты. - Oh, oh!.. - И опустилась на колени перед ним, прямо на тротуар.
   Перепуганный Никита волчонком глядел на нее. Я же поняла все. Я старалась поднять ее. Есенин помогал мне. Любопытные столпились вокруг. Айседора встала и, отстранив меня от Есенина, закрыв голову шарфом, пошла по улицам, не оборачиваясь, не видя перед собой никого, - фигура из трагедий Софокла. Есенин бежал за нею в своем глупом цилиндре, растерянный.
   - Сидора, - кричал он, - подожди! Сидора, что случилось?
   Никита горько плакал, уткнувшись в мои колени.
   Я знала трагедию Айседоры Дункан. Ее дети, мальчик и девочка, погибли в Париже, в автомобильной катастрофе, много лет тому назад.
   В дождливый день они ехали с гувернанткой в машине через Сену. Шофер затормозил на мосту, машину занесло на скользких торцах и перебросило через перила в реку. Никто не спасся.
   Мальчик был любимец Айседоры. Его портрет на знаменитой рекламе английского мыла Pears'a известен всему миру. Белокурый голый младенец улыбается, весь в мыльной пене. Говорили, что он похож на Никиту, но в какой мере он был похож на Никиту, знать могла одна Айседора. И она это узнала, бедная.
  
   В этот год Горький жил в Берлине.
   - Зовите меня на Есенина, - сказал он однажды, - интересует меня этот человек.
   Было решено устроить завтрак в пансионе Фишер, где мы снимали две большие меблированные комнаты. В угловой, с балконом на Курфюрстендам, накрыли длинный стол по диагонали. Приглашены были: Айседора Дункан, Есенин и Горький 2.
   Айседора пришла, обтекаемая многочисленными шарфами пепельных тонов, с огненным куском шифона, перекинутым через плечо, как знамя. В этот раз она была спокойна, казалась усталой. Грима было меньше, и увядающее лицо, полное женственной прелести, напоминало прежнюю Дункан.
   Три вещи беспокоили меня как хозяйку завтрака.
   Первое - это чтобы не выбежал из соседней комнаты Никита, запрятанный туда на целый день. Второе заключалось в том, что разговор у Есенина с Горьким, посаженными рядом, не налаживался. Я видела, Есенин робеет, как мальчик. Горький присматривается к нему. Третье беспокойство внушал хозяин завтрака, непредусмотрительно подливавший водку в стакан Айседоры (рюмок для этого напитка она не признавала). Следы этой хозяйской беспечности были налицо.
   - За русски революсс! - шумела Айседора, протягивая Алексею Максимовичу свой стакан. - Ecoutez *, Горки! Я будет тансоват seulement ** для русски революсс. C'est beau *** русски революсс!
   * Слушайте (фр.).
   ** Только (фр.).
   *** Это прекрасно (фр.).
  
   Алексей Максимович чокался и хмурился. Я видела, что ему не по себе. Поглаживая усы, он нагнулся ко мне и сказал тихо:
   - Эта пожилая барыня расхваливает революцию, как театрал - удачную премьеру. Это она - зря. - Помолчав, он добавил: - А глаза у барыни хороши. Талантливые глаза.
   Так шумно и сумбурно проходил завтрак. После кофе, встав из-за стола, Горький попросил Есенина прочесть последнее написанное им.
   Есенин читал хорошо, но, пожалуй, слишком стараясь, нажимая на педали, без внутреннего покоя. (Я с грустью вспоминала вечер в Москве, на Молчановке.) Горькому стихи понравились, я это видела. Они разговорились. Я глядела на них, стоящих в нише окна. Как они были непохожи! Один продвигался вперед, закаленный, уверенный в цели, другой шел как слепой, на ощупь, спотыкаясь,- растревоженный и неблагополучный.
   Позднее пришел поэт Кусиков, кабацкий человек в черкеске, с гитарой. Его никто не звал, но он, как тень, всюду следовал за Есениным в Берлине.
   Айседора пожелала танцевать. Она сбросила добрую половину шарфов своих, оставила два на груди, один на животе, красный накрутила на голую руку, как флаг, и, высоко вскидывая колени, запрокинув голову, побежала по комнате, в круг. Кусиков нащипывал на гитаре "Интернационал". Ударяя руками в воображаемый бубен, она кружилась по комнате, отяжелевшая, хмельная менада. Зрители жались по стенкам. Есенин опустил голову, словно был в чем-то виноват. Мне было тяжело. Я вспоминала ее вдохновенную пляску в Петербурге пятнадцать лет тому назад. Божественная Айседора! За что так мстило время этой гениальной и нелепой женщине?
  
   Этот день решено было закончить где-нибудь на свежем воздухе. Кто-то предложил Луна-парк. Говорили, что в Берлине он особенно хорош.
   Был воскресный вечер, и нарядная скука возглавляла процессию праздных, солидных людей на улицах города. Они выступали, бережно неся на себе, как знамя благополучия, свое Sonntagskleid *, свои новые, ни разу не бывавшие в употреблении зонтики и перчатки, солидные трости, сигары, сумки, мучительную, щегольскую обувь, воскресные котелки. Железные ставни были спущены на витрины магазинов, и от этого город казался просторнее и чище.
   Компания наша разделилась по машинам. Голова Айседоры лежала на плече у Есенина, пока шофер мчал нас по широкому Курфюрстендаму.
   - Mais dis-moi souka, dis-moi ster-r-rwa... ** - лепетала Айседора, ребячась, протягивая губы для поцелуя.
   * Воскресное платье (нем.).
   ** Скажи мне сука, скажи мне стерва (смесь фр. с русск.).
  
   - Любит, чтобы ругал ее по-русски, - не то объяснял, не то оправдывался Есенин, - нравится ей. И когда бью - нравится. Чудачка!
   - А вы бьете? - спросила я.
   - Она сама дерется, - засмеялся он уклончиво.
   - Как вы объясняетесь, не зная языка?
   - А вот так: моя - твоя, моя - твоя... - И он задвигал руками, как татарин на ярмарке. - Мы друг друга понимаем, правда, Сидора?
  
   За столиком в ресторане Луна-парка Айседора сидела усталая, с бокалом шампанского в руке, глядя поверх людских голов с таким брезгливым прищуром и царственной скукой, как смотрит австралийская пума из клетки на толпу надоевших зевак.
   Вокруг немецкие бюргеры пили свое законное воскресное пиво. Труба ресторанного джаза пронзительно-печально пела в вечернем небе. На деревянных скалах грохотали вагонетки, свергая визжащих людей в проверенные бездны. Есенин паясничал перед оптическим зеркалом вместе с Кусиковым. Зеркало то раздувало человека наподобие шара, то вытягивало унылым червем. Рядом грохотало знаменитое "железное море", вздымая волнообразно железные ленты, перекатывая через них железные лодки на колесах. Несомненно, бредовая фантазия какого-то мрачного мизантропа изобрела этот железный аттракцион, гордость Берлина! В другом углу сада бешено крутящийся щит, усеянный цветными лампочками, слепил глаза до боли в висках. Странный садизм лежал в основе большинства развлечений. Горькому они, видимо, не очень нравились. Его узнали в толпе, и любопытные ходили за ним, как за аттракционом. Он простился с нами и уехал домой.
  
   Вечеру этому не суждено было закончиться благополучно. Одушевление за нашим столиком падало, ресторан пустел. Айседора царственно скучала. Есенин был пьян, невесело, по-русски пьян, философствуя и скандаля. Что-то его задело и растеребило во встрече с Горьким.
   - А ну их к собачьей матери, умников! - отводил он душу, чокаясь с Кусиковым. - Пушкин что сказал? "Поэзия, прости господи, должна быть глуповата" 3. Она, брат, умных не любит! Пей, Сашка!
   Это был для меня новый Есенин. Я чувствовала за его хулиганским наскоком что-то привычно наигранное, за чем пряталась не то разобиженность, не то отчаянье. Было жаль его и хотелось скорей кончить этот не к добру затянувшийся вечер.
  
   Айседора и Есенин занимали две большие комнаты в отеле "Адлен" на Унтер ден Линден. Они жили широко, располагая, по-видимому, как раз тем количеством денег, какое дает возможность пренебрежительного к ним отношения. Дункан только что заложила свой дом в окрестностях Лондона и вела переговоры о продаже дома в Париже. Путешествие по Европе в пятиместном "бьюике", задуманное еще в Москве, совместно с Есениным, требовало денег, тем более что Айседору сопровождал секретарь-француз, а за Есениным увязался поэт Кусиков. Автомобиль был единственным способом передвижения, который признавала Дункан. Железнодорожный вагон вызывал в ней брезгливое содрогание; говорят, что она никогда не ездила в поездах.
   Айседора вообще была женщина со странностями. Несомненно умная, по-особенному, своеобразно, с претенциозным уклоном удивить, ошарашить собеседника. Эту черту словесного озорства я наблюдала позднее у другого ее соотечественника, блестящего Бернарда Шоу.
   Айседора, например, утверждала: "Большинство общественных бедствий оттого, что люди не умеют двигаться. Они делают много лишних и неверных движений".
   Мысли эти она развивала в форме забавных афоризмов, словно поддразнивая собеседника. Узнав, что я пишу, она усмехнулась недоверчиво:
   - Есть ли у вас любовник, по крайней мере? Чтобы писать стихи, нужен любовник.
   Отношение Дункан ко всему русскому было подозрительно восторженным. Порой казалось: пресыщенная, утомленная славой женщина не воспринимает ли и Россию, и революцию, и любовь Есенина, как злой аперитив, как огненную приправу к последнему блюду на жизненном пиру?
   Ей было лет сорок пять. Она была еще хороша, но в отношениях ее к Есенину уже чувствовалась трагическая алчность последнего чувства.
   Однажды ночью к нам ворвался Кусиков, попросил взаймы сто марок и сообщил, что Есенин сбежал от Айседоры.
   - Окопались в пансиончике на Уландштрассе, - сказал он весело, - Айседора не найдет. Тишина, уют. Выпиваем, стихи пишем. Вы смотрите не выдавайте нас.
   Но Айседора села в машину и объехала за три дня все пансионы Шарлотенбурга и Курфюрстендама. На четвертую ночь она ворвалась, как амазонка, с хлыстом в руке в тихий семейный пансион на Уландштрассе. Все спали. Только Есенин в пижаме, сидя за бутылкой пива в столовой, играл с Кусиковым в шашки. Вокруг них в темноте буфетов на кронштейнах, убранных кружевами, мирно сияли кофейники и сервизы, громоздились хрустали, вазочки и пивные кружки. Висели деревянные утки вниз головами. Солидно тикали часы. Тишина и уют, вместе с ароматом сигар и кофе, обволакивали это буржуазное немецкое гнездо, как надежная дымовая завеса, от бурь и непогод за окном. Но буря ворвалась и сюда в образе Айседоры. Увидя ее, Есенин молча попятился и скрылся в темном коридоре. Кусиков побежал будить хозяйку, а в столовой начался погром.
   Айседора носилась по комнатам в красном хитоне, как демон разрушения. Распахнув буфет, она вывалила на пол все, что было в нем. От ударов ее хлыста летели вазочки с кронштейнов, рушились полки с сервизами. Сорвались деревянные утки со стены, закачались, зазвенели хрустали на люстре. Айседора бушевала до тех пор, пока бить стало нечего. Тогда, перешагнув через груды черепков и осколков, она прошла в коридор и за гардеробом нашла Есенина.
   - Quittez ce bordel immediatement, - сказала она ему спокойно, - et suivez-moi *.
   * Покиньте немедленно этот бордель... и следуйте за мной (фр.).
  
   Есенин надел цилиндр, накинул пальто поверх пижамы и молча пошел за ней. Кусиков остался в залог и для подписания пансионного счета.
   Этот счет, присланный через два дня в отель Айседоре, был страшен. Было много шума и разговоров. Расплатясь, Айседора погрузила свое трудное хозяйство на два многосильных "мерседеса" и отбыла в Париж, через Кельн и Страсбург, чтобы в пути познакомить поэта с готикой знаменитых соборов.
   <1958>
  

ФРАНЦ ЭЛЛЕНС

  
   СЕРГЕЙ ЕСЕНИН И АЙСЕДОРА ДУНКАН
  
   Трагическая смерть Айседоры Дункан 1 после столь же трагической кончины Сергея Есенина, изощренную жестокость которой невозможно забыть, снова напомнила мне, в какой драматической атмосфере постоянно жила эта, на первый взгляд чудовищно парадоксальная, чета. Во всяком случае, именно это я увидел, именно такое впечатление я вынес за те несколько дней, которые выдалось мне провести в тесной близости с ними.
   В 1922 году 2, во время пребывания Есенина в Париже, я познакомился с этим странным молодым человеком, угадать в котором поэта можно было лишь после длительного наблюдения. Тривиальное определение "молодой человек" не подходит к нему. Вы видели изящную внешность, стройную фигуру, жизнерадостное выражение лица, живой взгляд, и казалось, что все это изобличает породу в самом аристократическом значении этого слова. Но под этим обликом и манерой держать себя тотчас обнаруживалась подлинная натура этого человека, та, что выразилась в "Исповеди хулигана". В резких жестах руки, в модуляциях голоса, временами доходящих до крика, распознавался табунщик, мальчик нецивилизованный, свободный, полный безотчетных влечений, которого с трех лет отпускали в степь. Он мне рассказывал, как однажды его дядя, вместе с которым он жил, сел верхом на лошадь, посадил и его тоже верхом на кобылу и пустил ее вскачь. Свою первую верховую прогулку поэт совершил галопом. Вцепившись в гриву лошади, он с честью выдержал испытание.
   В этом весь Есенин. Человек и поэт. Поэт, который поет:
   Русь моя, деревянная Русь!
   Я один твой певец и глашатай.
   Звериных стихов моих грусть
   Я кормил резедой и мятой 3.
   Есенина надо искать в самих его истоках, в корнях его родины. Когда я впервые увидел его, его элегантность в одежде и совершенная непринужденность в манере держать себя на какой-то миг ввели меня в заблуждение. Но его подлинный характер быстро раскрылся мне. Эта элегантность костюма, эта утонченная изысканность, которую он словно бы нарочно подчеркивал, были не более чем еще одной - и не самой интересной - ипостасью его характера, сила которого была неотделима от удивительной нежности. Будучи кровно связан с природой, он сочетал в себе здоровье и полноту природного бытия. Думается, можно сказать, что в равной степени подлинными были оба лика Есенина. Этот крестьянин был безукоризненным аристократом.
   Впрочем, он сам с удовольствием подчеркивал этот контраст, или, лучше сказать, единство. Он говорил, что пришел в этот мир
   ...целовать коров,
   Слушать сердцем овсяный хруст 4,
   и охотно хвастался в стихах, что ходит "в цилиндре и лакированных башмаках", но тотчас возвращался к своим валенкам и шапке, потому что
   ...живет в нем задор прежней вправки
   Деревенского озорника.
   Каждой корове с вывески мясной лавки
   Он кланяется издалека,
   И, встречаясь с извозчиками на площади,
   Вспоминая запах навоза с родных полей,
   Он готов нести хвост каждой лошади,
   Как венчального платья шлейф 5.
   Это было в то время, когда я вместе со своей женой переводил его стихи. Я видел его каждый день то в небольшом особняке Айседоры на улице Помп, то в отеле "Крийон", где супружеская чета спасалась от сложностей домашнего быта. Если в "Крийоне" Есенин производил впечатление человека светского, нисколько не выпадающего из той среды, которая казалась столь мало для него подходящей, то в будничной обстановке маленького особняка он представал передо мной в своем более естественном облике, и, во всяком случае, на мой взгляд, выглядел человеком более интересным и более располагающим к себе. Я имел также возможность с некоторым смущением наблюдать этот союз молодого русского поэта и уже клонившейся к закату танцовщицы, показавшийся мне сначала, как я уже говорил, почти чудовищным. Я думаю, что ни одна женщина на свете не понимала свою роль вдохновительницы более по-матерински, чем Айседора. Она увезла Есенина в Европу, она, дав ему возможность покинуть Россию, предложила ему жениться на ней. Это был поистине самоотверженный поступок, ибо он был чреват для нее жертвой и болью. У нее не было никаких иллюзий, она знала, что время тревожного счастья будет недолгим, что ей предстоит пережить драматические потрясения, что рано или поздно маленький дикарь, которого она хотела воспитать, снова станет самим собой и сбросит с себя, быть может, жестоко и грубо тот род любовной опеки, которой ей так хотелось его окружить. Айседора страстно любила юношу-поэта, и я понял, что эта любовь с самого начала была отчаянием.
   Мне вспоминается вечер, когда одновременно раскрылись и драма этих двух людей, и подлинный характер Есенина.
   Я пришел, когда они были еще за столом, и застал их в каком-то странном и мрачном расположении духа. Со мной едва поздоровались. Они были поглощены друг другом, как юные любовники, и нельзя было заметить, что они находятся в ссоре. Несколько мгновений спустя Айседора мне рассказала, что слуги отравляют им жизнь, что этим вечером здесь разыгрались отвратительные сцены, которые привели их в смятение. Поскольку его жена показала себя более раздраженной, чем обычно, и утратила то замечательное хладнокровие, то чувство меры, тот ритм, который был основой и ее искусства, и самой ее натуры, что по обыкновению так хорошо воздействовало на поэта, Есенин решил ее подпоить. Никаких дурных намерений у него не было. <...> Я все яснее читал на лице танцовщицы отчаяние, которое обычно она умела скрывать под спокойным и улыбающимся видом. Отчаяние выражалось также и в чисто физическом упадке ее сил.
   Внезапно Айседора снова подобралась и, сделав над собой усилие, пригласила нас пройти в ее студию - в тот огромный зал, где находилась эстрада и вдоль стен стояли диваны с подушками. Она попросила меня прочитать только что законченный мной французский перевод "Пугачева", строки которого - это и действующие лица, и толпы народа, ветер, земля и деревья. Я прочитал, хотя и неохотно, потому что боялся испортить своей робостью и неважной дикцией великолепную поэму, одновременно резкую и нежную. Айседора, очевидно, не была удовлетворена моей декламацией, потому что тотчас же обратилась к Есенину с просьбой прочитать поэму по-русски. Какой стыд для меня, когда я его услышал и увидел, как он читает! И я посмел прикоснуться к его поэзии! Есенин то неистовствовал, как буря, то шелестел, как молодая листва на заре. Это было словно раскрытие самих основ его поэтического темперамента. Никогда в жизни я не видел такой полной слиянности поэзии и ее творца. Эта декламация во всей полноте передавала его стиль: он пел свои стихи, он вещал их, выплевывал их, он то ревел, то мурлыкал со звериной силой и грацией, которые пронзали и околдовывали слушателя.
   В тот вечер я понял, что эти два столь несхожих человека не смогут расстаться без трагедии.
  
   * * *
   Алексей Толстой очень хорошо описал поэта: "Русый, кудреватый, голубоглазый, с задорным носом. Ему бы холщовую рубашку с красными латками, перепояску с медным гребешком и в семик пл

Другие авторы
  • Губер Борис Андреевич
  • Мандельштам Исай Бенедиктович
  • Толстой Николай Николаевич
  • Толстой Лев Николаевич, Бирюков Павел Иванович
  • Вольтер
  • Фольбаум Николай Александрович
  • Беньян Джон
  • Клюшников Иван Петрович
  • Снегирев Иван Михайлович
  • Никандров Николай Никандрович
  • Другие произведения
  • Лондон Джек - По ту сторону
  • Чехов Антон Павлович - Статьи, рецензии, заметки, "Врачебное дело в России". 1881 - 1902
  • Луначарский Анатолий Васильевич - Фурманов
  • Шевырев Степан Петрович - Шевырев С. П.: Биобиблиографическая справка
  • Крылов Виктор Александрович - B. А. Крылов, как писатель
  • Крылов Иван Андреевич - Духовные стихотворения
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - Нет и да
  • Екатерина Вторая - Разсказы
  • Тынянов Юрий Николаевич - Пушкин и Кюхельбекер
  • Страхов Николай Иванович - Плач Моды об изгнании модных и дорогих товаров, писанный сочинителем Переписки мод
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
    Просмотров: 257 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа