Главная » Книги

Михайлов Михаил Ларионович - Лондонские заметки, Страница 3

Михайлов Михаил Ларионович - Лондонские заметки


1 2 3 4

ность. Единственная архитектура, возможная в английском климате, это архитектура феодализма и средневековой веры: широкие башни, толстые стены, зубцы, подъемные мосты, или, пожалуй, высокие нефы, стрельчатые своды, теряющиеся в воздухе колокольни, одни словом - архитектура крепостей и церквей, Виндзора и Вестминстера. Но зодчество дворцов и храмов, легких сооружений, свойственных климату теплому и сухому, народу, привыкшему жить под открытым небом и греться лишь на солнце, такое зодчество, можно сказать,- совсем непозволительно англичанам. А между тем, за несколькими рассудительными исключениями, как, например, Penitentiary {Исправительный дом (англ.).}, Bedlam {Бедлам (англ.).}, Mint (монетный двор), даровая школа Christ church, новый приют для слепых и др., все их общественные и частные здания представляют неловко замаскированные подражания зданиям юга. Так, колонеум есть неуклюжая копия с Пантеона Агриппы; так, собор св. Павла почти скопирован с римского собора св. Петра, так что за ним остается разве одно достоинство - громадность и крепость постройки; да и это достоинство - наружное; внутри же он совершенно гол, в нем нет ни мраморных полов, ни статуй, ни позолоты, ни мозаик, ни фресков, ни расписных окон. Это - протестантский храм с наружностью католической церкви".
   Как ни громаден собор св. Павла теперь, он был еще громаднее до знаменитого лондонского пожара в 1666 году. С виду кажется, будто он простоял чуть не тысячелетие: так затемнила и зачернила его лондонская копоть. Лишь местами, как на большей части здешних зданий, сквозят обмытые дождем места, и издали серые стены и колонны представляются как будто покрытыми в некоторых частях снегом. На мой взгляд, эти просветы придают большую картинность массивным стенам св. Павла. Около этой громады довольно жалкий памятник королевы Анны, в короне и со скипетром в руках, кажется едва заметною кучкой. Тем не менее его непременно заметишь, как он ни жалок, потому что смотреть на собор можно только вблизи; нет такого пункта, откуда он виделся бы хоть сколько-нибудь сносно в целом. Хорошо еще, что он отгорожен от проезжей мостовой чугунной или железной решеткой, за которою помещалось, да едва ли не помещается и теперь кладбище; а то и того бы не увидать. Нижние этажи домов, окружающих площадь, все заняты магазинами, лавками, аукционами, пирожными и проч.; к площади сходятся, как к центру, многолюдные улицы, и вокруг собора постоянная езда и толкотня.
   Внутренность собора действительно очень пустынна и замечательна только громадностью размеров; но на отсутствие статуй нельзя пожаловаться. Если Виардо в отрывке, который я привел, разумеет статуи на алтарях, как в церквах католических, то он прав; но зато вокруг стен белеют разные фантастические и не фантастические изваяния - всё памятники разным знаменитостям, преимущественно морским и военным. Все они из белого мрамора и от пыли и копоти, лежащих на них, издали отливают как атлас. Трудно вообразить что-нибудь более безвкусное, топорное и бездарное: Венеры и Флоры нашего Летнего сада перед ними - перлы грации и художественности. Любопытнее всего то, что многие генералы, память которых увековечена тут, изображены совсем по-классически, "в голом одеянии", как выражался один губернский маляр. Тут какой-то воин, во всей откровенности Аполлона Бельведерского, сваливается с лошади, и богиня победы подает ему венок; в другом углу другой герой умирает сам в полной форме, но зато, умирая, опускается на руки обнаженной мужской фигуры, в которой художник хотел представить, разумеется, не банщика, как можно подумать с первого разу, а аллегорическое олицетворение доблести покойного, его valour. Даже почтенный лексикограф Самуил Джонсон - и тот выглядывает настоящим купидоном из-под классической тоги. Без аллегорических групп нет почти ни одного памятника: везде слава или победа с лавровыми венками, Британия в виде богини, британский лев. На одном памятнике Британия плачет над убитым героем, на другом показывает британским юношам, как на пример воинских доблестей, на геройского сына своего. Этим последним действием занимается она, между прочим, на монументе Нельсона. Имя трафальгарского героя - единственное имя, остающееся в памяти после обзора этих, чуть ли не сорока, памятников в честь разных славных героев на суше и на море. Да разве еще имя генерала сэра Джона Мура вспомнишь - не по его военным подвигам, а по знаменитой оде Вольфа на смерть его, без которой не обходится ни одна английская хрестоматия и которая всем известна и у нас по удачному переводу Козлова...
  
   Не бил барабан перед смутным полком,
   Когда мы вождя хоронили,
   И труп не с ружейным прощальным огнем
   Мы в недра земли опустили...
   и проч.
  
   В число генералов, адмиралов и прочих военных чинов, из мирной области гражданских дел, науки и искусства замешались, кажется, только трое: доктор Джонсон, Джошуа Рейнольдс да Джон Говард. И знаменитый живописец и великий филантроп изображены не так нескромно, как ученый грамматик: оба в одежде, по которой, однако ж, можно подумать, что Рейнольдс был ученым юристом, а Говард - римским сенатором.
   Едва успели вы приподнять тяжелую портьеру у входных дверей в собор, как перед вами является развязный джентльмен с предложением показать все достопримечательности. Опытный глаз его узнает сразу, что вы пришли в собор впервые и хотите осмотреть его. Сам он не пойдет провожать вас: его специальность не проглядеть ни одного любопытного у входа в собор и снабдить его за известное число шиллингов и сикс-пенсов билетами. Чтобы видеть в соборе решительно все, от маковки до подвала, надо пожертвовать с лишком три шиллинга. Куда бы вы ни шли в Лондон, шиллинг за обозрение обыкновенная цена; но это так только кажется, что шиллинг, а в сущности их набирается полтора, два и даже три, как в св. Павле. Как же это так? Обыкновенно, взявши с вас шиллинг, покажут они не все, а скажут, что требуется для дальнейшего осматривания приплатить еще шесть пенсов добавочных; очень часто и этого оказывается еще мало: вам говорят, что есть еще очень любопытные вещи,- вот, например, за этою дверью, но войти туда нельзя, не заплатив еще шести пенсов или шиллинга. Любопытный путешественник, разумеется, не постоит за такой ничтожной платой, идет за таинственную дверь и часто лишь для того, чтобы сказать другим, что туда ходить не стоит. Добавочные сикс-пенсы составят порядочную сумму, если захотеть непременно осматривать все в Лондоне; признаюсь, я пожалел трех шиллингов, осмотрев решительно все в св. Павле. В чем заключается это все, я постараюсь сказать как можно короче. Главное - в лестницах одна другой длиннее, одна другой утомительнее; лестницы узкие и широкие, каменные и деревянные, с высокими и низенькими ступеньками - всякие лестницы. Самая лучшая из всех этих лестниц - так называемая геометрическая; лучшая она потому, что по ней не нужно ни подниматься, ни опускаться. Ее показывают как первую в этом роде лестницу, выстроенную в Англии, и за это, разумеется, взимают несколько добавочных пенсов. Тут пенсы спасают по крайней мере от лазанья, тогда как во всех других случаях их число предполагает известное число ступенек, которые надо пройти; а ступеньки считаются тут не десятками, а сотнями. Вам, разумеется, и в голову не придет считать их - это удвоило бы усталость; но из маленькой книжонки, которую вы купили у входа в собор, можете узнать, что всех ступенек - 612. Первый отдых на этом длинном пути представляет библиотека, в которой, впрочем, смотреть вовсе нечего. Она помещяется в одной комнате, и путеводитель, отпирающий вам ее дверь, показывает тут преимущественно на портрет епископа, который правил лондонскою епархией во все время постройки собора. Портрет - как портрет, и епископ - как епископ. Видя, что тут нет ничего замечательного, вы идете дальше, опять-таки по лестницам, и достигаете до так называемой Whispering gallery, что можно перевести хоть "галереей шепота". Эта галерея огибает внутри купол в самом его основании. Она показалась мне гораздо любопытнее тем, что отсюда яснее всего представляется громадность размеров собора, нежели своею специальностью - шепотом. У маленькой дверки, отворяющейся на галерею, стоит старик для произведения акустических опытов и, не давая подойти к железной балюстраде и оглядеть купол, торопит вас обойти галерею вокруг и сесть на той стороне, прямо против входной двери, на диван, и приложить ухо к стене. Вы обходите, садитесь, прикладываете ухо, старик утыкается носом в стену около двери и начинает шептать, тогда как вам кажется, что он кричит: "The Whispering gallery is so constructed, that the least whisper is heard on the opposite side..." {"Галерея шепота так устроена, что малейший шепот слышен на противоположной стороне..." (англ.).} или что-то в этом роде, касающееся галереи и ее постройки.
   Гораздо интереснее внешняя, так называемая каменная галерея, с которой вы можете посмотреть на город, если он не совсем затоплен туманом. В тот день, как я лазил на собор, на мое счастье было яркое солнце и туман не так одолевал свет, как в остальные дни моего лондонского пребывания; но панорама, открывшаяся передо мной, все-таки была как будто задернута серою дымкой. Только ближайшие улицы да Темза со своими мостами проглядывали сквозь нее; дальше все гуще и серее вставал не то дым, не то туман, и из него черными иглами вырезывались только сотни башен и колоколен, которых так много в Лондоне и которые придают ему такой характеристический вид. Здесь, на каменной галерее св. Павла, я, кажется, больше, чем где-либо, досадовал на туманную атмосферу Лондона. Еще раз можно взглянуть сверху вниз с верхней галереи, которая называется Золотою. Она идет вокруг фонарика, на котором водружен крест. Но этою галереей не оканчивается еще восхождение для любознательного путешественника. Он входит в дверку фонарика, оставляет тут у сторожа свою шляпу, палку, пальто, если оно тяжело, и пускается в наиболее неудобную экскурсию. Приходится, с опасностью завязнуть, взбираться по крутой и неловкой лестнице между четырьмя железными устоями, о которые можно изорвать себе платье и ссадить руки. Взлезать тут можно только поодиночке. Добравшись до Золотой галереи, откуда Лондон представляется уже не городом почти, а старым, закоптелым планом города, я решил взобраться и под крест. В узком проходе между железными жердями мне пришлось подождать. Передо мной полез туда англичанин, осматривавший св. Павла, как и я, в первый раз. Я закинул голову и следил за ним глазами. Высунувшись по пояс на воздух под сквозную кровельку, над которою стоит крест, он осмотрелся вокруг; но едва ли что видел: ветер косматил и сбивал на глаза его длинные волосы. Поправить их было невозможно, потому что руками приходилось крепко держаться. Я ждал, что он станет тотчас же спускаться и даст мне пропуск; но англичанин стал изловчаться и пристраиваться на краешке фонарика, чтобы освободить одну руку. После немалых усилий это ему удалось. Он опустил руку в карман, вынул оттуда не то карандаш, не то ножик и принялся увековечивать свое имя на стенке, нисколько не смущаясь ветром, который не только поставил у него на голове овином все волосы, но грозил даже развязать и унести его галстух. Что за важность! Он, казалось, был совершенно счастлив, как Юпитер на Олимпе, державно взирающий с облачных высот на людской муравейник...
  
   Не seemed on Mount Olympus' top,
   Among the Gods, by Jupiter! and let drop
   His eyes from the empyreal clouds
  
  On mortal crowds.
  
   Мне, напротив, это блаженство казалось самоотвержением, и я едва высунул макушку из фонарика, как тотчас же и стал спускаться, боясь нажить себе насморк на холодном пронзительном ветру. Спрашивается, зачем я лазил? Этот же вопрос, казалось, выражал взглядом и почтительной улыбкой сторож, ожидавший меня с моей шляпой и с платяною щеткой в руках и с надеждой на три пенса в сердце.
   - Мало интересного, сэр? - заметил он, обмахивая с меня щеткою пыль.
   - Да, немного,- отвечал я.
   - А любопытствуют многие, сэр; даже дамы...
   - Будто уж и дамы?
   - Уверяю вас, сэр. Не дальше как на прошлой неделе одна молодая леди взбиралась.
   - Ну, и что же?
   - Ничего, сэр; благополучно... Thank you, sir; very much obliged {Благодарю вас, сэр, весьма обязан (англ.).},- добавил он, принимая от меня, вместо жданных трех, шесть пенсов.
   Спускаться с лестниц, как всякому известно, гораздо приятнее, чем подыматься на них; притом нечего уже останавливаться по дороге, смотреть интересные библиотеки, колокола и проч., и вы минут в пять можете очутиться из "царства туч", говоря поэтическим слогом, в подземном царстве - именно в склепе, где стоит великолепная мраморная гробница Веллингтона, с горящими по четырем ее углам, на высоких канделябрах, яркими газовыми рожками. Под сводами, рядом - не столь великолепная гробница Нельсона. Тут же в скромном уголке схоронен и зодчий св. Павла - Рен (Wren). Говоря о статуях собора, я забыл упомянуть о памятнике этого человека, как многие забывают и взглянуть на него, потому что он не обращает на себя внимания ни аллегорическими фигурами, ни затейливыми орнаментами. Это простая мраморная плита, на которой только написано имя да год смерти Рена и прибавлено: si monumentum requiris, circumspice! (ты ищешь монумента - погляди вокруг!)
   Невдалеке от св. Павла, близ Лондонского моста, есть и другой монумент, сочиненный тем же Реном, который вообще проектировал множество построек в Лондоне. Этот монумент так и слывет у лондонцев под названием монумента по преимуществу. Воздвигнут он в память большого лондонского пожара, что явствует не столько из надписей на нем, сколько из водруженной на верхушке весьма безобразной урны, с еще безобразнейшим в ней пламенем. И самая колонна, которая считается, между прочим, самою древнею, да, кроме того, и самою высокою из всех существующих колонн, не отличается вовсе красотою. Она и тяжела и неуклюжа. Охотники любоваться Лондоном сверху могут взобраться по лестницам внутри ее и на вершину колонны, но, побывав на куполе св. Павла, лазить на нее не стоит.
   Вообще памятники в Лондоне, которых насчитать можно немало, не стоят особенного внимания иностранца: у них нет никакой художественной цены, за исключением разве статуи Карла I на Чаринг-Кроссе, да и то работы не английской, а француза Лесюёра. Особенной неуклюжестью отличаются памятники Веллингтону, их, кажется, три (говорю: кажется, потому что их, пожалуй, и больше). Впрочем, художники, может быть, именно и хотели передать в своих изображениях эту неповоротливость, прямолинейность и бесстрастность знаменитого герцога, которая заслужила ему прозвище Iron duke (Железный герцог).
   От св. Павла, по ровным, прямым и красивым улицам, идущим вверх по Темзе, почти параллельно с нею, вы доходите, не уклоняясь в стороны, прямо к другому, столь же знаменитому в архитектурном и историческом отношениях памятнику Лондона, как и собор, воздвигнутый Реном,- к Вестминстерскому аббатству. Небольшая улица Ludgate hill выводит от площади св. Павла на Fleet-street, которая вдали заканчивается воротами Temple-bar, границею Сити в эту сторону. Отличительный характер как этой улицы, так и следующей за воротами - Странда - множество книжных лавок и журнальных контор. Тут и контора Понча, перед окнами которой вечно стоит толпа, забавляясь карикатурами на Луи-Наполеона. Но главное средоточие книжной торговли - узенький и довольно неопрятный переулок Paternoster-row, параллельный одной стороне площади св. Павла. Он почти весь занят лавками и печатным товаром, и тут же в одной из таверн сходятся обыкновенно лондонские книгопродавцы потолковать за стаканом эля о своих делах. На улице Ludgate помещается между прочим и администрация "Times"'a, стоящая по жизни и деятельности в ней нескольких министерств иного государства, соединенных вместе. Нигде книжные лавки не отличаются таким красивым видом, как в Англии. Англичанин не покупает книг без переплета или по крайней мере без прочной папки, и окна магазинов сияют позолотой и разноцветными корешками переплетов.
   Улица Странд (которую, скажу мимоходом, в одном из русских переводов Диккенса перевели "набережной") кончается у Трафальгарской площади, красивейшей из всех лондонских площадей, как думают англичане. Площадей в Лондоне вообще очень мало, все они очень тесны и застроены не совсем красивыми зданиями, а потому и нетрудно играть между ними первую роль. Но сравнительно с парижской площадью Согласия или с петербургской Исакиевской площадью - Trafalgar-square весьма жалка в художественном отношении. Посредине ее возвышается колонна в честь Нельсона. Массивная каменная терраса с двумя фонтанами, которыми так беден Лондон, ведет к приземистому зданию Национальной галереи, столь же скудной снаружи, как и внутри, хотя и украшенной, вследствие непонятной страсти англичан к классицизму, кирпичною колоннадой.
   Уж если непременно нужно подражать чему-нибудь, то за предметами для подражания англичанам нечего бы, кажется, ходить так далеко: у них под боком Вестминстерское аббатство, одно из прекраснейших произведений готического зодчества, полное гармонии и оригинальности в целом, несмотря на то, что оно строилось не сразу, не в один прием, а с остановками и изменениями в плане, как и большая часть средневековых зданий. С первого взгляда Вестминстер напоминает парижскую Notre-Dame; но, по-моему, он грандиознее и законченнее.
   Чтобы пройти от Трафальгарской к Вестминстерской площади, на которой стоит и громадное, оригинальное здание парламента,- решительно лучшее изо всего, что выстроили англичане,- надо миновать улицу Чаринг-Кросс, где в двух воротах конногвардейских казарм стоят конные часовые в красных мундирах, и Парламентскую улицу, неширокую и ничем не замечательную. Вестминстерская площадь, как все почти лондонские площади, занята прекрасным сквером; тут стоит памятник Каннингу.
   Узкий переулочек или, лучше сказать, коридор, образованный стенами аббатства со стороны здания парламента, ведет к маленькой двери в церковь. Едва отворив ее, вы очутитесь как на кладбище, которое кажется тем величественнее и тем более производит впечатление, что над ним не синеет небо, что эти могильные памятники не осенены деревьями. Вся внутренность церкви представляется одною большой могилой. От стен и полов веет холодом с сыростью; свет скудно проходит в стрельчатые окна сквозь расписные стекла. Вас даже не поразит здесь так неприятно, как под светлым сводом св. Павла, не только нехудожественность, но часто и просто безобразие многих памятников, которыми заняты все углы, все закоулки, все стены. Некоторые из них представляют целые мраморные сцены и лепятся по стене так высоко, что надо закидывать голову, чтобы рассмотреть их в подробности, да и это не всегда удается при сумраке, господствующем в церкви, и при мелкоте орнаментов и деталей. Потеря невелика, потому что чем огромнее памятники, чем затейливее их аллегории, тем менее известны вне Англии лица, памяти которых они посвящены, тем часто незначительнее они и в самой Англии.
   Почти у самого входа скромный угол с наиболее скромными памятниками посвящен людям, составляющим славу и честь английской литературы, и здесь поневоле застоишься больше, чем перед пышными аллегориями, старающимися обратить внимание зрителя на малоизвестные или часто и вовсе не замечательные ничем, кроме рода или богатства, имена. Скромный уголок называется углом поэтов, poet's corner. Надписи на памятниках воскрешают перед вами всю богатую историю английской литературы, и тем чувствительнее здесь недостаток двух-трех имен, хоть бы, например, Байрона и Вальтера Скотта. Но зато сколько других имен, и каких имен! Бен Джонсон, Чосер, Спенсер, Шекспир, Мильтон, Грей, Ботлер, Конгрев, Драйден, Поп, Аддисон, Оливер Гольдсмит, Томсон, Шеридан... Мильтону посвящен едва ли не скромнейший памятник. Это простая мраморная доска почти у самого входа. Памятник Шекспира и достойнее великого поэта и художественнее. Не оттого ли так плохи большею частью английские монументы, что художникам в них вдохновляться-то было нечем? Неподалеку от Шекспира и великий поклонник его Давид Гаррик, так полно воспроизводивший на сцене созданные поэтом лица. Неизвестно, почему в число литературных знаменитостей замешался человек, отличавшийся только своей долгой жизнью и не оставивший по себе никакой иной памяти в мире: в этом же углу аббатства лежит некто Томас Парр, который прожил на белом свете с лишком полтораста лет и видел десять царствований в Англии.
   Перечислять имена военных и государственных людей Англии, допущенных в этот национальный пантеон, было бы трудом большим и неблагодарным; надо самому пройтись по этому великолепному кладбищу и пожалеть, что не везде память людей, оказавших истинно важные услуги родине, ценится с таким благоговением, как в Англии. Нельзя, однако ж, не припомнить некоторых имен, которые сами собою подвертываются под перо, когда говоришь о Вестминстере. Воинов здесь, может быть, и больше, чем в св. Павле, но из них не удерживается в памяти ни одного имени. Зато из числа государственных людей как не назвать лордов Стенгопа и Мансфильда (памятник последнего - произведение Флаксмана), Питта и Фокса, Каннинга, графа Чатама, отца Питта?.. Не скоро посреди этих бесчисленных мавзолеев отыскиваешь памятники людей, дорогих столько же Англии, сколько и всему просвещенному миру; но зато, отыскавши их, с большим благоговением останавливаешься перед ними. В Вестминстере схоронены: химик Гомфри Дэви, Джемс Ватт, наконец Ньютон, которому, как и Шекспиру, поставлена очень удачная статуя.
   Все эти памятники посетитель Вестминстера может осматривать и, если хочет, изучать - безданно-беспошлинно, если в церкви не совершается в то время богослужения; но не ими одними ограничиваются достопримечательности аббатства. Чтобы видеть остальные, надо вынимать кошелек и отсчитывать шиллинги и сикс-пенсы. Длиннополый причетчик, получив по таксе что следует, поведет вас в древнейшую часть здания, сохранившуюся в первоначальном виде, именно в капеллу основателя аббатства, Эдуарда-Исповедника, и примется официальным голосом и слогом рассказывать вам и историю и назначение каждого предмета.
   Посреди капеллы стоит гробница Эдуарда. Она была когда-то пышно изукрашена. На обнаженных и дряхлых стенах ее до сих пор заметны следы дорогой мозаики из финифти и ценных каменьев. Такой мозаикой была покрыта вся гробница, и один материал, назависимо от искусной работы, ценился в пятьдесят тысяч фунтов стерлингов. Политические и религиозные революции не пощадили ее. Кроме гробницы Эдуарда, в капелле немало и еще гробниц, небогатых и жалких. Они размещены вкруг могилы Исповедника. Тут лежат - жена его Эдифь, Генрихи IV и V, Эдуарды I и III со своими женами и Ричард II с женой своей Анной. Тут же чичероне покажет вам и кожаный щит Генриха V и шпагу Эдуарда I, которой и вдвоем не поднимешь.
   Все это не так, разумеется, интересно для большинства посетителей Вестминстера, как кресла или троны, на которых венчают на царство британских королей и королев. Они также хранятся в капелле Эдуарда-Исповедника.
   В 1297 году Эдуард I привез из Шотландии очень замечательный камень. С виду он не представлял ничего особенного - камень как камень; но, по словам предания, он служил подушкой Иакову, когда тому снился известный символический сон. На этом камне с незапамятных времен короновались короли шотландские; со времени приезда камня в Лондон на нем стали короноваться и английские владыки. Его не оставили, однако ж, в первобытном виде: обделали в виде скамьи с треугольною спинкой и с довольно неуклюжими ручками. Другое такое кресло понадобилось сделать для Марии, жены Вильгельма III, и оно употребляется при короновании для королевы, если король женат. Что касается Виктории - она короновалась на подушке Иакова.
   Из других капелл аббатства (а всех их десять или двенадцать) самая обширная и самая пышная - капелла Генриха VII. К ней ведет лестница из черного мрамора и три позолоченные бронзовые двери тонкой искусной работы. Еще ценнее в художественном отношении самая гробница основателя капеллы, стоящая посредине. На гробнице изваяны Генрих с женою, лежащие рядом на похоронных подушках, с закрытыми глазами и с обращенным кверху лицом. Это один из памятников пребывания в Англии знаменитого флорентийского скульптора Пиетро Торриджиано, соперника Микель-Анджело. Кроме этого главного украшения, капелла стоит внимания и по множеству изящных небольших фигур на стенах, изображающих пророков, патриархов, святых мучеников и проч. В этой капелле происходит посвящение в кавалеры ордена Бани и вкруг стен идут в два ряда скамьи для членов этой церемонии. Над скамьями развешано разное древнее оружие и знамена с гербами и именами кавалеров ордена.
   Обойдя другие королевские могилы, путешественник уносит с собой в памяти преимущественно фигуры великой Елизаветы и Марии Стюарт. У каменной Елизаветы, с круглыми, как у птицы, глазами и с ястребиным носом, очень неприятная наружность.
  

IV

ОБЩЕСТВЕННАЯ И ДОМАШНЯЯ ЖИЗНЬ

  
   До сих пор я говорил только об улицах и об уличном движении Лондона; но едва ли есть другой такой город, где бы по этой внешней жизни можно было менее судить о характере жителей. Встречаясь с англичанином только на улице, вы заметите, разумеется, что он хлопотлив, деятелен, весь, по-видимому, поглощен денежными интересами, несообщителен и подчас даже очень груб; но очень ошибетесь, если одними этими качествами захотите определить вполне английский характер. Особенно бросятся они вам в глаза, если вы приехали в Лондон из Парижа. Несмотря на огромное торговое движение, в Париже вам почти не попадается на улицах этих постоянно озабоченных лиц, которые придают такой пасмурно-деловой вид каждому уголку Лондона; в Париже все, начиная с приглаженного и припомаженного денди на Итальянском бульваре и кончая неопрятным блузником в грязной и шумной rue Monmartre, как будто гуляют; в Лондоне даже у иностранца, будь это отчаянный парижский фланер, через два-три дня после приезда как будто вытягивается лицо и принимает деловое выражение. Несообщительность и грубость кажутся необходимым добавлением к этому неугомонному промышленному направлению. Зайдите в Париже в большой магазин или в маленькую лавку; купите и там и тут не больше как на франк, даже на несколько сантимов: купец так вежлив, так предупредителен, что становится даже совестно как-то. Подумаешь, вы оказали ему величайшую услугу. Англичанин, не моргнув глазом, отвечая лишь односложными словами и частицами, продаст вам на десятки гиней и фунтов и сконфузит вас совсем иным: глядя на него, вы подумаете, что он оказывает вам чуть ли не благодеяние, что меняет, с изрядным барышом, свой товар на ваши золотые портреты Виктории. Он, по-видимому, желает сказать вам своим бесстрастным, полным достоинства видом: "Без меня ведь тебе негде бы купить!", забывая о необходимом дополнении этой фразы со стороны покупщика: "А без меня тебе некому бы продать!" Правда, существуют и в Лондоне лавки с такими усердными зазывателями, как у нас на Щукином и Апраксиной дворах или в Париже на маленьких базарах; но в этих лавках нельзя ничего покупать, не рискуя быть обманутым. Озабоченные лица, окружающие вас на тротуаре Сити, не исчезают и в таких местах, где во всяком другом городе, даже в прокопченной табаком и филистерством Германии, кипит обыкновенно веселая, беззаботная жизнь. Такие места - трактиры, кофейные, гульбища. Но и в трактирах, за исключением разве приютов для пьяных весельчаков, и на гуляньях - царствует какая-то странная торжественность. Кажется, будто оживленный разговор и веселые лица считаются некстати в месте, где собрались для такого важного и серьезного дела, как еда или приличный моцион. После шумных и веселых парижских ресторанов меня неприятно поразили даже лучшие лондонские трактиры. Несколько дней сряду обедал я, например, в роскошных dining-rooms на Флит-стрите, у самого Temple-bar'a, и ни разу не видал там двух человек, обедающих вместе. Все ели в одиночку, и, казалось, ни у кого не было оттого аппетиту меньше, как у лошади, одиноко кушающей свой овес и свое сено в отдельном стойле. Может быть, с точки зрения гигиены так именно и надо насыщаться. Когда человек не занят ничем посторонним, он больше обратит внимания на настоящее дело,- это совершенно справедливо; и сидя одиноко над тарелкой густого, как помои, и огненного от перцу честерфильдского супу или супу из бычачьего хвоста, или, наконец, над куском ростбифа, можно лучше обдумать, сколько надо съесть того или другого, чтобы не обременить желудок. Конечно, последнее несчастие случается большею частию за обедами, где болтовня служит необходимою приправой каждого куска. Но что ни говорите, есть одиноко как-то больше под стать кошке, собаке, лошади; человеку же надо слишком много животности, чтобы углубляться, как в философическую книгу, в свой бифстекс и пудинг. Не думайте, что трактир даст вам понятие об английском обеде. Вы узнаете, какие блюда готовят английские повара, в каком порядке их подают; но подумаете, пожалуй, что англичанин за обедом никогда не улыбается, никогда не произносит ни слова. Это будет большой промах. Дело в том, что англичанина следует наблюдать дома, а никак не на улице, не в так называемых публичных местах. Даже общество, собирающееся в Argyle-Rooms на публичные балы, в характере парижского Mabile или бывших петербургских танцклассов, отличается чрезвычайною чинностью. Меня больше всего поразило тут большое количество почтенного вида джентльменов, в черных бальных одеждах, с большими звездами на груди. Отправляясь на бал, я предполагал встретить тут ад сумятицы и беспорядка; а встретил таких почтенных гостей.
   - Скажите, пожалуйста,- обратился я к одному русскому, бывшему со мной и больше меня знакомому с лондонскими нравами: - уж туда ли мы попали? Это не департамент ли какой? Это вот как будто директор, а это - начальник отделения; а уж это чуть ли не сам товарищ министра?
   - Успокойтесь,- отвечал мне мой спутник,- это всё лакеи. Гости же, как вы видите, одеты очень разнохарактерно и бесцеремонно.
   Но, признаюсь, и гости, неуклюже и торжественно отплясывавшие вальсы и польки, произвели на меня странный эффект. Мне все-таки казалось, что джентльмены со звездами тут начальники, а все танцоры - подчиненные, несколько стесненные присутствием начальства. Так все было вяло и натянуто.
   Немного больше одушевления и на Hay-Market, где что ни шаг - кофейная или устричная лавка и где часам к двенадцати ночи буквально нет прохода от пышных кринолин. Тут толпятся и на улице и в этих кофейных и устричных лавках не сотни, а, вероятно, тысячи дам всех наций и преимущественно, конечно, англичанок, самого недвусмысленного поведения. Самый кутеж как-то систематичен и холоден, и от этого вдвое противнее и безобразнее. Если же он переходит в разгул, то разгул этот немногим отличается от разгула в матросских кварталах, где не пройдешь вечером шага, не увидав отвратительной ссоры или драки, не услыхав площадной брани. Те же разбитые стекла, пущенные в голову бутылки и проч.
   Глядя на стены домов, чуть не сверху донизу заклеенные самыми разнообразными афишами, подумаешь, пожалуй, что театр и вообще разные так называемые зрелища играют очень важную роль в общественной лондонской жизни. В этом можно скоро разувериться. Что концерты и театры всегда полны, это очень понятно: их, сравнительно с громадной цифрой народонаселения, очень мало в Лондоне. Драматическая литература Англии лучше всего показывает, как мало у англичан сочувствия к театру. Пуританизм остановил его успехи, и никто о том не жалеет, потому что он пустил глубокие корни и вообще во всю жизнь, во все понятия англичан. Многие видят чрезвычайно отрадный факт в том, что в последнее время в Англии не сходит со сцены Шекспир. Да что же и играть больше, когда Шекспир почти единственный драматический писатель, существующий в Англии? И притом точно ли художественные соображения вызвали его опять на сцену? и точно ли так велико общее сочувствие к поставленному вновь на сцену Шекспиру, как об этом говорят? В Лондоне три миллиона жителей; два театра, на которых играют Шекспира, вовсе не велики даже для любой немецкой столицы; а между тем вы редко рискуете уйти от театральной кассы без билета, как это случается сплошь и рядом в Париже, где театры на каждом шагу и, по-видимому, всем бы должно быть место. Скажут, что Шекспир - писатель не для массы, а для избранных. Правда, опоздавши в театр Фельпса на представление "Ромео и Джульетты" и поместившись в задних рядах партера между публикой низшего разбора, я слышал такой же глупый смех над чудным монологом Ромео, где он сравнивает с небесными звездами глаза Джульетты, как и над клоуновскими выходками второстепенных лиц пьесы; но немного же, значит, в Лондоне и избранных! Как согласить это с тем безусловным почти благоговением к Шекспиру, которым мало-мальски порядочный англичанин проникается чуть не с детских лет? как объяснить бесчисленные его издания и вошедшие в общий оборот как пословицы - фразы, целые стихи его?
   Объяснение опять-таки в английском отвращении от общественной жизни в том смысле, как понимают ее французы. (Само собой разумеется, что я говорю не о политической жизни.) Недаром английский home {домашний очаг (англ.).} вдохновлял стольких поэтов, и не найдете вы во всей огромной стихотворной литературе англичан ни единой песенки во вкусе Беранже и Дезожье.
   Судя по наружности, с англичанином трудно сойтись, трудно проникнуть в его домашнюю жизнь, быть своим человеком в его семье. Это справедливо лишь наполовину. Вежливость, радушие и гостеприимство развиты здесь едва ли не более, чем где-нибудь, но чтобы упрочить за собою приязнь англичанина или, как вообще говорится, сойтись с ним, нужно сходство характеров и убеждений, единство нравственных интересов. Интимные отношения, которые так легко завязываются у нас и во Франции, теряют очень много цены в сравнении с такого же рода отношениями в Англии. У нас, например, очень легко сделаться чуть не ежедневным гостем в доме, узнать даже не одну семейную тайну и все-таки оставаться настолько чужим хозяину или хозяйке, чтобы не быть уверену, переходя за порог дома, что про вас тот или другая не сочинят какой-нибудь сплетни, или зло не насмеются над вами, или подчас даже не оклевещут вас. Спрашивается, что же сводит тут людей? И стоит ли это дикое гостеприимство, едва ли не худшее киргизского, тех восторженных похвал, которыми его обыкновенно осыпают? Не есть ли это просто неразвитие, безразличный взгляд на людские отношения, шаткость и неопределенность убеждений или совершенное их отсутствие? На руку, которую от души протягивает вам англичанин, можно смело опереться. За кого из своих "лучших друзей" положитесь вы дома? Как же не хвалить английской неподатливости на знакомства и дружбу? как же не уважать английского home?
   Семья, основания которой сильно пошатнуты во Франции и очень неопределенны или дики в остальной Европе, опирается в Англии на более здравые начала. Само собой разумеется, и здесь, как везде, дело не обходится без гнета ветхих предрассудков, застарелых условий и нелепой рутины; но гнет этот далеко не так тяжек, как в других странах. Семейное счастье - почти миф везде, кроме Англии, при тех формальностях, которые считаются до сих пор необходимыми для санкции отношений между мужчиной и женщиной. Англичане сумели поубавить много деспотизма из этих формальностей и хоть немного осмыслили их, за неимением силы и отваги совершенно отказаться от них. Идиллии, которыми кончается большая часть английских романов, взяты не из мира фантазии с целью обратить заблудшего современного человека к нравам золотого века; нет, это верные и по большей части даже вовсе неидеализированные картины действительности. Многие думают видеть чуть ли не такую же здравость семейных отношений, как в Англии, и в Германии; но едва ли стоит и возражать на это. Нигде женщина не играет такой жалкой роли, как у немцев, нигде деспотизм мужчины так презрительно не отталкивает женщины от участия в движении общества. Самая наружность женщин, их лица стали принимать от этого деспотизма оттенок какой-то жалкой беззащитности и выражение кретинизма. Непрактичность немцев сказалась и тут - в семейных, как и в политических их отношениях. Эманципируя человека так последовательно и так решительно в области чистой мысли от всяких стесняющих уз, в жизни они готовы, кажется, держаться до последней крайности даже за давно перержавевшие цепи, связывающие свободу их движения.
   Более здравые семейные отношения создали в Англии более серьезное образование женщины, чем где-либо. Оно дало разумный характер и браку, и домашней жизни, и воспитанию детей. Я не хочу этим сказать, как уже мог заметить читатель, что Англии в этом отношении нечего уже совершенствоваться. Напротив, и тут, как во всех почти сторонах жизни, ей следует еще отделаться от тысячи мелких и тем более тягостных деспотий и предрассудков; но нельзя не похвалить и того, что есть. Другие и до того не добились.
   Прочность семейной связи создала в Англии и домашний быт совершенно оригинальный, не похожий на домашний быт немца и француза. Нигде нет той замкнутости семейного круга, того домашнего порядка и комфорта. Эти черные кирпичные дома, ограждающие с обеих сторон улицу своими унылыми, можно сказать тюремными стенами, представляют внутри такой уют, что могут пленить самого отъявленного бездомника и дать ему понять цену семейной жизни.
   Кварталы и улицы, в которых, собственно, живут в Лондоне, то есть не торгуют, не занимаются ремеслами, отличаются от кварталов и улиц торговых, как шумный рынок от кладбища. Право, это сравнение ничуть не преувеличено. Оно непременно придет вам на ум, когда с большой проезжей улицы, хоть например с Оксфорд-стрита, вы уклонитесь в сторону и вступите в один из небольших и узких переулков, назначенных исключительно для домашнего комфорта, или к одному из скверов. Вас невольно поразит резкий переход от шума и гама толпы и грохота экипажей почти к совершенному безмолвию. Лишь изредка проедет карета, кабриолет; но не смеют греметь здесь ни омнибусы, ни тяжелые товарные фуры. Только ранним утром появляются зеленщики или продавцы дичи, да и те не оглашают спокойных улиц громким криком, а объявляют о своем приходе или умеренным, почти осторожным окликом, или звоном колокольчика, проведенного в кухню, в подвальном этаже дома. Ни одной лавки не помещается тут, даже с самыми необходимыми припасами. В булочную, в мелочную, в мясную лавку надо идти в смежную большую улицу, где уж зато и не живут, собственно говоря, а только торгуют, хлопочут и шумят. Лавкам в этих жилых улицах и поместиться негде; дома построены исключительно с хозяйственными удобствами. Нечего и говорить, как дороги и необходимы эти удобства для людей, живущих скромно и занятых кабинетными трудами. Комфорт, встречаемый здесь всюду, невольно наводит на сравнение с удобствами, представляемыми нашею столичной жизнью. Здесь вы видите, что все эти дома построены для удобства жильцов; у нас дома строятся исключительно для доставления доходов хозяевам, а о жильцах никому нет заботы. Магазин, лавка, трактир, кабак обыкновенно платят более за помещение, и потому у нас каждый домохозяин считает непременной обязанностью своей устроить в нижнем этаже своего дома лавки. И будь еще это на больших центральных улицах; а то нигде нет спасенья от кабаков и от трактиров. По ночам вас будят крики пьяных; днем вы, кроме этих криков, можете насладиться из вашего окна и целыми сценами драк и буйств. В Лондоне есть даже такие улицы, что запираются с обеих сторон железными решетками. Это уж роскошь, если хотите; но роскошь такая простая и недорогая, что и в ней я не вижу ничего дурного.
   Устройство английского дома, все особенности, отличающие его от континентальных домов, трудно, а иногда и почти невозможно понять из английских романов, которые читаются у нас так усердно. Диккенс или Теккерей пишут для англичан, и им нечего объяснять, что такое библиотека и parlour в английском доме и почему происходит там это постоянное движение по лестницам, up stairs и down stairs {наверх и вниз (англ.).}. Когда Гоголь говорит о лакейской у Плюшкина или у Собакевича, ему нечего много описывать ее: мы сразу сообразим, какова должна была быть эта лакейская и в какой части дома помещаться. Совсем иное дело, если б Гоголь писал для англичан, а не для русских. То, что я хочу рассказать об устройстве английских домов, может, за неимением других достоинств, пригодиться хоть в качестве комментария русским читателям английских романов и повестей.
   Прежде всего о наружном виде. Я уже сказал, что кирпичные стены английских домов похожи на тюремные. Они кончаются или, пожалуй, начинаются не в уровень с тротуаром, как большею частью у нас, а спускаются на полторы и на две сажени ниже уровня улицы и образуют по обеим сторонам ее рвы. Рвы эти непокрыты, и в них выходят окна нижнего, собственно подвального этажа; чтобы в туман или в сумерки прохожий не свалился в эти рвы с тротуара и не сломал себе шеи, они огорожены железными решетками. Тротуар соединяется с крыльцом дома узеньким мостиком из белой плиты, перекинутым через ров. Любители археологических параллелей находят, что нынешний английский дом есть не что иное, как средневековый замок, приуроченный к новым нравам. Крепостной ров, железный палисад, мост... мост даже подъемный можно бы сделать, если б новые владельцы замков держали так же много прислуги, как старые. У многих домов даже мостик отделен от тротуара железной решетчатой калиткой, запирающеюся на ночь на замок.
   Решетки иногда так высоки и с такими остриями наверху, что можно подумать, уж действительно не с оборонительною ли целью выкопан этот ров и воздвигнут этот палисад.
   Чтобы попасть в дом, стоит, кажется, только перейти мостик, взойти на две, на три ступеньки крыльца - и дело с концом. Не тут-то было. Извольте сначала ознакомиться с правилами, которые следует наблюдать, стуча у дверей. Звонки существуют здесь еще не везде, и часто вам придется стучать молотком. Молоток, собственно, вовсе не молоток, а просто тяжелая скоба, свободно висящая на двери. Шутники говорят, что это один из труднейших музыкальных инструментов. "Надо обладать тонким слухом,- утверждал один путешественник,- и опытной твердой рукой, чтобы не ввести в недоразумение обитателей дома и не навлечь потом на себя их насмешки. По мелодии молотка узнают обыкновенно, к какому состоянию принадлежит человек, явившийся к дверям. Почталион возвещает о себе двумя сильными, быстро следующими друг за другом ударами; постороннему гостю предписывается нежное, но уверенное trêmolo. Хозяева дома выделывают молотком более сильную дробь; а слуга, объявляющий о приезде своих господ, обязан, если он только понимает как следует дух своей должности, стучать в дверь, как перун. Напротив, торговцы, мясники, продавцы молока, зеленщики, булочники и т. п. вовсе не стучат, а дергают за боковой звонок, сообщающийся прямо с кухней. Как ни просты, по-видимому, эти правила, они оказываются довольно трудными в практическом применении. Чужестранцы решительного, закаленного временем и опытностью характера, думают обыкновенно, что лучше всего дадут о себе знать, если примутся барабанить молотком с энергией собственного достоинства. Они должны бывают горько разочаровываться. Человека решительного примут, пожалуй, за слугу; нерешительного - за нищего: держаться средины и тут, как везде, самое трудное дело. Путешественник должен благодарить всесовершенствующее время, что оно мало-помалу вытесняет эти средневековые молотки, сменяет их современным звонком и делает ненужным изучение всех помянутых приемов.
   Каждая дверь, выходящая на крыльцо, непременно снабжена в Лондоне ящиком для почталиона, чтобы ему не нужно было входить в комнату с письмами и газетами. Англичане постоянно франкируют свои письма, и это не отнимает понапрасну времени ни у разносчика писем, ни у получателя их, ни у прислуги. Говорят, во время всемирной выставки иностранцы, не приученные у себя дома к большим удобствам, преимущественно немцы, принимали эти ящики в дверях за почтовые и совали в них свои письма, адресованные куда-нибудь в Карлсруэ.
   Прямо с крыльца вы входите в прихожую, или в сени, с громким названием "hall" {вестибюль (англ.).}. Вам не нужно проходить грязными воротами, загроможденным двором или справляться у темной конурки дворника, как в Германии, во Франции и у нас. Особенно неприятны лестницы во Франции с неизбежными concierges {привратниками (франц.).} женского или мужского пола и с постоянным их шпионством. Каждая английская квартира есть, собственно, отдельный дом о двух, трех и даже четырех этажах, хотя бы у него было всего два окна на улицу. Каждый нанимающий такой дом погодно или пожизненно, как многие здесь делают, есть уже полный его хозяин, и настоящий владелец дома не отряжает для наблюдения за своею собственностью ни дворников, ни привратников. Дворники-то были бы уже совершенной нелепостью, потому что при английских домах, если это не джентльменские палаты, вовсе нет дворов. Кто держит лошадей и экипаж, держит их обыкновенно в смежном переулке, в особо устроенных для того конюшнях и сараях, куда проведены звонки из его квартиры. Значит, поэтому двора не нужно. Не нужно его и для накопления сору и помоев; для всего этого устроены водосточные трубы. Вода везде проведена в стены домов; стало быть нечего заводить и бочек и прочих украшений наших дворов. Итак, двор вещь совершенно излишняя для английского дома. Остается придумать помещение для топлива. Это уже не так трудно. В Англии топят не дровами, а каменным углем; а для угля надо не так много места. Проходя по тротуару, вы заметите круглые отверстия в его полотне, против крылец домов, прикрытые чугунными заслонками. Черная каменноугольная пыль вокруг этих отверстий показывает их назначение. Сюда накладывается прямо с тротуара каменный уголь в чулан, нарочно для того устроенный под каменным мостиком, ведущим к крыльцу. Заподряженный вами угольщик приезжает в известный срок и наполняет доверху ваш чулан. Пространство вымерено заранее, и вам нечего отряжать для поверки продавца и для приема товара лишнего человека. Все делается так просто и так хорошо. Из этих мелочей становится яснее всего, как стройно и удобно устроена частная жизнь в Англии, как ценится тут труд и время, которое недаром английская пословица называет деньгами.
   Английский hall есть в одно и то же время и сени и прихожая. Убранство его зависит, разумеется, от степени богатства хозяина; у кого есть средства, может наставить тут цветов, статуй. Но почти неизбежным украшением этой первой комнаты во всех домах служит чистая клеен

Другие авторы
  • Соловьев-Андреевич Евгений Андреевич
  • Покровский Михаил Николаевич
  • Плеханов Георгий Валентинович
  • Митрополит_Антоний
  • Ричардсон Сэмюэл
  • Катков Михаил Никифорович
  • Подъячев Семен Павлович
  • Дроздов Николай Георгиевич
  • Вахтангов Евгений Багратионович
  • Андрусон Леонид Иванович
  • Другие произведения
  • Юшкевич Семен Соломонович - Саша
  • Житков Борис Степанович - Черная махалка
  • Страхов Николай Николаевич - Письмо в редакцию "Московских Ведомостей"
  • Шелехов Григорий Иванович - Шелехов Г. И.: Биографическая справка
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - Тварь
  • Аверченко Аркадий Тимофеевич - Шалуны и ротозеи
  • Морозова Ксения Алексеевна - Краткая библиография
  • Шмелев Иван Сергеевич - Солнце мертвых
  • Мельников-Печерский Павел Иванович - Счисление раскольников
  • Михайлов Михаил Ларионович - Старые книги. Путешествие по старой русской библиотеке
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
    Просмотров: 271 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа