Главная » Книги

Тынянов Юрий Николаевич - Воспоминания о Тынянове, Страница 12

Тынянов Юрий Николаевич - Воспоминания о Тынянове


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

ии языка Петровской эпохи. Получилась повесть без героя, но с явным внутренним тяготением к нему - с "поисками героя". Так подготовлялось возвращение к жанру биографического романа, к жанру "Кюхли", но в новом историческом масштабе, в новом аспекте. Исторические повести без героя создали базу для новой художественной монографии, посвященной Пушкину.
  Характерно, что после "Восковой персоны" наступает некоторая пауза, заполненная переводами из Гейне ("Германия" и другие сатиры). Тынянов и раньше переводил Гейне, интересуясь им главным образом как поэтом "чистого слова", образы которого строятся не по признаку предметности и не по признаку эмоциональности; теперь Гейне для него мастер точной, сухой, лаконической речи. Если раньше Тынянов обращался к стихам для того, чтобы использовать ритм, интонацию и законы стиховой семантики, то теперь его интересует в стихе другое: теснота и сжатость синтаксиса, смысловая весомость каждого слова, точный расчет деталей и всего масштаба.
  В 1932 году был начат роман о Пушкине, подготовленный всем ходом научной историко-литературной работы Тынянова и органически вытекающий из статьи "Архаисты и Пушкин". Статья эта оказалась подлинным "резервуаром" для художественной энергии, направленной на постановку и освещение тех проблем, которые оставались за пределами научного метода. Из нее выросла вся историческая "трилогия" Тынянова. Если "Кюхлю" можно назвать художественной монографией, скрывающей в себе итог предварительного изучения документов и материалов; если "Смерть Вазир-Мухтара" следует назвать научным романом, содержащим новую концепцию и разгадку личности Грибоедова и его судьбы, то роман о Пушкине выглядит большим художественным "сочинением" - исторической хроникой, последовательно раскрывающей темные места пушкинской биографии. Тема личной и исторической судьбы развивается здесь постепенно, без особенного лирического нажима. Вместо взволнованной авторской речи, сливающейся с речью героя ("Еще ничего не было решено..."), - спокойное, сжатое и часто ироническое повествование; вместо преобладания героя над всеми другими персонажами - целая портретная галерея лиц с развитым диалогом драматического типа; вместо напряженного словесного обыгрывания деталей - широкий ввод бытовых подробностей, характеризующих людей и эпоху. Я бы даже сказал (хотя роман остался незаконченным), что если "Смерть Вазир-Мухтара" содержит все возможности для научной монографии о Грибоедове (а после "Кюхли" появилось несколько научных работ Тынянова о Кюхельбекере), то роман о Пушкине написан прямо с установкой на научные проблемы, на исследование. Отсюда некоторая тяжеловесность, происходящая от неуверенности в жанре и стиле. Иной раз кажется, что автор удерживает себя от соблазна или даже от внутренней потребности заговорить научным языком - сопоставить материал, выдвинуть гипотезу, вступить в полемику, привести всякого рода доказательства и пр. Так обстоит дело, например, с гипотезой о том, что "безыменной" северной любовью юного Пушкина была Е. А. Карамзина, жена писателя. Характерно, что гипотеза эта изложена в особой статье ("Безыменная любовь"), - и надо сказать, что для полного понимания третьей части романа (где Пушкин прощается с Карамзиной и едет в Крым) необходимо прочитать эту статью с анализом элегии "Погасло дневное светило". При сопоставлении со статьей эти главы романа кажутся более бедными, лишенными той научной остроты, которая есть в статье. И это не единственный случай.
  Роман о Грибоедове возник на основе художественного изобретательства и напряженного лиризма: биографический материал (письма, мемуары, документы и пр.) в нем почти не ощущается. Роман о Пушкине - совсем другое дело: лиризм в нем резко ослаблен или даже вовсе выключен, а за каждой сценой, за каждым персонажем стоит фактический материал, почерпнутый из богатейшей пушкинианы. Этот материал особым образом использован, особым образом повернут, освещен и скомбинирован, но его присутствие чувствуется всюду. Надо знать этот материал, чтобы в полной мере оценить новизну и оригинальность того, что говорит Тынянов и о детстве Пушкина, и о лицейском периоде, и о годах юности. Иначе говоря - перед нами скорее исследование, написанное в художественной форме, чем роман. Является даже мысль, что роман о Пушкине должен был привести к ряду научных работ или к целой научной книге о нем: появление статьи о "безыменной любви" в этом смысле очень симптоматично.
  Роман о Пушкине остался незаконченным - даже, в сущности, только начатым. Тяжелая болезнь, давно подтачивавшая организм Ю. Н. Тынянова, обрушилась на него в последние годы с особенной силой. Третью часть он заканчивал уже в Перми - прикованный к постели, лишенный книг и необходимых для такой работы условий. 20 декабря 1943 года он умер в Москве, в Кремлевской больнице.
  Он сделал много важного для русской литературы и науки - и не только для русской. Он сказал много нужного для культуры - для понимания истории и человека, для сознания тех людей, которые после войны будут строить новую человеческую жизнь.
  1944

    Б. Томашевский

    ДАРОВАНИЕ ЛИТЕРАТУРОВЕДА

  Я хотел сказать несколько слов о Юрии Николаевиче как о литературоведе. Обычное представление о работе Юрия Тынянова таково, что он начал работать как литературовед, а затем стал писателем в широком смысле этого слова.
  Это представление не совсем верно. В Юрии Николаевиче сливалось дарование литературоведа и дарование писателя на всех стадиях его работы. Тогда, когда публике он стал известен как литературовед, он, собственно говоря, был уже в известной степени сложившимся писателем. И тогда, когда уже имя его было известно главным образом как имя исторического романиста, он не переставал работать как литературовед. Надо сказать, что до последних дней жизни он планировал свою литературоведческую работу.
  Сейчас очень трудно подводить итоги огромной и весьма значительной работы Юрия Николаевича в области литературоведения, потому что не пришло еще время исторических итогов. Трудно сейчас отделить то, что приходится говорить о Юрии Николаевиче, от личных воспоминаний об ушедшем человеке. Трудно думать, что он от нас ушел.
  Я знал Юрия Николаевича тогда, когда им было уже проделано много, но известно было еще сравнительно немногое. Я встретился с ним в 1921 году - 23 года тому назад, когда вышла в свет его книжка "Достоевский и Гоголь". Эта книга сразу же обратила на себя внимание. Она написана в 1919 году, а напечатана была в 1921-м. Она обратила на себя внимание не только свежестью материала, не только своеобразной его трактовкой, но и какой-то молодой, смелой, иногда парадоксальной мыслью. Достаточно вспомнить последнюю фразу из этой книги: "Если пародией трагедии может быть комедия, то пародией комедии может быть трагедия". Это звучало парадоксально, свежо. Это прозвучало для нас каким-то призывом, независимо от того, соглашались мы с этим утверждением или нет.
  Знакомство наше с Тыняновым состоялось так: я напечатал рецензию на эту книгу в журнале, выходившем под редакцией К. Федина 1. И вот, помню, на одном собрании подходит ко мне молодой человек, жмет мне руку и благодарит за рецензию. Это был Тынянов. Вскоре я узнал, что Гоголь и Достоевский это не основная тема Тынянова, что у него сделано очень многое и очень значительное именно в той сфере, в какой и сохранилось главным образом имя Юрия Николаевича как литературоведа. Это относится к основной части его книги "Архаисты и новаторы", которая вышла в 1929 году, а была подготовлена в 1928-м. Основные элементы этой книги создавались на протяжении 9 лет, но материал был готов раньше. Книга эта не отразила вполне всего богатства мысли Тынянова. Тот, кто общался с ним и помнит его не только остроумный, но просто умный, живой, темпераментный разговор, знает, насколько богата была мысль Юрия Николаевича. Я помню долгие наши беседы в коридоре третьего этажа Гослитиздата. Эти разговоры вращались вокруг тем литературного процесса, вокруг проблем литературы, вокруг связи прошлого и настоящего. По правде сказать, я не знал более блестящего собеседника, чем Тынянов.
  1 "Книга и революция", 1921, No 1. 225
  "Архаисты и новаторы" - это книга, которая останется навсегда. Конечно, ничто в истории литературы не остается навсегда нетронутым. Наука никогда не претендует на вечность, в науку всегда вносятся новые поправки, новые концепции, но осмысление эпохи, которую изучал Юрий Николаевич, не сможет идти вперед помимо его концепции. Эта наука может развиваться только в направлении усвоения, продолжения и исправления концепции Юрия Николаевича. Она стала отправной точкой для всех занимающихся данной проблемой. Точка зрения Юрия Николаевича, парадоксальная по тому времени, теперь вполне усвоена нашей историко-литературной мыслью. Это проблема борьбы архаистов с новаторами в начале XIX века. А концепция Юрия Николаевича охватывает период гораздо больший - начиная с XVIII века. Эта концепция стала теперь настолько общепринятой, что многие даже не знают, откуда она идет, настолько она стала естественной и последовательной. А в то время, когда писал Юрий Николаевич, эти идеи проводились не так легко, они проникали с большим сопротивлением, встречали большую борьбу, потому что они были свежи, новы, смелы и казались парадоксальными.
  Характерной чертой этой книги является то, что в ней анализ исторических отношений никогда не отрывался от общих исторических и историко-литературных проблем. Для Юрия Николаевича решение вопроса о Шишкове, Катенине, Грибоедове, Кюхельбекере и Пушкине не было просто написанной историей. Он проверял это на опыте сегодняшнего дня в такой же мере, как и на опыте прошлого. Очень характерно, что эти наши разговоры в коридоре Гослитиздата вращались в основном вокруг исторического процесса литературы, вокруг самой природы литературы. Это касалось диалектического развития литературы.
  Интересны термины, которые употребляет Юрий Николаевич в своей книге. Это был трудный язык, но он полон очень характерными специфическими терминами, которые заполняются большим и глубоким содержанием ("конструкция", "динамизм" и т. д.). Эти термины становятся формулами большой, стройной, продуманной концепции.
  К тому же времени, когда писались "Архаисты и новаторы", относится книга "Проблема стихотворного языка". Как правильно сказал Шкловский, эта книга не прочтена как следует до сих пор. Эта книга, в противоположность книге "Архаисты и новаторы", еще органически не воспринята русской наукой и во многих отношениях свежа до сегодняшнего дня. Задачи, поставленные Юрием Николаевичем, остаются очередными задачами сегодняшнего литературоведения. И любопытно, что все больше и больше, все чаще и чаще подходят именно сегодня к тем проблемам, которые выдвинуты и в какой-то мере разрешены Юрием Николаевичем еще в 1924 году, почти 20 лет тому назад. Это книга, которую надо изучать, которую надо усвоить, которую надо продолжить.
  К 1924-1927 годам относятся и статьи Тынянова, в которых в краткой, афористической форме Юрий Николаевич формулировал свои размышления о литературном процессе. Это очень трудные статьи. Они помещены в начале книги "Архаисты и новаторы". Они трудны потому, что за каждой фразой, за каждым абзацем кроется необычайное богатство материала. Это какой-то сгусток, если можно так выразиться, размышлений об истории литературы.
  К этому же времени относится и педагогическая деятельность Юрия Николаевича в стенах Института истории искусств. Эти афористические статьи отчасти связаны с тем курсом, который вел там Тынянов. Мы все помним особое отношение учащихся к курсу, который вел Юрий Николаевич. Он сумел создать вокруг себя энтузиазм, сумел создать почти школу. Не забудьте, что преподавательская деятельность Тынянова была сравнительно короткой. Когда он выступил в качестве романиста, он прекратил педагогическую деятельность. Тем не менее эта школа создалась, и представители ее и поныне работают в литературоведении.
  Историко-литературная концепция Тынянова создалась в ту эпоху, когда происходила борьба между новым и старым, когда история литературы довольно примитивно рассматривалась как некий придаток к биографии писателя, а самое произведение рассматривалось очень часто как простой документ этой биографии. Совершенно естественно, что среди молодежи того времени создалась очень резкая реакция против биографизма, который являлся одной из характерных черт старой школы, с которой так боролась новая школа. Можно было бы ожидать, что и Тынянов займет какую-то очень решительную и враждебную позицию в отношении биографизма. Действительно, с принципиальной стороны его книга полемична в отношении биографизма, но характерной чертой работы Тынянова было то, что, осмысливая этот процесс, процесс создания художественных произведений, Юрий Николаевич никогда не упускал из виду представления о человеке, о "делателе" художественных произведений. Несмотря на некоторую абстрактную и теоретическую оболочку его исторических работ, мы всегда видим живых людей за его историко-литературным анализом. В книге "Архаисты и новаторы" буквально встают перед нами портреты и Кюхельбекера и Катенина. В этом была личная способность Тынянова видеть людей, давать их психологические портреты. Это пронизывало все его существо не только как ученого, но и как человека. Мы все помним это умение портретно показать человека, уловить какую-то психологическую черту и дать ее в простом рассказе. В этом отношении устные рассказы Юрия Николаевича были всегда художественными рассказами. В очень скупой и краткой форме он мог дать живой портрет, иногда шаржированный, иногда очень подчеркнутый, но всегда верный и характерный. В этом связь историко-литературных работ Юрия Николаевича с его чисто литературными работами. В этом та черта, которая привела его в настоящую художественную литературу.
  Но есть и другой момент, который привел Юрия Николаевича если не от литературоведения к художественной литературе, то на путь параллельной работы в литературоведении и художественной литературе. Для него характерно живое осмысление художественного процесса, который не мыслился как некий удаленный в прошлое объект, как некая абстрактная мысль. Исторический процесс, исторический объект всегда был у Тынянова живым. Поэтому он не мыслился вне осмысления современной ему литературы. Это осмысление связи между историей литературы и литературой современной всегда присутствовало у Юрия Николаевича. В этом отношении очень характерен состав его книги "Архаисты и новаторы", и его деятельность в качестве писателя как бы продолжала это ощущение необходимой связи между историческим осмыслением литературы и участием в литературе сегодняшнего дня.
  Мне хотелось бы еще отметить одну черту Юрия Николаевича как историка литературы. Это его необычайный темперамент. Мы знаем, что он был, кроме того, настоящий полемист. Мы помним его фельетоны за подписью "Ван-Везен", где ярко сказался весь этот блеск его полемизма. Этот полемизм так интересен потому, что, может быть, никто больше, чем Юрий Николаевич, не чувствовал всю силу полемического удара. Чутье у него было чрезвычайное. Он знал, какой удар нанести и в какой мере он будет чувствителен.
  Когда Юрий Николаевич стал писать свои первые романы, он на некоторое время как бы отошел от литературоведения, то есть на страницах наших сборников и журналов почти перестали появляться его историко-литературные труды. Тем не менее он не переставал работать именно как историк литературы. Я говорю о той историко-литературной работе, которая по необходимости сопровождала его художественную работу. Мы знаем, что написать эти исторические романы можно было только в процессе упорного труда историка и историка литературы. Но я говорю не об этой параллельной работе, а о прямой историко-литературной работе. Достаточно вспомнить даты появления его работ.
  В 1934 году в "Литературном наследстве" появляется его крупная работа "Пушкин и Кюхельбекер". Это ряд этюдов по вопросу об отношении Пушкина к Кюхельбекеру.
  К 1939 году относятся этюды Юрия Николаевича, напечатанные также в "Литературном наследстве". Это этюд о путешествии Кюхельбекера по Западной Европе и "Декабрист и Бальзак". Параллельно появляются работы о лицейских стихах Пушкина и о "Путешествии в Арзрум". Проблемы, над которыми работал Тынянов в 1939 году, связаны с его более ранними работами. Достаточно сказать, что работа о "Путешествии в Арзрум", появившаяся сравнительно недавно, задумана еще на студенческой скамье и кое-что в ней является результатом студенческих работ. Работа над "Путешествием в Арзрум" была не только исследовательской, но и текстологической. Он проделал огромную работу над приведением в порядок, над публикацией всех рукописей, всех первых текстов "Путешествия в Арзрум" (я такой работы пи-кому не пожелаю!). Результат этой работы появился на страницах академического издания произведений Пушкина в 8-м томе. Мне пришлось как раз работать вместе с Юрием Николаевичем по выпуску в свет этого тома. Таким образом, мне более или менее близок процесс работы над "Путешествием в Арзрум". Несмотря на то что текст, казалось бы, прост и не представляет больших затруднений, тем не менее это одна из наиболее трудных проблем пушкинского текста. История этого текста представлялась долгое время совершенно неправильно, ибо была неясна связь между "путевыми записками" во время путешествия Пушкина в 1829 году и тем, что называется "Путешествие в Арзрум" и что является произведением, относящимся к 30-му году. Эту проблему вполне разрешил в своем издании Тынянов.
  Параллельно с этим мысль Тынянова работала над самим произведением. Результат этой работы отразился в его статье.
  Работа о Кюхельбекере - труд незаконченный. Я помню, что перед самой войной у Тынянова возникла мысль, которая так и не воплотилась по обстоятельствам времени,- относительно разработки лицейских материалов архива, касающихся Кюхельбекера. Юрий Николаевич с большим жаром отнесся к этой идее. У него был готов план разработки этих материалов, сделан целый ряд замечаний, намечены основные черты этой работы. Но все это осталось только в форме плана, который погиб вместе с жизнью Юрия Николаевича.
  Помимо этого сохранился еще целый ряд работ, готовых или приведенных в такой вид, что они могут появиться в печати, с которыми мы или знакомы, или скоро познакомимся.
  Таким образом, картина историко-литературных трудов последних лет жизни Юрия Николаевича в ближайшее время станет гораздо более ясной, чем то представление, которое мы имеем о ней сегодня.
  Для историко-литературных тем Тынянова характерно его тяготение к жанру оды. К оде он подходил особенно: он чувствовал оду гораздо более, чем кто-нибудь из его современников. Цитаты из од оживали у него, и это сказалось в его историко-литературных трудах. Мы помним то внимание, которое он уделял оде в книге "Архаисты и новаторы". В этом есть что-то характерное для его литературной позиции. Это - ощущение значительности литературы, но значительность не нужно понимать только как серьезность. Юрий Николаевич был очень доступен шутке в литературе. Мы знаем из того, что он напечатал, и из того, что еще не напечатано, какой мастер шутки он был. Но не в этом смысл - не в споре о серьезном и шутливом. Это ощущение значительности литературного труда пронизывало сознание Юрия Николаевича во всем, что он делал. Это ощущение пронизывало и его личное творчество. С этим сознанием значительности литературы он писал свои историко-литературные труды. С этим же сознанием значительности литературного труда он пришел к историческому роману.
  1944

    H. Степанов

    ЗАМЫСЛЫ И ПЛАНЫ

    1

  1922 год. Петербург пробуждается к жизни. Еще недавно на Марсовом поле была посажена картошка, а улицы Петроградской стороны - все эти Плуталова, Бармалеева, Гесслеровский - заросли травой, дома стояли пустые, с раскрытыми парадными и окнами без стекол.
  Но по-прежнему величественна молчаливая Исаакиевская площадь. На ней высится строгий мраморный собор, построенный Монферраном, похожий на римские католические соборы. На площадь выходят великолепные дома-дворцы: бывшее немецкое посольство, дом Мятлева, черный дом графа Зубова, в котором помещался первое время Государственный институт истории искусств. Только что открылись учебные курсы при институте - по отделениям словесных, театральных, изобразительных искусств и истории музыки. Широкая парадная лестница ведет на второй этаж. Здесь в небольших гостиных - аудитории, тесно заставленные старинной мягкой мебелью.
  Энтузиазм - слово, давно ставшее привычным, почти банальным. Однако именно оно прежде всего приходит в голову, когда вспоминаешь первые годы Института истории искусств. Профессора получали ничтожное вознаграждение. Среди них были известные ученые (я говорю только о словесном отделении) - В. Н. Перетц, Л. В. Щерба, молодые тогда В. М. Жирмунский, Б. М. Эйхенбаум, В. В. Виноградов, Л. П. Якубинский. И почтенные и молодые ученые были в равной мере увлечены своим делом. Они-то и составляли душу института, на их лекции "ломились" немногочисленные студенты. (На первом и втором курсах, занимавшихся вместе, было всего человек двадцать пять - тридцать.
  Юрию Николаевичу не было и тридцати лет, когда он стал профессором Института истории искусств. Я хорошо помню первое его появление на кафедре. Собственно, кафедры и не было. Студенты сидели не на скамейках и даже не на стульях, а в мягких креслах, на кокетливых пуфах, стоявших вокруг столика, предназначенного для профессора. Вдоль лепных потолков и плафонов тянулись черные, капающие трубы "буржуек". Лекции начинались в пять часов вечера, но Юрий Николаевич всегда немного опаздывал. Может быть, поэтому он входил особенно быстрой, энергичной походкой.
  В гостиной было холодно, мы сидели в пальто, но он, входя, неизменно сбрасывал шубу. На нем был синий костюм, ладно и красиво сидевший. В ту трудную пору, когда люди одевались небрежно и плохо, Тынянов казался даже несколько франтоватым. Густые, слегка вьющиеся волосы, умный, чуть иронический взгляд, вся манера держаться подкупали сочетанием артистичности с как бы нарочитой - из опасения, что он недостаточно академичен, - солидностью, искусственным холодком.
  В отличие от многих профессоров старшего поколения Юрий Николаевич избегал заученных формул, доктринерского тона. Это были не лекции, а блестящие импровизации. Он начинал сдержанно, но вскоре увлекался, и эта увлеченность мгновенно передавалась слушателям. Тынянов говорил об "архаистах" Катенине, Кюхельбекере с таким жаром, что казалось, он сам участвовал в их столкновениях. С восторгом он читал катенинскую балладу "Ольга", написанную "в пику" Жуковскому с его чувствительным переводом шиллеровской "Леноры":

    Так весь день она рыдала,

    Божий промысел кляла,

    Руки белые ломала,

    Черны волосы рвала...

  И тут же объяснял, что ритмическим рисунком этой баллады впоследствии воспользовался Пушкин в "Пире во время чумы" ("Ныне церковь опустела"), а в дальнейшем Блок. Катенинскую балладу "Убийца" он сравнивал со стихами Некрасова, восхищаясь непривычной "грубостью" Катенина, герой которого называет месяц "плешивым".
  Кюхельбекер, Дельвиг, Державин, Жуковский, Карамзин - эти имена загорались новым светом. Давно знакомое по школьным учебникам освобождалось от привычных формулировок, от скучных определений Саводника и Сиповского, которых мы изучали в школе. Но особенно воодушевлялся Юрий Николаевич, когда речь заходила о Пушкине. Он с наслаждением цитировал его почти целыми страницами, читая слегка нараспев, сдержанно, но далеко не бесстрастно. Мы особенно любили эти лекции о Пушкине. В коридоре раздавался звонок, возвещавший окончание лекции, но Юрий Николаевич не прерывал чтения. Со смущенной, милой улыбкой он уходил, лишь когда другой профессор появлялся на пороге.
  Юрий Николаевич был молод и привлекателен. Прекрасной формы лоб, вьющиеся каштановые волосы, живые, быстрые глаза, все время меняющие свое выражение, легкая, стремительная походка. Он был пламенно влюблен в Пушкина, чувствовал себя словно в его эпохе.
  Наши девушки - а на курсе были преимущественно девушки - были почти все влюблены в него. Они слушали Юрия Николаевича как зачарованные. Он смущался, принимал еще более строгий вид, говорил еще более сдержанно, застегивал свой пиджак на все пуговицы, хмурился. Это, однако, не помогало. После лекции аудитория пустела - все шли провожать Юрия Николаевича до трамвая, и следующий лектор должен был довольствоваться двумя-тремя слушателями, остававшимися по уговору, чтобы лекция не была сорвана.
  На первом курсе я был настолько наивен, что, не зная фонетики, взял у Тынянова тему о звукописи у Батюшкова. Ни с кем не посоветовавшись, я разграфил огромный лист бумаги (размером с афишу) и разнес по разным клеточкам буквы (именно буквы, а не звуки) великолепного стихотворения Батюшкова "Таврида", рокочущего звонкими сонорными звуками:

    Друг милый, ангел мой, сокроемся туда,

    Где волны кроткие Тавриду омывают!

  Надо было иметь очень много такта, человеческой доброты, чтобы скрыть улыбку и деликатно, не задевая моего самолюбия, указать на эту ошибку - вернее, элементарное невежество. (После этого я стал со всей энергией молодости изучать фонетику у такого выдающегося ее знатока, как С. И. Бернштейн.) Эта доброта, деликатность у Тынянова были незаметны, скрыты обычной сдержанностью, но они составляли внутренний нерв его натуры. Доброта эта неразрывно слита с широтой души, с внутренней значительностью.
  * * *
  В осенний вечер 1925 года - я был тогда на третьем курсе, - слегка взволнованный, я подходил впервые к дому Тынянова. Он жил на Греческом проспекте в типичном петербургском доме - четырехэтажном, желтом, лишенном каких-либо архитектурных украшений, с большим запущенным двором. Надо было пройти в подворотню и через двор на черную лестницу, подняться на второй этаж и постучаться у дверей, выходивших на кухню.
  Через коридор я прошел в кабинет, мучительно стесняясь намокших без калош ботинок. На квартире у Юрия Николаевича должен был собраться семинар, которым руководил он совместно с Б. М. Эйхенбаумом. Собирались по очереди: то у Тынянова, то у Эйхенбаума.
  Юрий Николаевич сидел в кресле в той же корректно-сдержанной позе, что и на занятиях в институте. У письменного стола, наклонясь немного вперед, отсвечивая тонким золотым пенсне, о чем-то говорил Эйхенбаум. Это, в сущности, не были обычные семинарские занятия, а скорее дружеская беседа о литературе и вопросах искусства. Обычно Юрий Николаевич, прослушав доклад, делился своими мыслями о закономерностях развития литературы, о значении традиции, об отталкивании от нее, о поисках нового, нередко смыкающихся с воскрешением старого. О "младших" жанрах, неканонизированных литературных явлениях, которые нередко становятся главными, помогают переосмыслить и заново открыть принципы литературы и искусства.
  В эти годы - 1926-1929 - я особенно часто встречался с Юрием Николаевичем. К этому времени он стал уже автором "Кюхли".
  Уже тогда проявились первые симптомы болезни.
  С этого времени кабинет стал главной цитаделью Юрия Николаевича. Он все реже и реже покидал его. Он не очень заботился об убранстве кабинета. Да, пожалуй, просто не замечал его. Плотно набитый книгами шкаф, книги, лежавшие стопками на столе и на стульях, свидетельствовали о его почти отшельнической жизни.
  Юрий Николаевич любил рассматривать портреты и гравюры деятелей николаевской эпохи. Он показал мне портрет графа Нессельроде, министра иностранных дел, одного из виновников смерти Грибоедова. "Карлик! Злобный карлик!" - повторял он, показывая портрет маленького, но необычайно важного человечка. По стенам кабинета были развешаны старые раскрашенные гравюры с изображением персидских воинов и шахов.
  Пытливо присматриваясь к знакомым, Юрий Николаевич запоминал их жесты, манеру разговора, походку, голос. Так, рисуя в "Смерти Вазир-Мухтара" Фаддея Булгарина, он придал ему черты одного из своих знакомых; я помню, как он изображал этого знакомого, складывающего на груди коротенькие ручки, нагибающего голову, замирая от беззвучного смеха. Он любил подолгу беседовать со старушками домработницами, расспрашивая об их житье-бытье. Особенно восхищался он их языком. Помнится, что как-то старуха домработница сказала о коляске - "звонкая, как колокол". Юрий Николаевич ввел это выражение в роман о Пушкине.
  Работал он неравномерно, порывами.
  Он мог неделями, даже месяцами ничего не писать, ходить по кабинету, читать, раскладывать пасьянсы - занятие, которое очень любил. Казалось, он меньше всего занят работой. Но это было ложное впечатление. Он делал многочисленные выписки, обдумывал характеры и наружность своих героев. Наконец наступал день, когда он садился за письменный стол, принимался писать - и больше ничто его уже не занимало.
  Работал он запоем, по восемь - десять часов в день, нередко и до поздней ночи (конечно, в те времена, когда болезнь еще не обессилила и не измучила его). Писал быстро, почти не отрываясь. Чаще всего он записывал первоначальный текст в больших блокнотах, потом многократно правил и переписывал своим красивым, разборчивым почерком. На следующий день или через несколько дней снова правил, перечитывал написанное, вписывая мелким почерком между строк, - получался снова черновик. Так он работал недели две подряд, отрешенный от всего мира, полностью увлеченный творчеством. А затем опять длительный перерыв, нередко вызванный болезнью, до нового прилива энергии.

    2

  Теперь я часто бывал на Греческом. Юрий Николаевич в это время заканчивал работу над романом "Смерть Вазир-Мухтара", готовил к печати книгу своих историко-литературных и критических статей "Архаисты и новаторы". Это была самая напряженная рабочая пора в его жизни. Но болезнь неумолимо наступала. Боли и недомогания все усиливались. В 1928 году Юрий Николаевич едет в Берлин для консультации с врачами. Поездка его оживила, принесла много новых впечатлений. Далеко не все они были радостны. Он попал в Германию в период возникновения фашизма. Уже тогда разглядел он в нем страшную опасность для будущего. Тынянов высоко ценил немецкую культуру, науку, хорошо знал немецкий язык. Он любил Шиллера, Гете, но в особенности Гейне, стихи которого переводил, в сущности, всю жизнь. Ирония Гейне, высмеивавшего тупоумную националистическую кичливость немецкой военщины и мещан, восхищала его. В свободные часы он всегда обращался к Гейне, перечитывая его стихи, переводя их или совершенствуя свои прежние переводы. Над "Германией" он работал особенно долго, без конца шлифуя и улучшая каждую строчку перевода. Это был его отклик на развертывающуюся борьбу против фашизма.
  Юрий Николаевич мастерски изображал в лицах смешные сцены, показывая знакомых или запомнившихся ему людей. Ираклий Андроников в этом отношении его ученик (кстати говоря, он в дружеской обстановке даже сейчас воспроизводит некоторые из рассказов Юрия Николаевича). Среди близких друзей и частых посетителей Тынянова было много людей тонкого остроумия - В. Б. Шкловский, Б. М. Эйхенбаум, Е. Л. Шварц, И. Л. Андроников.
  Много внимания уделял Юрий Николаевич кино. Еще в 1926 году по его сценарию была поставлена Козинцевым и Траубергом "Шинель". Это был выдающийся фильм. В нем выразительно, блестяще играл Акакия Акакиевича молодой артист Костричкин. Фильм "Поручик Киже" также имел большой успех. Юрию Николаевичу принадлежит сценарий фильма "СВД" ("Союз великого дела"), написанный в соавторстве, о восстании декабристов; он подготовил к экранизации свой роман "Смерть Вазир-Мухтара" (фильм из-за войны поставлен не был).
  Близость с этим новым киноискусством отразилась, мне кажется, и в художественной манере Тынянова. В его романах развитие действия идет не по внешней сюжетной линии, а путем смены эпизодов, сцен, лирических отступлений разной тональности - метод монтажа, примененный Эйзенштейном в "Броненосце "Потемкин". Недоговоренность внешнего сюжета возмещается подтекстом, контрастным принципом смены кадров, наплывами, крупными планами. Особенно важное значение приобретают деталь, жест, движение персонажа. Этот принцип вошел в структуру современного романа.
  Вот что писал Тынянов в своей блестящей работе "Об основах кино": "Смысловая соотносительность видимого мира дается его стилистическим преображением. Колоссальное значение при этом получает соотношение людей и вещей в кадре, соотношение людей между собою, целого и части - то, что принято называть "композицией кадра",- ракурс и перспектива, в которых они взяты и освещены". Эти принципы он перенес в свою прозу.
  Не случайно поэтому так высоко ценил Юрий Николаевич деятельность Эйзенштейна, а последний - Тынянова. "Сценарная", кинематографическая манера с особенной полнотой проявилась в "Смерти Вазир-Мухтара" и "Восковой персоне": в них "монтаж" кадров, крупные планы, вещные детали приобретали обобщающее, символическое значение. Сцепы и действующие лица выступают, как в панорамной съемке, выхваченные объективом. Напомним хотя бы сцену обеда у Греча ("Смерть Вазир-Мухтара"), в которой Пушкин, Грибоедов, Греч, Булгарин, Крылов проходят как перед объективом киноаппарата, раскрываясь в своих внешних проявлениях и, казалось бы, случайных репликах.
  Шкаф в кабинете Тынянова был тесно заставлен книгами о Петре Первом и его времени. Здесь были редкие книги - "Деяния Петра Великого" Голикова, "Анекдоты о Петре Великом" и много других. Юрий Николаевич собирался написать роман о Петре и Петровской эпохе. "Восковая персона" - лишь небольшая доля тех замыслов, которые он намеревался осуществить. Юрий Николаевич мечтал написать не о смерти, а о жизни и деятельности Петра. Собирал материалы, делал выписки, читал множество книг. Десятки блокнотов буквально испещрены набросками, планами, заготовками будущих произведений. Подчас не верится, что все это работа одного, тогда уже тяжело больного человека.

    3

  В литературе Тынянов был человек пристрастный. Он не скрывал своих симпатий. Не говоря уже о Пушкине, он был нежно влюблен в Кюхлю, друга Пушкина - Вильгельма Кюхельбекера, сосланного в Сибирь поэта-декабриста. Дельвиг, Катенин, Баратынский являлись его любимцами.
  Кюхля в его романе предстает перед нами в трогательной чистоте, детской доверчивости, донкихотском отношении к тем несчастьям и неудачам, которые так щедро на него сыплются. Он чудак. Но именно за эту чудаковатость, за эту чуждость корысти и сутолоке окружающего его быта любит его Тынянов.
  Юрию Николаевичу посчастливилось приобрести у антиквара-букиниста большое количество рукописей Кюхельбекера, легших в основу издания его произведений и отдельных публикаций. Особо порадовало Тынянова, когда он нашел в лицейских записях Кюхельбекера тщательно зачеркнутый список тайного кружка будущих декабристов, группировавшихся вокруг Бурцева.
  Юрий Николаевич отличался особой артистичностью, она сказывалась в его манере держаться, в жесте. Во время работы он постоянно чертил в блокнотах лица и фигуры, напоминающие героев его произведений. Чаще всего он рисовал головы стариков с мудрыми, проницательными глазами.
  Он любил веселье, гостей. Среди друзей он был особенно весел, внимателен, остроумен.
  Было как бы два Тынянова. Один очень вежливый, сдержанный, малоразговорчивый - это тогда, когда к нему приходили люди для него чуждые и в особенности малоприятные. В таких случаях он смотрел грустным, отсутствующим взглядом. Чем для него неприятнее был гость, чем больше раздражала беседа на банальные темы, тем вежливее, холоднее становился Юрий Николаевич.
  Другое дело, если приходил к нему приятный для него человек. Тогда начинались "шутки", показывание знакомых в лицах, смешные, забавные рассказы. Среди родных и друзей он преображался.
  Юрий Николаевич любил перечитывать забытые произведения старых писателей. Помню, с каким восторгом он читал вслух "Дух госпожи Жанлис" Лескова, "Русские лгуны" Писемского. Особенно любил он перечитывать Козьму Пруткова, в частности его "Военные афоризмы".

    4

  Когда писатель умирает в самом расцвете своего таланта, не успев осуществить свои замыслы, раскрыть то, что уже сложилось в его сознании, особое значение приобретают его произведения, начатые и неожиданно прерванные смертью.
  Сохранившиеся планы раскрывают не только лабораторию Тынянова, но и взлеты его мысли, показывающие, какого огромного писателя мы в нем потеряли.
  Вот список намеченного и неосуществленного собрания сочинений, относящийся к 5 июня 1932 года:
  1. "Кюхля".
  2. "Смерть Вазир-Мухтара".
  3. "Подпоручик Киже".
  4. "Восковая персона".
  5. "Ганнибалы".
  6. "Пушкин".
  7. "Малолетный Витушишников".
  8. "Граф Сардинский".
  9. Евдор.
  10. Капитан Шишков 2-й.
  11. Овернский мул.
  12. Бани Сандуновские.
  13. Пастушок Сифил.
  14. Иван Барков.
  15. Потери.
  Из этого перечня были написаны лишь "Кюхля", "Смерть Вазир-Мухтара", "Подпоручик Киже", "Восковая персона", "Малолетный Витушишников" и три первые части романа "Пушкин". Сохранились наброски, планы, подборки материалов к "Ганнибалам", "Овернскому мулу". Труднее судить о замысле произведений, которые лишь названы в списке.
  "Граф Сардинский" - это граф Д. И. Хвостов, член "Беседы любителей русского слова", самовлюбленный графоман, над которым потешались Пушкин и его друзья по "Арзамасу." Д. И. Хвостов купил титул "сардинского графа". Это фигура во многом комическая, однако своей преданностью литературе заслуживала известного уважения.
  Повесть "Капитан Шишков 2-й" посвящена Александру Ардальоновичу Шишкову - поэту, племяннику главы "Беседы" А. С. Шишкова. А. А. Шишков служил в гвардии, но в 1818 году был сослан в Грузию. Он был арестован в Тульчине по делу декабристов и заключен в Петропавловскую крепость, однако скоро освобожден. В 1827 году Шишков судился за эпиграмму "Когда мятежные народы...". В 1829 году снова предан суду за ссору с офицером и уволен с военной службы. Женился на красавице польке, которую похитил у родителей, и поселился в Твери. В 1832 году был убит на улице Черновым, с которым должен был драться на дуэли за оскорбление своей жены. Такова бурная жизнь Шишкова, которая своей необычайностью привлекла внимание Ю. Н. Тынянова, видимо предполагавшего создать повесть на основе этой яркой биографии. Шишков был дружен с Пушкиным, который познакомился с ним еще в лицее. После смерти друга Пушкин хлопотал за его жену и дочь, оставшихся без всяких средств, и добился издания сочинений А. Шишкова. Шишков - страстный последователь романтизма, переводчик Шиллера, Тика, Вернера и других немецких романтиков.
  "Бани Сандуновские" - это известные в Москве бани, построенные в начале XIX века актером С. Н. Сандуновым и его братом, юристом и драматургом, переводчиком шиллеровских "Разбойников". Сандуновы вынуждены были перебраться из Петербурга в Москву из-за назойливых ухаживаний графа Безбородки за женой С. Н. Сандунова, Лизанькой. В Москве они пользовались большим успехом и любовью у зрителей. Под конец жизни они вложили свои сбережения в постройку бань, известных и сейчас под названием "Сандуновских". Тынянов, вероятно, был заинтересован необычным вторжением "предпринимательства", неудачного и разорившего Сандуновых, в жизнь людей театра, искусства.
  Иван Барков - поэт и переводчик конца XVIII века, получивший известность своими скабрезными стихами, распространявшимися в списках.

    5

  Особо следует сказать об одном увлекательном замысле Тынянова. В его архиве сохранился "краткий план" - заявка сценария "Обезьяна и колокол" и глава из повести под этим же названием. В 30-м году Тынянов начал для "Ленфильма" работу над сценарием, который должен был ставить режиссер В. М. Петров. Сохранились машинопись и рукописная редакция "краткого плана" этого сценария. Возможно, что в делах "Ленфильма" где-нибудь затерялся и самый сценарий или его более подробное либретто. Одновременно со сценарием Тынянов начал и работу над повестью, успев написать только ее первую главку.
  Внимание писателя к этой теме привлекли многочисленные судебные процессы над животными. В средние века в Европе происходили суды над быками, свиньями, мышами, даже гусеницами, которые обвинялись в разных преступлениях против человеческого рода. На судах произносились обвинительные речи, во время следствия животные подвергались пыткам, и их мычание или молчание рассматривалось как признание в преступлениях. Подобные процессы происходили и на Руси в XVII веке. Внимание писателя привлек случай казни при Михаиле Федоровиче обезьяны, забежавшей в церковь и натворившей там беспорядки. Обезьяна была казнена по приказанию патриарха. Среди записей писателя есть и такая: "Вторая жена Алексея Михайловича была разбужена ночью звоном колокола на соседней колокольне. По ее жалобе колокольня была разрушена, а колокол бит кнутом и приговорен к ссылке в Сибирь, но потом колокол был помилован: ему приделаны железные уши, он повешен на нижнюю колокольню и в него запрещено звонить". Эти два эпизода и послужили основой сценария "Обезьяна и колокол". Сюжет об обезьяне, звонившей в колокол, сочетается в сценарии с темой преследуемых скоморохов.
  Многочисленные заметки Тынянова о судебных процессах, о скоморохах, о порядке выбора царской невесты дополняют скупые записи "краткого плана", свидетельствуя о том, как тщательно готовился писатель к новому произведению.
  Однако эти материалы отражали лишь внешнюю сторону замысла. "Обезьяна и колокол" должна была стать произведением о судьбах искусства. Гонения церковных властей на скоморохов, уничтожение этого древнего народного искусства, вызванное религиозным фанатизмом и суеверием, - вот основная идея сценария и повести. Именно в этом ее смысл. Вопреки этим гонениям, принимавшим самые жестокие и нелепые формы, "искусство не сдается", как говорил писатель, оно уходит от боярских верхов, от церковных блюстителей "святости" в народ и продолжает свою жизнь вопреки преследованиям и запретам.
  Повесть "Обезьяна и колокол" примыкает по своей художественной манере к таким повестям Тынянова, как "Восковая персона" и "Подпоручик Киже". В завершенной главе создан образ английского купца XVII века, напоминающий своей выразительностью портреты фламандских мастеров. Джильс Ли одновременно и холодный, расчетливый делец, и добродетельный семьянин, и ригорист кальвинистского толка, автор религиозной поэмы "Окончательная победа Христа на небесах и также и на земле над смертью и по смерти...".
  Приведу одно из сохранившихся от этого времени писем Юрия Николаевича ко мне из Каменец-Подольска, относящееся к июлю 1931 года. Это письмо очень наглядно характеризует принципы работы его над своими произведениями, тщательность, с какой он собирал материал для них. Кроме того, оно рисует и самого Юрия Николаевича, его деликатность, его эпистолярный слог.
  "Дорогой Николай Леонидович!
  Пишу из Каменец-Подольска, который оказался действительно чудесным городком. Живем на краю города, в зелени, а за нами река, а за рекой поля. Город горбатый, старый, еще туретчина видна. Жратвы много и сравнительно де

Другие авторы
  • Новиков Михаил Петрович
  • Жодейко А. Ф.
  • Щеголев Павел Елисеевич
  • Воронский Александр Константинович
  • Замакойс Эдуардо
  • Врангель Фердинанд Петрович
  • Вейсе Христиан Феликс
  • Рославлев Александр Степанович
  • Коневской Иван
  • Большаков Константин Аристархович
  • Другие произведения
  • Соловьев Николай Яковлевич - На пороге к делу
  • Развлечение-Издательство - Путешествие Пинкертона на тот свет
  • Куприн Александр Иванович - Сны
  • Соловьев Владимир Сергеевич - Три силы
  • Свенцицкий Валентин Павлович - Граждане неба. Моё путешествие к пустынникам Кавказских гор
  • Щепкина-Куперник Татьяна Львовна - Телеграмма
  • Лажечников Иван Иванович - Н. Н. Петрунина. Романы И. И. Лажечникова
  • Осоргин Михаил Андреевич - Сивцев Вражек
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - В парижском углу не скучно
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Римские элегии. Сочинение Гете. Перев. А. Струговщикова
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
    Просмотров: 409 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа