Главная » Книги

Тынянов Юрий Николаевич - Воспоминания о Тынянове, Страница 13

Тынянов Юрий Николаевич - Воспоминания о Тынянове


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

шева... Как Вы и что Вы?..
  У меня к Вам, как обыкновенно, дорогой Николай Леонидович, две большие просьбы: 1) загляните, пожалуйста, в энциклопедический словарь - слово "Индия", - когда и как англичане окончательно завоевали ее и что у них были (могли быть) за мысли в XVII веке (начало - середина) о ней. Торговали? Воевали? Сознаюсь в невежестве, но не помню этой музыки. 2) Если б Вы заглянули в "Русские народные картинки" Ровинского и выписали, что там об обезьянах, скоморохах (о них что-нибудь наугад, всего не нужно) и в особенности если что есть о церковном (на что вовсе не надеюсь), а вообще одну-две смешные вирши. Видел их лет десять назад и забыл. Но Вы, дорогой Николай Леонидович, не вздумайте терять времени. Просто колупните пальцем - и две-три выписки, не больше.
  Иду в "город" и тороплюсь...
  Столько поручений, что мне совестно смотреть на эту почтовую бумагу. Пишите, Николай Леонидович, обо всем. Что слышно в так называемой литературе?..
  Если "Русские народные картинки" трудно достать или времени нет - умоляю плюнуть".
  В этом письме речь идет о подборке материалов для повести "Обезьяна и колокол". Сведения об Индии и английском проникновении в нее нужны были для характеристики английского купца, торговавшего с Индией и привезшего оттуда в Московию обезьяну. "Русские народные картинки" Ровинского - издание старинных русских лубков, в которых имелись "вирши" скоморохов. Эти сведения лишь малая частица того большого материала, который собирал Юрий Николаевич для своей повести.

    6

  В перечне осуществленных и задуманных писателем произведений, относящемся к июню 1932 года, перед романом "Пушкин" стоит "Ганнибалы". История рода Ганнибалов рассматривалась Тыняновым первоначально как подступ к роману о Пушкине. В одной из черновых тетрадей, бухгалтерском гроссбухе, сохранился текст "Ганнибалов", вскоре оставленных Тыняновым для работы над "Пушкиным".
  "Ганнибалы" были начаты Тыняновым 5 июля 1932 года, согласно дате на первом листе гроссбуха.
  Летом 1933 года мы жили в Стругах Красных (около Пскова) на даче в 11/2-2 километрах друг от друга. Однако и это небольшое расстояние для Юрия Николаевича было непосильным. Лишь однажды удалось ему преодолеть эти два километра и навестить меня. Зато я бывал у него довольно часто. Оп хотел начать роман о Пушкине с описания Абиссинии и похищения Абрама турками у его отца бахарнегаша - местного князька.
  Он читал мне начало "Ганнибалов". Там говорилось о стареющем бахарнегаше, опасавшемся своих сыновей, которые не прочь были его свергнуть, о теплых ямах с водой, в которых плавал мальчик Абрам, о религиозных спорах. Мне хорошо запомнились эти чтения. И когда более чем через три десятка лет нашлось в бумагах Юрия Николаевича это начало "Ганнибалов", которое, как я думал, было давно потеряно, то сразу же вспомнились вечера в Стругах, ровные поля с невысокой колосящейся рожью...
  На одной из страниц гроссбуха перечислены книги об Абиссинии - в основном старинные, XVIII века, французские и немецкие. По ним был воссоздан колорит далекой африканской страны. Но образ престарелого бахарнегаша, бессильного и хитроумного в своей старости, создан был силой поэтического воображения. Тынянову всегда удавались портреты стариков - Державин, Растрелли, Ганнибал...
  Историю Ганнибалов Тынянов предполагал начать кратким лирическим вступлением "от автора", в котором говорится о роли "ганнибальства" в русской культуре, о слиянии в ней множества этнических и расовых "токов", о разноплеменной культуре народов России.
  Написав вступление 1 и первую главу (она напечатана в десятом номере журнала "Наука и жизнь" за 1964 год), Юрий Николаевич отказался от продолжения истории Ганнибалов. Это объяснялось прежде всего тем, что эта работа должна была отнять много времена и труда, а состояние здоровья заставляло его беречь свои силы. Возможно, конечно, что "Ганнибалы" не только отодвигали работу над основной задачей - созданием романа о Пушкине, но в какой-то степени оказались ненужными при непосредственном подходе к Пушкину, слишком загромождая "предысторией" биографию самого поэта. Но, отказавшись от подробной истории Ганнибалов, Тынянов сохранил в своем "Пушкине" самую тему "ганнибальства".
  1 Опубликовано Н. Л. Степановым в сб.: Юрий Тынянов. Писатель и ученый. М., 1966, с. 204-211. - Сост.
  Образ Пушкина раскрывается в романе через сложную, но отнюдь не случайную систему отражений эпохи, собирающихся в нем как в фокусе. История не менее важный герой этого романа, ибо образ Пушкина возникает из ее движения, из событий и примет времени.
  "Пушкину" Тынянова посвящено немало работ. Поэтому я не собираюсь останавливаться на всем круге вопросов, с ним связанных. Но мне хочется остановиться на одной стороне его, мало еще затронутой.
  В романе две линии, две стихии, из которых возникает образ Пушкина как их завершение и преодоление. Это - слияние "пушкинского" и "ганнибальского". "Пушкинское" и "ганнибальское" начала противостоят друг другу. В сфере их воздействия формируется внутренний облик и характер поэта.
  "Пушкинская" линия - это легкость, эфемерность, неопределенность. Таков сам Сергей Львович - отец поэта, таков и брат его Василий Львович - дядя, поэт. Пустодумы, люди легковесные и тщеславные, Пушкины лишены глубоких чувств и привязанностей. Сергей Львович - русский дворянин, капитан-поручик, но он называет себя гвардии майором, хотя лишь недолгое время служил в кригс-комиссариате. Он "тонко объяснялся по-французски", но "гнусавил, говоря по-русски". Дом Пушкиных "был наемный, случайный, и житье сразу же пошло временное". Так с первых же страниц романа возникает лейтмотив "шаткости", "легковесности" рода Пушкиных.
  "Пушкинскому" началу противопоставлена "ганнибальская" стихия, восходящая к африканским предкам матери поэта. Надежда Осиповна в романе - "прекрасная африканка", "внучка арапа". Ее отец Осип Абрамович Ганнибал, дядя Петр Абрамович - люди яростных страстей, могучего жизнелюбия, цельные и необузданные в своих желаниях. От них унаследовал Пушкин свой темперамент, свою пылкую жажду свободы, свою неукротимость.
  Дело, однако, не в темпераменте Пушкина. "Ганнибальство" для Тынянова - вопрос отношения к миру. Роман спорил с выдвинутой фашизмом человеконенавистнической расовой теорией.
  В романе это с особой яркостью и силой показано в сцене крестин Александра, когда среди Пушкиных неожиданно появляется старый "арап", дядюшка Петр Абрамович, пришедший взглянуть на внука. Одна из самых значительных глав романа посвящена смерти деда Пушкина - Осипа Абрамовича - в Михайловском. В этой сцене "ганнибальство" показано как накал страстей и тот широкий размах натуры, который противостоит мелочности; и "эфемерности" семьи Пушкиных. Перед смертью Осип Абрамович, лежавший "черною тушею", устраивает дикий разгул, призывает свой "блудный балет", заставляет нагишом плясать "первую плясунью" Машу, приказывает кормить коней пьяным овсом и отпустить их на волю. "Все наше, все Аннибалово! Отцовское, Петрово - прощай" - таковы последние слова старого "арапа". "Ганнибальство" - это "петровское начало", начало творческое, могучее, плодоносное, неукротимое. И Тынянов на всем протяжении романа показывает, как это "ганнибальское" начало проявляется в мальчике, а затем взрослом Пушкине. "Ганнибальство" понималось Тыняновым как продолжение "петровской" линии, как дерзкое нарушение покорности и законопослушания российского служилого дворянства, типическим представителем которого являлось семейство Пушкиных. Мотивы вольнолюбия, протеста, мятежного пробуждения личности в молодом Пушкине тесно связаны в романе с этой линией "ганнибальства".
  Не африканские гены важны для Тынянова, а те начала смелых преобразований, созидательной роли новой породы людей, чуждой сонной инерции боярской Руси, которые выдвигал Петр Первый для построения нового государства.
  В то же время тема "ганнибальства" являлась утверждением равноправия народов, входивших в Российское государство и совместно с русским народом осуществлявших его прогpecc, созидание его многонациональной культуры. Армяне, казахи, грузины, финны, киргизы, калмыки, башкиры, татары и многие другие народы и народности, входившие в состав России, в глазах Пушкина являлись полноправными ее членами, и именно Пушкин первым открыл и показал эту многонациональную общность и в то же время их самобытность.

    7

  У него были любимые эпохи - такие, как пушкинская, когда закладывались революционные идеи, которые определили освободительное движение XIX века. Глубоко интересовала Тынянова Петровская эпоха и русский XVIII век с его противоречиями.
  Предвидением будущего, широтой и весомостью привлекала Тынянова эпоха Великой французской революции, когда рождалась новая полоса истории. Еще в 1930 году он задумал пьесу о "последнем монтаньяре" (прозванном "Овернским мулом") - Жильбере Ромме и его русских друзьях - Павле Строганове и Воронихине.
  Среди рукописей писателя сохранилось либретто этой пьесы, называвшейся "Овернский мул, или Золотой напиток". Главный герой ее - воспитатель графа П. Строганова, якобинец Жильбер Ромм, который жил до революции в России. Он отмечен чертами сурового, последовательного республиканца. Под его влиянием находится и его воспитанник, юный Строганов. Действие пьесы начинается в России, в доме старого графа Строганова - вольтерьянца, чудака, вельможи и богача, владельца соляных промыслов и металлургических заводов на Урале. Окончив обучение, Павел Строганов отправляется в путешествие по России, на Очерский завод на Урале, а затем во Францию вместе с Жильбером Роммом. Они попадают во Францию во время революционных событий и активно участвуют в них как члены якобинского клуба "Друзей закона". Основное действие пьесы должно было развертываться на фоне событий французской революции. Намечался ряд эпизодов, в которых была показана деятельность Жильбера Ромма, навлекающая на него гонения и преследования. Пьеса кончалась возвращением Павла Строганова в Петербург.
  Помимо либретто Тынянов сделал наброски многих отдельных сцен и эпизодов. Здесь и Потемкин с графом Калиостро, и "Шкловская академия" (в городе Шклове) Зорича, и его фальшивые деньги, и поход на Версаль, и характеристика Теруань де Мерикур, и выписки из речей и статей Ромма, и описания женских мод в годы французской революции, и календарный конспект событий французской революции.
  Через двенадцать лет, во время Великой Отечественной войны, будучи уже тяжелобольным, Тынянов вновь вернулся к своему давнему замыслу и написал рассказ "Гражданин Очер".
  Один из вариантов рассказа (напечатан в альманахе "Прометей", 1966, No 1) начинается с размышления о биографиях людей и их непреложной связи с родиной: "Мы читаем биографии людей. Мы любим их читать. Существуют ненаписанные биографии мест. Места связаны с людьми. Это связь крепкая, нерушимая. Об этом лучше всех ученых написал Лермонтов. В "Дарах Терека" - открытие. Река - сорная, дикая, бурная - любит девушку. Лермонтов писал не о любви отвлеченной. Так, именно так любят родину - ее любят как живую". Этой любовью к родине, к своему народу, к его великому историческому прошлому проникнуто все творчество Тынянова.
  Тяжелобольной, почти лишенный возможности двигаться, Юрий Николаевич в 1941 году эвакуировался со своей семьей на Урал, в Пермь. Там, в огромной гостинице, "семиэтажке", густо заселенной эвакуированными ленинградцами, в небольшой комнатке, он лежал на гостиничной кровати. Кругом сновало множество народу. Одни приезжали с фронта, другие уезжали на фронт. Гостиница жила тревогами, надеждами, трагической калейдоскопичностью событий - всем, чем жила тогда вся страна.
  Несмотря на тяжелые страдания, Юрий Николаевич никогда не жаловался. Он старался облегчить жизнь своим близким. Он встречал приходивших к нему дружелюбной, приветливой улыбкой. По памяти восстановив историю молодого Строганова - участника французской революции, а впоследствии генерала, одного из полководцев русской армии, сражавшейся с Наполеоном в войну 1812 года, оп написал рассказ "Гражданин Очер". События Великой Отечественной войны делали память той войны, героизм русских воинов особенно близкими.
  Это был последний рассказ Ю. Н. Тынянова, его последний писательский подвиг.
  1965

    П. Г. Антокольский

    ЗНАНИЕ И ВЫМЫСЕЛ

  В самом начале 30-х годов мне, представителю Вахтанговского театра, посчастливилось быть у Тынянова, чтобы договориться о его будущей пьесе, уговорить его стать драматургом.
  Тынянов поделился своим замыслом. Он задумал пьесу из времен французской революции. Главным героем должен был быть русский человек, граф Строганов - "русский якобинец", как его называл Тынянов. Исторический материал об этом человеке Тынянов уже собрал. Эта фигура давала свежий и неожиданный ракурс на события бурной эпохи. Он задумал ряд пестрых и действенных сцен. Среди действующих лиц называл Марата, председателя революционного трибунала Фукье Тенвиля, артистку - попутчицу революции Теруань де Мерикур, множество других исторических и выдуманных им персонажей. Намечались драматические и комедийные сцены, которые могли бы стать находкой для театра. Но Юрий Николаевич оставил мысль о пьесе ради других своих планов. Много позже я прочел в книге "Ю. Н. Тынянов", изданной в серии "Жизнь замечательных людей" (1966) "Краткое объяснение" к пьесе "Овернский мул, или Золотой напиток", помеченное в рукописи 19 апреля 1930 г.
  В один из последних дней декабря 1939 года, в затемнен ном во время финской войны Ленинграде, Тынянов, уже тяжелобольной, читал сцены из незаконченной своей драмы с Кюхельбекере. Она во многом отличалась от романа. Не толь ко потому, что она - драма и, стало быть, драматичнее и более сгущена, нежели медлительное повествование на сотнях страниц. Не только потому, что Тынянов нашел новый материал о своем любимом герое.
  Новизна заключалась в том, как неожиданно и остро была оживлена и приближена история. Было бы грубым и неверным сказать, что в повествование об одном из русских поэтов, жившем за сто лет до нас, художник вложил черты антифашистского памфлета. Дело не так просто и не так плоско. Тынянов усматривал в далеком прошлом широко разветвленный заговор против русской радикальной молодежи. Заговор, возглавляемый бенкендорфами и дубельтами, стоил жизни и Пушкину, и Грибоедову, и Полежаеву, и многим другим, - среди них был и Кюхельбекер. Впоследствии его жертвой оказался и Лермонтов. Но заговор этот был значительно шире. Тынянов предполагал его зарождение еще в 1814 году, в дни Венского конгресса, предполагал наличие договоренности всех реакционных политиков эпохи во главе с Меттернихом и Александром Первым. Тынянов считал, что и гениальный французский математик Эварист Галуа был жертвой подло подстроенной дуэли после революции 1830 года. Галуа был такой же мишенью, как Лермонтов.
  История никогда не была для Тынянова "маскарадом идей", как это иногда случается в исторической романистике, когда в античных или иных декорациях действуют слегка загримированные современники автора. Тем не менее исторический роман в руках Тынянова - живое оружие в сегодняшней человеческой борьбе. Говоря о деятелях прошлого, он прежде всего помнил о нашей связи с ними, помнил о том, чем мы обязаны его героям. Вместо того чтобы переселить современников в страну мертвецов, он воскрешал мертвых и по мере сил приближал их к нам. Это лучший, если не единственно плодотворный, способ исторического искусства.
  Но самый показательный бой дан был Тыняновым на самом ответственном участке его работы: на романе-биографии Пушкина. Создание это - многотомный роман, с огромным числом действующих лиц - труд всей жизни Тынянова. Оно осталось, к несчастью, незаконченным. Но можно говорить не только о замысле, но и о том, как замысел воплощен. Два первых тома тыняновского романа охватили всю молодость Пушкина, целое двадцатилетие личной и народной жизни.
  Тынянов прослеживал развитие мальчика-отрока и юноши с беспримерной точностью. Здесь соединились знание и интуиция, документ и вымысел, скрупулезный анализ и смелая гипотеза.
  Тынянов рассказал о том, как из ребенка вырастает гений, с каким совершенством, дарованным самой природой, выпрямляется этот прекрасный юношеский ствол. Это он, Тынянов, а отнюдь не дедушка-арап, склонился над колыбелью в светлице Надежды Осиповны Пушкиной, урожденной Аннибал. А в колыбели лежал только что родившийся на свет смуглый младенец, в последние дни и часы восемнадцатого века. Это он, Тынянов, а не гувернеры и не мамки, был рядом со смуглым мальчиком во все дни его роста. Так убедительна сила художника слова!
  Но искусство писателя направлено в одну сторону: развитие одной мысли, главенствующей в романе. Тынянов показал рост человеческого самосознания и рядом - рост национального самосознания в человеке. Он показал, как исподволь, неожиданными незаметными толчками назревало в Пушкине сознание себя частицей народа. Показал также, что и как этому помогло, каким взрывом патриотического одушевления обозначился для мальчика двенадцатый год.
  Скупы страницы романа, посвященные двенадцатому году. Тынянову пришлось вступить в состязание с очень многим в нашей памяти. Перед ним стояла огромная тень толстовской эпопеи. Тынянов выдержал испытание с честью. Мы видим, как, тесно сгрудившись в коридорах лицея, шепчутся мальчики о потрясающих новостях; как каждый выбирает себе героя. Как долговязый Кюхля стал поклонником Барклая де Толли и потом разочаровался в нем, ошеломленный светскими слухами. Как впервые в мальчике Пушкине возникло непосредственное чувство огромной родины, как тесно связано это чувство с впечатлениями войны: "Мысль, что по этой дороге, которая, вероятно, ничем не отличалась от той, по которой он ехал с дядей Василием Львовичем, скакали чужие лошади, чужие нарядные всадники, тяготила его. Они узнавали теперь географию по этому движению. Россия оказалась полной городов, сел и деревень, названия которых они с удивлением читали в реляциях. Враг был уже около Смоленска". Война проходит в романе стороной. На этих страницах нет ее непосредственных участников.
  Зато показано бегство населения из занятой неприятелем Москвы; показана одна барская семья братьев Пушкиных - Сергея и Василия Львовичей. Тынянов с трогательным юмором угадал живые характеры чудаков, безденежных московских дворян в столкновении с жестокой и разорительной эвакуацией. Он угадал еще более важное: единственный человек из семьи, крепостная нянька Арина, вспомнила в те часы о мальчике, отрезанном от родных где-то далеко от Москвы, в Царском Селе.
  "Собиралась она, впрочем, безропотно, но, отъехав верст с двадцать, начала утирать глаза и даже слегка тихонько подвывать. ...На первой же остановке Арина исчезла. Хватились - и увидели: увязав в платочке сухари, она идет по дороге. Ее догнали и привели".
  Конечно, крепостную няньку никуда не отпустили. Конечно, весь этот эпизод выдуман Тыняновым. Для того чтобы заметить на осенней нижегородской дороге соскочившую с барского возка маленькую фигурку, увязавшую в платочек сухари и кинувшуюся куда-то, за многие сотни несчитанных верст, в Петербург - "Александра Сергеевича повидать", - для этого надо быть зорким художником и знатоком человеческого сердца. Этот дар Тынянова хочется назвать диккенсовским. Трогательное и смешное сплелось в один благословенный клубок, который называется жизнью. Она прихотлива и неразборчива, легко соединяет великое с малым, потрясает и смешит в одно и то же время. Это и есть правда.
  Роман Тынянова остался недописанным. Не только потому, что не доведен до конца общий план. Роман не дописан и внутри. Недорассказаны главы и куски глав. В нем все пребывает в движении, в становлении. Этот поток тоже называется жизнью. В этом трудность романа и его ценность. Каждое из действующих лиц (а их немало в тыняновском повествовании, большинство известны читателю с детства) появляется в устремлении к своему историческому будущему, в споре с настоящим, в центре бегущего потока. Даже старый Державин, сонный чародей умирающего роскошного века, освещен у Тынянова беглыми вспышками мыслей о посмертной славе, о памятнике. И этот спор семидесятилетнего старика с угасающим сознанием показан в чудеснейший час державинской жизни, когда в актовом зале лицея Пушкин читает, глядя прямо в глаза старику и прямо к нему обращаясь, свои "Воспоминания в Царском Селе". Старческая рука бессознательно и тем более настойчиво отбивает такт стиха. "В забвенье потянулся он за аспидной доской, и рука его повисла в воздухе". Этот нелепый, самозабвенный жест говорит о Державине больше, нежели многостраничная монография.
  В таком же напряжении, в споре с самим собой, с временем показан Карамзин. Он впервые читает предисловие к своей "Истории" юношам-лицеистам и угадывает по их глазам, что сказано верно и правдиво, что надо изменить. Тот же вихрь творческого становления! Тынянов и тут занят сквозным действием романа: он показывает, как одновременно во многих передовых умах эпохи кристаллизуется национальное самосознание. Признание лицеистов, их волнение - высшая награда для Карамзина: "И когда он, кончив, захотел припомнить еще раз первую страницу, Пушкин быстро прочел ему по памяти. И в первый раз за все время, когда приходилось униженно ждать высочайшего приема, приходилось скрывать от жены тоску, пустоту, старость, приходилось улыбаться, стареющий писатель почувствовал счастье. Он встал и, пройдя мимо Пушкина, коснулся руки его. За дверью он отер слезы..."
  Неоконченный, данный сразу во многих планах, отрывистый, понятный партнерам с полуслова и по молчаливым намекам спор наполняет страницы романа. Спор идет об одном: о России, о ее народе, о будущем народа.
  Третья, последняя из дописанных частей романа о Пушкине кончается вместе с его юностью, кончается ссылкой на юг. И это подневольное странствие Пушкина осмыслено Тыняновым в свете основной темы: рост в Пушкине национального самосознания.
  "Подлинно он узнавал родину во всю ширь и мощь на больших дорогах... Ямщик пел. Так вот она какова, русская песня! Нетороплива, печальна, раздумчива. Он с жадностью слушал час, другой, третий".
  В 1937 году на торжественном пленуме Союза советских писателей, посвященном столетию со дня смерти Пушкина, Тынянов произнес многим запомнившуюся речь. Он кончил ее замечательным восклицанием: - Он еще очень молод, этот старик!
  Молодость, современность, насущность Пушкина и всей прошлой русской культуры была основным, центральным убеждением писательской жизни и деятельности Тынянова. Ou искал в прошлом не музейные экспонаты, а предков, которые борются на стороне живых и вместе с живыми побеждают.
  Юрий Николаевич Тынянов мог бы сказать о себе знаменитыми словами Лермонтова: "Я знал одной лишь думы власть, одну, но пламенную страсть". Эта дума и эта страсть - непрестанное внимание - равно исследовательское и художественное - к русскому поколению 20-х годов прошлого века. Если Пушкин при этом естественно был в центре внимания писателя, то ни Грибоедов, ни Кюхельбекер не оказались на периферии. Кюхельбекер, в сущности, впервые открыт Тыняновым для нашей культуры, впервые показан как критик, недюжинный поэт, философ-идеолог, непосредственно влиявший и на Пушкина, и на других своих современников. Это было и удачей Тынянова, и его заслугой.
  Мне приходит в голову только одно определение исследовательского метода Тынянова: мертвая хватка! В каком-нибудь случайном намеке, брошенном вскользь в письме человека, только приблизительно знавшего Кюхельбекера, Тынянову удавалось найти подтверждение той или другой своей рабочей гипотезы. Все для него служило материалом, отвечало его намерениям, все шло в жилу.
  У Тынянова должно учиться и можно научиться многому. Не только тщательной добросовестности - это само собою разумеется, - но и остроте зрения, высокой восприимчивости. А главное - его способности быстро обобщать, широте его исторического охвата. Тынянов-ученый постоянно протягивает руку Тынянову - художнику и романисту. Тот и другой Тынянов нерасторжимы. Это - органическое единство.
  И если, к примеру сказать, Андре Моруа в своих беллетризованных биографиях французских и английских классиков, от Байрона до Жорж Санд, являет образец по-своему великолепного скольжения по родословным своих героев и героинь, по их многочисленным любовным приключениям, по ненароком попавшимся под руку автору случайным бытовым подробностям той или другой жизни, то Тынянова решительно можно назвать снайпером с оптическим прицелом. В поле его зрения попадало только главное, только нужное. Он никогда не терял из виду конечной цели. Его рассказ сжат и на славу слажен, лишен каких бы то ни было прикрас и отвлечений. Он скуп на слова, настоящий художник слова. Вот почему от этих работ, в сущности очень специальных, невозможно оторваться. Скорее наоборот - их хочется перечесть и перечитывать еще и еще. Для такого неходкого жанра это высшая похвала.
  Обычно пишущие о Тынянове - в частности, такие близкие к нему люди, как Виктор Шкловский и Борис Эйхенбаум, - утверждают спаренность этих двух сил в писателе, спаренность двух мышлений: художника и ученого. Я решительно не согласен с ними. У Тынянова, как у многих до и после него, наличествует открытая антиномия между точной наукой (в данном случае - историей) и поэтическим творчеством. Отсюда - трудность, необычность его пути, имманентный ему драматизм самого творческого процесса. Порою он отвергал, вынужден был отвергнуть, казалось бы, бесспорный документ и - странное дело! - оказывался прав, отвергая бесспорное.
  Если Эйнштейн утверждал, что вся история новой физики есть не что иное, как "драма идей", если такое возможно внутри одной из точнейших современных наук, то тем более оно распространимо на конфликт между наукой (точной) и искусством (принципиально не точным). В этом отношении Юрий Тынянов - показательный образец "как бы двойного бытия". И если он радовался своим находкам, то мог бы и гордиться ими, - но последнее ему было несвойственно. Скорее наоборот: свое расхождение с точным знанием он переживал как драму, как нарушение дисциплины в исследовании. Двойное дарование ложилось ему на плечи двойной тяжестью. Таким был этот необыкновенный человек.
  Если, к примеру, сопоставить его исследование об утаенной любви Пушкина с романом о Пушкине, с теми страницами романа, где говорится о том же, то в первом случае перед читателем тщательно подобранные данные, доскональное их изучение, а во втором ничто не доказано, но только показано - и с такой силой внушения, что соглашаешься с романом, а не со статьей на ту же тему. Статья убеждает в том, что так могло быть и не быть. Роман ни в чем не убеждает, разве только в одном, важнейшем для автора: так должно было быть. Научное исследует, художественное требует.
  Отсюда не следует, что пишущий эти строки ставит искусство выше науки. Такой претензии нет и не может быть. Есть только одно - безоговорочное противопоставление двух неизбежно спорящих способов познания мира как целого.
  Ни Леонардо да Винчи, ни Ломоносов, ни Гете не знали драмы идей в какой бы то ни было из сфер их деятельности. Только девятнадцатый век внес разлад, спонтанность, прерывистость в развитие мировоззрений, в их формирование. Но здесь я должен просить прощения за невольное отступление от темы.
  Особое внимание привлекает набросок "Ганнибалы", предваривший роман о Пушкине. Тынянов начинает его очень издалека. Речь идет об исторических судьбах абиссинского народа - того самого, откуда пошли русские Ганнибалы, предки Пушкина с материнской стороны: "так пошло русское ганнибальство, веселое, свирепое, двоеженцы, шутники, буяны, русские абиссинские дворяне".
  Очень ярко Тынянов показывает, как возникла помесь абиссинской крови с великорусской дворянской в семействе Пушкиных: "Идет история обид, отсиживаний, деревенских запустении, разорений, дрязг, супружеских воплей, французского лепета..."
  Все это не пригодилось непосредственно в романе, но Тынянову в определенный день и час до зарезу необходимо было проследить становление исключительной личности в самом ее рождении, ее сложную сущность, которая, может быть, и обусловила гениальность.
  Тынянов пишет: "В 1821 году был открыт стихом Кавказ, в 22-м - Крым, в 24-м - Бессарабия, в прозе открыты башкиры, готовилось завоевание камчадалов, юкагиров. Стихом он открывал, журнальной прозой завоевывал".
  Так выходит по Тынянову, что биография человека опережает историю государства, человек опережает государство своим стихом, своей прозой. Открытия Пушкина опережают солдатские и полицейские завоевания. В этом главенствующая мысль отрывка.
  Еще до Отечественной войны Юрий Николаевич был болен мучительно и неизлечимо. Болезнь прогрессировала. Между тем его тянуло к театру и к кино. Это было стремление талантливого человека расширить собственный плацдарм. Если угодно - это была его агрессия. Она была прекрасна.
  Перед самой войной услышал я от Юрия Николаевича об одной гипотезе. К счастью, она нашла и развитие и воплощение в статье "Сюжет "Горя от ума". В то время Тынянов выдвинул основной тезис будущей статьи. Он говорил о "сильном ударе" в сюжете великой комедии - о быстро возникающей сплетне и клевете насчет мнимого сумасшествия Чацкого. Не говоря уже о намеченных ранее возможных прототипах персонажей комедии (что, по сути дела, традиционно, с легкой руки Гершензона и его "Грибоедовской Москвы"), новаторство и смелость Тынянова идут в других, глубоких направлениях. Он совершает экскурс в многовековую традицию, знакомую мировой поэзии со времен средних веков, - "сумасшествие от любви". Он говорит в этой связи о Дон Кихоте, ариостовском неистовом Орландо. Тынянову не понадобилось дальнейшее путешествие по векам и странам в поисках источников мигрирующего сюжета. Не понадобилось как раз потому, что он слишком был захвачен атмосферой, событиями и действующими лицами излюбленной им эпохи.
  И опять поражаешься тому, как сама шла ему навстречу удача! Навстречу толкованию грибоедовской комедии раскрылись двери и судьбы современников Грибоедова. Тут и Чаадаев в пору его несчастного свидания с Александром Первым в 1820 году, в Троппау, и любимый герой самого Тынянова Кюхельбекер, и безумный Батюшков. В первых двух случаях все тот же ложный слух о сумасшествии. В отношении же действительно больного Батюшкова - ложный слух о том, что его болезнь есть следствие несчастной любви... Таким образом, сама русская действительность той эпохи дала в руки исследователя живой, документально достоверный материал для подтверждения его догадок.
  Здесь было неосторожно употреблено ходкое слово "удача". Оно не только неосторожно, но и по существу вредно, когда речь идет о таком редкостном даровании. Если уж говорить об удаче, то она была только в одном: в сочетании ученого и художника, кропотливого чтеца пожелтевших рукописей столетнего возраста и окрыленного воображением и смелостью художника-первооткрывателя. Это была способность к панорамному охвату эпохи - не только в трех измерениях, согласно Эвклиду, но и, как положено человеку двадцатого века, кое-чему научившемуся у Эйнштейна и Нильса Бора, - во всех четырех измерениях. Да, Юрий Николаевич на свой страх и риск одолел континуум современной физики, где пространство-время являют собою непрерывное целое.
  Перед ним самим открывалось необозримое пространство, точнее же - именно необозримый континуум четырехмерной протяженности, включающей время. И этот континуум был, и сущности, костяком и опорой разветвленного недовершенного целого, которое оборвала смерть писателя...
  Наконец - последнее. Пора приступить к изданию собрания сочинений Юрия Николаевича Тынянова, собранию по возможности полному. Потребность в нем давно назрела. Тынянов должен быть показан новым молодым читателям в полный рост, как романист и автор повестей, как историк и литературовед. Сколько томов или сколько печатных листов здесь потребуется, - это вопрос особый, в нужное время он неизбежно встанет сам собою. Можно не сомневаться в том, что этот писатель найдет своих читателей, - впрочем, он уже давно нашел их. Их очень много, многие тысячи!
  Надо, чтобы и читатели нашли Тынянова и его книги.
  1960, 1973

    H. Харджиев

    О ТОМ, КАК ПУШКИН ВСТРЕТИЛСЯ С ЭДГАРОМ ПО

  Несколько слов о неосуществленных замыслах Тынянова-прозаика. В начале 30-х годов их было много. С присущим ему острейшим чутьем документа Тынянов накапливал материал одновременно для нескольких произведений. Не исключена возможность, что к некоторым из неосуществленных замыслов он вернулся бы по завершении многолетней работы над романом о Пушкине. Впрочем, в ряде случаев намеченные темы и предварительные планы вытеснялись новыми замыслами, которые и были доведены до полного осуществления. Иногда Тынянов отбрасывал сюжеты, частично уже разработанные. Мне известен и случай, когда отказ от рабочего плана был вызван неожиданным обстоятельством. Я имею в виду замысел повести о Туссэн-Лувертюре (1743-1802) - первом президенте негритянской республики Гаити, закончившем свою героическую жизнь во французской тюрьме. Этот замысел был "похищен" А. Виноградовым, известным в свое время скорописцем компилятивных исторических повестей. Неряшливо им оформленную биографию Туссэн-Лувертюра ("Черный консул") предполагал экранизировать Эйзенштейн.
  3 февраля 1932 г. Тынянов мне писал: "...Я живу один, размышляю; работа моя не волк, в лес не убежит. Приезжайте. О Кальостре привезите эту книгу Ламета, очень буду Вам благодарен. Еще захватите с собою томок Вивлиофики - о колоколах..."
  В письме Тынянова есть одна неточность. Речь идет о книге не какого-то Ламота, а известной аферистки Жанны де ла Мотт, героини скандальнейшего судебного процесса 1786 г. ("Ожерелье королевы Марии-Антуанетты"). Вместе с графиней де ла Мотт был арестован и граф Калиостро. Об их взаимоотношениях несколько шаржированно повествуется в "Новом Плутархе" Михаила Кузмина - "Чудесная жизнь Иосифа Бальзамо, графа Калиостро" (1916). Привожу заглавие редкого издания, приобретенного мною в букинистической лавке и подаренного Тынянову: "Возражение со стороны графини де Валуа ла Мотт на оправдание графа де Калиостро" (СПб., 1786, перевод с французского).
  Интерес Тынянова к Калиостро связан с рабочей схемой ненаписанного романа о графе Павле Строганове, "русском якобинце" и возлюбленном Теруань де Мерикур. Этому замыслу предшествовала работа над либретто пьесы "Овернский мул, или Золотой напиток" (1930), главные герои которого Жильбер Ромм (член Конвента) и его юный воспитанник Павел Строганов (член Якобинского клуба). В либретто Тынянова Ромм встречается с Калиостро дважды: в Петербурге и в революционном Париже. О петербургских встречах Калиостро с отцом Павла Строганова сохранились документальные сведения. Строганова и других русских сановников знаменитый шарлатан заинтересовал "искусством делать золото". Вторая встреча - вымышленная (в то время Калиостро находился не в Париже, а в Риме).
  Упоминаемый в письме Тынянова материал о колоколах (в "Древней российской Вивлиофике" Новикова) имеет прямое отношение к повести "Обезьяна и колокол".
  Вступительную главу этой повести Тынянов мне читал. "Тугая" фактура повествования сближает его с интонационной (жестикуляционной) манерой "Восковой персоны", являющейся, на мой взгляд, одним из самых блестящих достижений Тынянова-прозаика. Но работа над повестью "Обезьяна и колокол" внезапно затормозилась и уже не возобновлялась. Кроме вступительной главы в архиве Тынянова сохранился ранее написанный "краткий план" одноименного киносценария.
  В сборнике "Юрий Тынянов - писатель и ученый" (1966) опубликован авторский перечень изданных и неосуществленных произведений, датированный 5 июня 1932 г. Некоторые заглавия совершенно загадочны, так как лишены какого бы то пи было комментария. Например, No 9 - "Евдор".
  "Евдор" - П. Катенин. Это имя героя стихотворения Катенина "Элегия", автобиографичность которого вскрыта Тыняновым в его замечательном исследовании "Архаисты и Пушкин".
  В самом начале 1931 г. Тынянов беседовал со мной о Катенине. Между прочим я сказал:
  - Вот и третья часть трилогии об архаистах-новаторах: Кюхельбекер, Грибоедов, Катенин...
  Тынянов усмехнулся:
  - Евдор?!
  Замыслом романа об Евдоре Тынянов был увлечен. Он вспомнил А. Ф. Писемского, его роман "Люди сороковых годов", один из персонажей которого Коптин "списан" с Катенина. Этому произведению Писемского Тынянов дал весьма положительную оценку и прочел мне два-три отрывка о Коптине-Катенине.
  Среди бумаг моего покойного друга Т. С. Грина сохранилась копия шуточного стихового письма, посланного мною Тынянову 11 марта 1931 года:
  Я вопрошаю из-за гор, Как поживает Ваш Евдор, Карикатура на котурнах Среди людей литературных, Когда ж сей нелюбимец славы, Сей монстр ужасный и трехглавый (Тынянов, Шкловский, Мандельштам) Три языка покажет нам.
  Сложный противоречивый характер Евдора Тынянов хотел воссоздать мозаичным способом, соединив отдельные черты О. Мандельштама, В. Шкловского и свои собственные. Однако сделать Катенина (малопривлекательного как личность) главным героем романа он все-таки не решился. В отличие от Кюхельбекера и Грибоедова, у Катенина была "глухая" судьба.
  Вместо отброшенного ("в запас") "Евдора" - новый замысел: роман о Пушкине. Но и здесь у Тынянова возникло немало сомнений. Ему казалось, что работа над психологическим романом о великом поэте обречена на неудачу. Поэтому оп решил писать хронику "Пушкины", историю рода, исключив из нее именно Л. С. Пушкина. Помню, Тынянов сказал:
  - Глава о нем будет самая короткая. В рамке: А. С. Пушкин и две даты - рождения и смерти.
  Потом план романа-хроники получил другое заглавие - "Ганнибалы". Тынянов написал единственную (вступительную) главу, после чего вернулся к своей "вечной" теме: времени нужен был его роман о Пушкине. Комментатор тыняновского перечня заглавий, Н. Степанов считал тему "Ганнибалы" (No 5) "подступом" к роману о Пушкине (No 6). Мнение это ошибочно: в авторском перечне даны заглавия отдельных произведений. Есть еще одна запись Тынянова, оставшаяся необъясненной комментаторами его текстов. Эта лаконичная запись повторяется в нескольких блокнотах: "Эдгар По в Петербурге".
  Как известно, легенда о поездке Эдгара По в Россию создана им самим, любившим подобные мистификации. Мнимое посещение Эдгаром По столицы Российской империи позволяло вводить в его биографию чрезвычайно эффектный эпизод: ночной дозор задерживает на Невском проспекте пьяного "дебошана", и только заступничество американского консула избавляет его от тюремного заключения. Эта легенда имела особый успех у русских поэтов-символистов, страстных почитателей и пропагандистов творчества Эдгара По, которого они считали одним из своих предшественников.
  Переводчик пятитомного собрания его сочинений К. Бальмонт писал: "...Если легенда, которую можно назвать "Эдгар По на Невском проспекте", есть только легенда, как радостно для нас, его любящих, что эта легенда существует" 1.
  Последним и самым упрямым адептом "петербургского казуса" в биографии По был поэт Владимир Пяст, которого называли "последним символистом". С какой-то сомнамбулической завороженностью он пытался подвести под легенду такой непрочный фундамент, как сожженный во время свержения самодержавия полицейский архив 2. По сообщению В. Пяста, ему "удалось впоследствии узнать" (?), что в уничтоженном полицейском архиве находился документ "сказочной ценности... подтверждающий истинность того, что стало считаться с XX века легендой, - запись о задержании на улице в начале 30-х годов (!) 3 американского гражданина Эдгара Аллана По".
  1 Собр. соч. Эдгара По. М., 1912, т. V, с. 28.
  2 В. Пяст. Встречи. М., 1929, с. 286.
  3 По сообщению самого По, он был в Петербурге в 1829 г.
  Мемуарную книгу В. Пяста "Встречи" Тынянов читал. Более того, ею и была навеяна тема ненаписанного рассказа "Эдгар По в Петербурге". Но в трактовке Тынянова образ Эдгара По совершенно утрачивал романтический ореол, а сюжет приобретал необычайную остроту и актуальность.
  Привожу устный рассказ Тынянова в кратком пересказе "по памяти".
  В ночную "ресторацию" на Невском приходит Пушкин. За соседним столиком сидит большелобый юноша со странным взглядом, сверкающим и мглистым. Юноша пьет водку, бормочет английские стихи. У Пушкина возникает непреодолимое желание протянуть ему руку. Но юноша смотрит на незнакомца почти презрительно и произносит сквозь зубы:
  - У вас негритянская синева под ногтями... 1
  1 Эта финальная реплика свидетельствует о прямой зависимости сюжета ненаписанного рассказа Тынянова от очерка Маяковского "Мое открытие Америки" (1926). Ср.: "Ведь Пушкина не пустили бы ни в одну порядочную гостиницу в Нью-Йорке. Ведь у Пушкина курчавые волосы и негритянская синева под ногтями".
  Таков финал "жестокого рассказа" о воображаемой встрече тридцатилетнего Пушкина с двадцатилетним Эдгаром По.
  Как-то Тынянов беседовал со мной о малой форме, о новелле, о высоко им ценимых новеллах Эдгара По. И в качестве совершеннейшего образца прочел "Бочку Амонтильядо". Тынянов любил читать вслух вещи, которые ему нравились. Кончив чтение, он сказал:
  - Новеллы остаются, романы исчезают...

    Григорий Козинцев

    ТЫНЯНОВ В КИНО

  Писатели по-разному работали в кинематографии. Одни сочиняли сценарии как прозу, печатали их в журналах, издавали отдельными книгами. Перед глазами исследователей оказывался в таких случаях привычный материал: художественная ткань поддавалась литературоведческому анализу (так называемая "специфика кино" не представляет трудности для образованного читателя).
  Тынянов написал несколько сценариев, но никогда не стремился их издать. Сочинения эти, на мой взгляд, были отличными, однако не только ими измеряется труд Тынянова в кино. Он, как и другие литераторы той поры, пришел в 20-е годы в здание бывшего кафешантана "Аквариум", где помещалась киностудия "Севзапкино" (теперь "Ленфильм"), не писать сценарии, а строить советскую кинематографию. Этих людей увлекали неведомые горизонты нового дела. То, что кино выросло на улице, являлось "низким жанром", как тогда говорили (демократическим, как бы мы сказали теперь), особенно привлекало. Академизм был тогда не в чести. Юрию Николаевичу и в голову не приходило смотреть на кинематографию с высоты литературной культуры, снисходительно. Он пришел в "Севзапкипо", чтобы учиться. Поэтому он смог учить.
  Его интересовал не сценарий, а фильм. Он дописывал и переписывал сцены во время съемки, устроившись в углу грязного ателье, за декорациями. Сочинял в монтажной, только что просмотрев снятые кадры. Приходилось писать на чем попало: на обороте монтировок, монтажных листов. Хранить такие черновики никому не приходило в голову.
  День за днем возводились леса. Самая грязная работа казалась удивительно прекрасной. Р

Другие авторы
  • Ведекинд Франк
  • Арцыбашев Михаил Петрович
  • Духоборы
  • Жизнь_замечательных_людей
  • Успенский Глеб Иванович
  • Каченовский Дмитрий Иванович
  • Апраксин Александр Дмитриевич
  • Флеров Сергей Васильевич
  • Лякидэ Ананий Гаврилович
  • Крюков Александр Павлович
  • Другие произведения
  • Арцыбашев Михаил Петрович - Рассказ о великом знании
  • Маяковский Владимир Владимирович - Лозунги и реклама (1929-1930)
  • Грин Александр - Рассказы 1909-1915
  • Чарская Лидия Алексеевна - Подарок феи
  • Пушкин Александр Сергеевич - Рославлев
  • Вересаев Викентий Викентьевич - Феогнид. Стихотворения
  • Тредиаковский Василий Кириллович - Из "Аргениды"
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Русский театр в Петербурге. Женитьба... сочинение Н. В. Гоголя (автора "Ревизора"). Русская боярыня Xvii столетия... Соч. П. Г. Ободовского
  • Прутков Козьма Петрович - М. И. Назаренко. Исторический дискурс как пародия
  • Кузмин Михаил Алексеевич - Набег на Барсуковку
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
    Просмотров: 468 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа