Главная » Книги

Тынянов Юрий Николаевич - Воспоминания о Тынянове, Страница 14

Тынянов Юрий Николаевич - Воспоминания о Тынянове


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

аботали на ходу. Это не метафора.
  "Несколько рассказов, написанных мною, образовались по-другому, - писал позже Тынянов. - Для меня это были в подлинном смысле рассказы; есть вещи, которые именно рассказываешь, как нечто занимательное, иногда смешное. Работа в кино приучила меня к значению этих "рассказов друг другу", с которых начинается создание любого фильма".
  Рассказывали друг другу обычно, идя на работу, возвращаясь домой. Тынянов придумывал, развивал свои мысли на Троицком мосту, набережных, Марсовом поле. Может быть, просторы петербургского пейзажа сыграли и свою роль в этих устных поначалу рассказах?..
  Еще до замысла "Подпоручика Киже" Юрий Николаевич с увлечением пересказывал случай с царским солдатом, охранявшим голое поле: артиллерийский склад, бывший здесь некогда, упразднили, но приказ о снятии поста забыли отдать, и вот на месте, где стоял некогда склад (а потом и след его исчез), десятилетиями сменялись караульные.
  Положение казалось Юрию Николаевичу "занимательным". Он с увлечением рисовал картину, подробно останавливаясь на деталях, как бы опасаясь, что слушатель еще не до конца понимает прелести анекдота. В рассказе с совершенной отчетливостью возникала степь - ни крохотного строения вокруг. Часовой в полной выкладке сторожит пустоту. Приходит другой солдат; по всей форме устава происходит передача поста. Теперь другой часовой песет охрану пустого места. Дежурный офицер проверяет, нет ли упущений по службе.
  "Занимательное", разумеется, было не только курьезным. Идея охраны пустоты заключала в себе как бы сгусток бессмыслицы бюрократической системы, абсурдность выполнения буквы закона, лишенного содержания. Из анекдота возникало политическое и философское обобщение.
  Не следует забывать, что анекдоты помогли Гоголю написать "Ревизора" и "Мертвые души".
  В сценарии "Подпоручика Киже" была сцена верховой прогулки Павла Первого. Слух о выезде самодержца облетал город. Закрывались лавки, перепуганные прохожие забегали в подворотни. Щелкали замки в дверях, занавешивались окна. Город вымирал. И тогда по пустым проспектам Санкт-Петербурга, бешено шпоря коня, мчался император.
  Сцена не имела прямого отношения к фабуле. Режиссер подсчитал метраж и, выяснив, что сценарий велик, решил сократить кадры прогулки. Тынянов не на шутку взволновался: если режиссер не понял силы как раз этого образа, то, может быть, и фильм ему не стоит ставить?..
  Сумасшедшая скачка императора по вымершей среди бела дня столице казалась Юрию Николаевичу чрезвычайно выразительной. В зрительном образе сконцентрировались ужас и безумие эпохи. Не пересказ, а поэтическое выражение - к этому тогда все мы стремились. Пространство, движение, связь вещей - во всем этом хотелось найти не бытовую, внешнюю связь, а внутреннее единство. Вот почему приход Тынянова в "Севзапкино" был так для нас важен. Он обладал в превосходной степени чувством глубины зрительных образов.
  К сожалению, не сохранился его сценарий "Обезьяна и колокол", однако некоторые образы - основу замысла - можно воспроизвести по памяти (помогает и сохранившаяся заявка).
  Дело происходило в середине XVII столетия. Несколько подлинных документов - голландских и русских - стали основой зрительных метафор. Царь и бояре за озорство и безбожие решили свести со света скоморошье племя. За Москвой-рекой полыхал гигантский костер, подъезжали возы: в огонь летели шутовские гудки, сопелки, волынки. Разыскали еще одного виноватого: колокол вдруг зазвонил на веселый лад. Его приволокли на Лобное место: палачи нещадно били медного преступника плетями, вырвали у него по царскому приказу язык и ухо. Затихла Москва. Умолкли озорные песни. Однако прошло немного времени, и защелкали и зазвенели по деревням ложки и бубенчики. Скоморохи, лишенные всех прав, поротые, с вырванными ноздрями, пошли по дворам. Народное искусство спаслось от казни, удрало из боярских хором, выжило.
  Во всех этих замыслах был масштаб обобщения. Размах поэтической идеи.
  В воспоминаниях не раз описывалось чтение Тынянова вслух, его талант перевоплощения - почти артистический. И все же читал он свои произведения не по-актерски. Были во всем его тоне особая густота, значительность, подчеркнутость ритма. Так чтец в зависимости от величины зала не только невольно меняет громкость, дикцию, но и сам посыл чувств и мыслей становится иным в многотысячном амфитеатре. Действующие лица Тынянова - от Пушкина до какого-нибудь продажного журналиста или пустякового чиновника - выходили в его произведениях на простор истории. И, читая, Юрий Николаевич ощущал огромность, гул пространства.
  Он как бы лепил из множества объемов единый массив. Площади участвовали в действии: Сенатская, Адмиралтейская; было "томительное колебание площадей" и "грозное, оцепенелое стояние площадей" ("Кюхля"); предметы одухотворялись, открывалась внутренняя связь между людьми и вещами. Время бродило в крови, проходило током сквозь камень и железо.
  Юрий Николаевич ненавидел декламацию, был совершенно естествен, в высшей мере обладал юмором, но, когда он читал, лицо преображалось: суровая строгость и важность появлялись в его облике; тяжелый темный взгляд из-под большого светлого лба устремлялся вдаль, мимо слушателей, и даже если события происходили в небольшой комнате, а слушатель был в единственном числе, автор неизменно старался передать в своем чтении огромность событий и пространства.
  Действие его сочинений происходило не только в реальных, точно описанных местах: номерах Демута на углу Невского и Мойки или в какой-нибудь неопрятной полковой канцелярии, а и на просторе великой страны, государственной истории. Задача состояла не только в том, чтобы правдиво воссоздать вчерашний день, но и в том, чтобы измерить прошлым значение сегодняшнего.
  "Мы живем в великое время, - писал он, - вряд ли кто-либо всерьез может в этом сомневаться. Но мерило вещей у многих вчерашнее, у других домашнее. Трудно постигается величина".
  В каждый период есть у художников - при всей несхожести дарований - и общие черты: поиски идут в определенном направлении. Искусство первых лет революции имело одной из своих отличительных черт и эту: поиски величины. Революция как бы сразу же изменила точку зрения. Открылась высота, с которой теперь только и стоило видеть жизнь. Вот почему с такой непримиримостью отрицалось тогда все бытовое в искусстве. Неужели достойно стать художником в эпоху мирового революционного переворота лишь для того, чтобы копировать мелочное, пересказывать обыденное?..
  Да и что представляла собою эта обыденность? Старое расползалось на глазах, новое только устанавливалось, каждый день приносил что-то иное, новое.
  Только не натурализм, только не быт!.. Под таким лозунгом начало трудиться новое поколение кинематографистов. Поначалу из-за возраста и беззаботности дело казалось простым. Сам угол зрения кинообъектива создавал, как нам казалось, масштаб.
  С вышки Ростральной колонны открывается еще большая панорама?.. Завтра снимаем оттуда.
  "Величина", казалось нам, - это комсомолка Октябрина, выгоняющая из пролетарского города, через Невский, порт, сбрасывая с крыши Исаакиевского собора, с самолета, хищного капиталиста и зловредного нэпмана 1.
  1 "Похождения Октябрины", как и другие фильмы, о которых пойдет речь, поставлены мною вместе с Л. Траубергом.
  Детство прошло скоро. Оно закончилось на маленькой комической. В "Чертовом колесе" мы изо всех сил старались укрупнить события, но масштаб нередко оборачивался неправдоподобностью, переигрышем. И все стало иным, когда в 1926 году началась работа над "Шинелью"; рядом с нами был Тынянов.
  "Киноповесть "Шинель" не является иллюстрацией к знаменитой повести Гоголя, - писал Тынянов в либретто фильма. - Иллюстрировать литературу для кино задача трудная и неблагодарная, так как у кино свои методы и приемы, не совпадающие с литературными. Кино может только пытаться перевоплотить и истолковать по-своему литературных героев и литературный стиль. Вот почему перед нами не повесть по Гоголю, а киноповесть в манере Гоголя, где фабула осложнена и герой драматизован в том плане, которого не дано у Гоголя, но который как бы подсказан манерой Гоголя".
  Речь шла, конечно, не только о внешних приемах, но и о всем характере образности.
  Кинематографическое перевоплощение
  этой образности противопоставлялось иллюстрации; на экран должны были перейти не только герои и отдельные положения, а и сам размах художественного мышления автора. Трудно приуменьшить важность задачи, которую ставил перед собой Тынянов.
  Способы ее решения образовались в свое время. Оценить его сценарный замысел можно лишь в сравнении с экранизациями той же поры. "Великий немой" был темным читателем. От классики на экране оставалась лишь выжимка фабулы и внешняя обстановка; остальное считалось "некинематографичным". В особенной чести был быт. Помещики со щедро наклеенными бакенбардами раскуривали длинные чубуки, гусары в расстегнутых венгерках жгли сахарную голову на скрещенных саблях; перед усадьбой гуляла барыня с болонкой на привязи, строго поглядывая через лорнетку на крепостных.
  В этих лентах Тургенев не отличался от Пушкина; Лермонтов походил на Льва Толстого, как родной брат.
  Тынянову хотелось показать как бы сгусток петербургских повестей; в сценарии "Шинель" была объединена с "Невским проспектом". При неверном свете фонарей, когда все представляется не тем, что оно есть на деле, когда все лжет на Невском проспекте, начиналась история молодого чиновника; в мертвом департаментском мире кончилась невеселая судьба Башмачкина - маленького человека, нашедшего призрачное счастье в мечте о теплой шинели; униженного, уничтоженного бесчеловечностью.
  Мечты Башмачкина - и молодого и уже кончающего свой век - сталкивались с жестокостью жизненного порядка. Как писал Юрий Николаевич в либретто, это был "порядок гротескной канцелярии с нелепыми бумагами, за которыми шевелится чудовищная социальная несправедливость, порядок Невского проспекта с фланирующими щеголями и дамами, опустошенными до крайности, как бы доведенными до одной внешности, страшный порядок страшного гоголевского Невского проспекта, где царствуют кондитер и парикмахер, завивающие и подрумянивающие улицу-труп николаевской столицы".
  Тынянов виртуозно использовал черновики Гоголя, отдельные положения, лица, детали из других его произведений. Это была тончайшая и сложнейшая мозаика - создать ее мог только историк литературы. В действии участвовали провинциальные помещики; подобно Ивану Ивановичу и Ивану Никифоровичу, они вели бесконечную и бессмысленную тяжбу (шли и шли прошения, горы бумаг росли в департаменте) ; в притоне гуляли чиновники ("нумера" содержал "иностранец Иван Федоров"); незначительное лицо умело брало взятку и становилось значительным лицом...
  Все это занимало первые части, потом следовала полностью и в почти неизмененном виде "Шинель". Мне теперь трудно судить, имело ли смысл вводить в картину молодость Башмачкина, - на это были у сценариста свои соображения. Способы экранизации могут быть разными: нет порока и в объединении нескольких произведений единого цикла. Думаю, что автор "Кюхли" вряд ли отнесся к творчеству Гоголя с неуважением.
  Для нас эта работа имела огромное значение. Произошло, казалось бы, нечто странное: в период увлечения стихией кинематографии, когда все наши интересы были связаны только с этим искусством, мы углубились в гоголевские страницы и уже не могли начитаться досыта. Вчитываясь в книгу, сочиненную в век, когда о кино и помину не было, мы открыли для себя новое в возможностях экрана.
  Совершенно этого не заметив, мы оказались за партой: учились сложнейшему делу в режиссуре - умению читать. А учил нас этому искусству Тынянов. Как я уже писал, не только сценарием ограничивалось его участие в постановке фильма. Писатель огромной культуры, человек значительно старший, чем были мы (мне тогда был двадцать один год), стал "своим". Он рассказывал ученикам нашей мастерской (ФЭКСа 1) о Гоголе, читал главы своих сочинений, ничуть не смущаясь, что нередко перед ним занимался клоун Цереп, а после чтения приходил француз с переломанным носом - Лустало: начинался урок бокса. Он радовался успехам тогда еще совсем молодых Сергея Герасимова и Костричкина (игравшего Акакия Акакиевича).
  1 ФЭКС (Фабрика эксцентрического актера) - театральная, а потом кинематографическая мастерская, организованная в Петрограде в 1922 году. Всех нас в первые годы работы называли "факсы".
  Юрий Николаевич был одним из тех, кто создал сценарный отдел "Ленфильма", кинематографическое отделение Института истории искусств, он написал работу "Об основах кино".
  Первого мая 1926 года "Шинель" (снятая и смонтированная в шесть недель) вышла на экран. Это была единственная советская картина в репертуаре декады.
  "Радостная травля ленинградской критики на этот раз превысила все, что может представить себе средний читатель, - писал Тынянов, вспоминая выход фильма. - Один критик назвал меня безграмотным наглецом, а фэксов, если не ошибаюсь, предлагал вычистить железной метлой. Это был, кажется, студент вуза, в котором я преподавал. Теперь он хвалит. Другой рассуждал так: классики - народное достояние; сценарист и режиссеры исказили классика: прокуратуpa должна их привлечь за расхищение народного достояния. Где этот критик сейчас, я не знаю, но боюсь, что он жив и работает".
  Наша дружба не окончилась на "Шинели". Тынянов и Ю. Г. Оксман задумали сценарий о восстании Черниговского полка. Они настояли, чтобы постановку "СВД" поручили нам.
  "Когда мы с Ю. Г. Оксманом писали сценарий этой вещи, мы хотели в противовес мундирам, безвкусице и параду, данным в "Декабристах" 1, осветить крайнюю левую декабристского движения, - вспоминал Юрий Николаевич. - Фэксам в этом сценарии понравилась романтика двадцатых годов, и им удалась не хроникальная и не историческая сторона дела, а нечто иное: кинематографический пафос. Картина восстания, где использованы и обыграны все ситуации бережно и расчетливо, - лучшее, что сделали факсы".
  1 Фильм поставлен в 1926 году, режиссер А. Ивановский.
  Многое в фильме нам совсем не удалось. Однако благодаря авторам перед нами оказались новые задачи, материал, с которым нам еще не приходилось иметь дела. Приходила пора, и каждый из режиссеров первого периода советской кинематографии задумывался над историей революции. Само время как бы заставляло сдать экзамен: чтобы стать художником, нужно было по-своему рассказать о революции, показать ее образ. Наступал день, и каждый из нас - с разной мерой таланта и успеха - снимал, как развевалось красное знамя, люди шли в бой за свободу.
  В "Союзе великого дела" ("СВД") нам предстояло показать один из эпизодов декабристского движения. Героичность и одновременно обреченность мятежа, подготовленного людьми, далекими от народа; пламя, на мгновение вспыхнувшее во мраке. Все это хотелось выразить романтическим строем. Образ Тютчева - кровь, пролитая среди вечного полюса, - пожалуй, был наиболее близок пластике, к которой мы тогда стремились.
  Едва дымясь, она сверкнула На вековой громаде льдов, Зима железная дохнула - И не осталось и следов.
  В самой природе - лютых морозах, кромешной тьме бесконечных ночей, в снеге, льде, метели - мы искали материал для своеобразной трагической пластики. Мы снимали полк до восстания: ровный четырехугольник заснеженного плаца, передвижение геометрических фигур, выровненные по линейке носки сапог, кивера, механический шаг и взмах рук, единообразные лица - усы, бакенбарды, подстриженные на один манер. Монтаж - из кадра в кадр - выстраивал мертвое, лишенное всего человеческого движение, ход военного механизма. Чередовались темные кадры - каре рот - и светлые - одинокие фигуры командиров (тоже на общих планах) на утоптанном снегу.
  По контрасту с геометрическими, как бы обездушенными кадрами - огонь и вихрь мятежа. Ритмическим мотивом всего монтажного эпизода стал ветер. На натурных съемках теперь часто появлялись аэросани: метель неслась по экрану. Москвин превращал снежный вихрь в светящуюся пелену лучей. Трепетали огни факелов, росла толпа бунтовщиков, ничего геометрического уже не было в очертаниях, веселый мальчишка-барабанщик со счастливым лицом выбивал дробь: над поднятыми руками, над летящими в небо киверами появлялись фигуры главарей. Офицер в очках давал команду, восставший полк уходил не то в пламя, не то в метель добывать свободу. Тени идущих людей вырастали в крутящихся хлопьях снега, толпа казалась огромной.
  Наступало мутное, серое утро, перед мятежниками, вышедшими на снежную равнину, стояли пушки, шеренги правительственных войск, бездушные геометрические формы - черные на белом. Мы ставили себе задачей показать одинокость восставших, ничтожность их сил сравнительно с мощью империи.
  Силуэты всадников - штаба карателей, взмах сабли механической фигуры, залпы картечи один за другим, дым закрывал кадр. Наступала ночь, иная, чем ночь восстания. Рваные облака ползли над полем, клубился туман, обволакивая силуэты трупов, занесенное снегом оружие, падаль, волка, вышедшего на добычу. Медленное движение стелющегося дыма создавало зловещий контраст с неподвижностью мертвого пространства, ощущение гнетущей тишины.
  Во времена немого кино мы нередко отчетливо представляли себе звук; чисто звуковой контраст определял и эту сцену. Среди занесенных снегом трупов возникало еле заметное движение: раненый мальчик-барабанщик приподнимался, из последних сил заносил над исковерканным барабаном палочки, выбивая дробь, как бы призывая мертвых к бою. Услышав призыв, шевелился еще один человек: близорукий офицер шарил окровавленными пальцами по снегу, находил раздавленные очки, опять терял сознание. На другом конце поля ползла еще одна фигура, тяжелораненый приподнимался, выпрямлялся один над полем боя - последняя живая душа, подымал руку, как бы желая что-то сказать, и падал мертвым.
  На "СВД" закончилась наша общая работа с Тыняновым. Однако влияние его на наши фильмы сказывалось и дальше. Задумывая "Юность Максима", мы вспоминали его любовь к подлинным документам, невыдуманным историям. Работая над шекспировскими постановками, я не раз перечитывал его романы и повести.
  Думаю, что и "Гамлета" мне было бы ставить гораздо труднее, если бы много лет назад я не работал и не дружил с Тыняновым. Пожатие его дружеской руки помогает мне всю жизнь.
  1965

    С. Эйзенштейн

    НЕПОСЛАННОЕ ПИСЬМО ТЫНЯНОВУ

  Дорогой и несравненный Юрий! 1
  С громадным удовольствием прочел, сидя в доме отдыха в горах на китайской границе, Вашего Пушкина (часть III, "Знамя", No 7-8).
  В свое время меня в полный восторг привела Ваша гипотеза, изложенная в "Безыменной любви", и развитие этой темы здесь не менее увлекательно.
  Восторг этот имел и свои persцnliche Grьnde 2.
  Примерно за год до войны я носился с мыслью (и с поручением комитета) сделать первый большой, серьезный цветовой фильм.
  Нужна была тема. Мне подсовывали не то Фому Кампанеллу, не то Джордано Бруно. За красочность.
  Они меня мало устраивали, несмотря на всю внешнюю цветистость.
  Я искал чего-либо такого, где цвет не был бы раскраской, а внутри-необходимым драматургическим фактором.
  Делать первый цветовой фильм о живописце так же неловко, как было в свое время уж очень просто и наивно делать музыкальные фильмы непременно о композиторах.
  Фильм же одновременно и, музыкальный и цветовой надо было, конечно, делать только о поэте.
  Так возникла мысль о Пушкине.
  И о Пушкине потому, что кроме чудесной игры музыкальных лейтмотивов, outline 3 его биографии прямо богом создано для красок.
  1 Неотправленное письмо Ю. Н. Тынянову. Печатается с сокращениями. - Сост.
  2 Личные основания (нем.).
  3 Очертание (англ.).
  Лейтмотивы эти чисто вагнеровского типа, которого я тогда ставил в Большом театре и метод которого меня забавлял схожеством с тем, что делает Чехов хотя бы, например, в "Трех сестрах", например, мотив "Старый муж, грозный муж", начиная от приключения, рождающего "Цыган", - вероятно, было же такое? Или если не было, то Dichtung 1 могло бы заменить Wahrheit 2 - до Пушкина, на Черной Речке выслушивающего под утро цыганок, напевающих ему же собственных его "Цыган" (это не апокриф?).
  Перемена роли самого Пушкина внутри этого мотива.
  Или тема суеверия - завет бояться белого, - обручальное кольцо, упавшее при венчании, белый Дантес (и как хорошо, что зловещее не черное, а белое).
  А какая прелесть в музыкально-зрительном отношении, двойная тема бесконечного великосветского катания и одновременный "реквием" Пушкину, едущему через это пестрое defile 3 к черно-белому пейзажу черных силуэтов дуэлянтов на белом снегу.
  Блекло-пыльное, "акварельное" начало на юге, так хорошо откладывающееся в нежные акварели начала XIX века.
  Мужественная красочность периода расцвета. Камин Михайловского и сочность кровавой гаммы полнокровных тонов России на рубеже XVI и XVII века; "мальчики кровавые" Бориса ("Бесы", как другой музыкальный лейтмотив).
  Роковая тема белого вокруг романа с Натали.
  Петербург последнего периода с выпадающим цветовым спектром, постепенно заглатываемым мраком. В темном кадре лишь одно - два цветовых пятна. Зеленое сукно игрального стола, желтые свечи ночных приемов Голицыной (было преступлением отступить от голубого цвета ее сарафана?). Так мне рисовалось в предварительных каких-то эскизах цветовое воплощение темы "Чумы", "Черной смерти", поглощающей одну за другой цветущие краски какой-то вымышленной Италии (или Англии (!). И наконец, финальные blanc et noire 4 конца. И полный тон концовки с гробом, увлекаемым в ночь. Тут, конечно, не без влияния описания цветового спектра в писаниях Гоголя (как это хорошо изложено Белым). Но интересно то, что характеризует цветовое движение внутри гоголевского opus'a, как-то само собою ложится в биографию создания opus'a пушкинского!
  1 Поэзия (нем.).
  2 Правда (нем.).
  3 Шествие (франц.).
  4 Белое и черное (франц.).
  Так или иначе игра цветовых и музыкальных лейтмотивов вырастала сама собой. Не хватало для сценария главного лейтмотива - лично тематического, что для фильма такого "персонального" типа просто необходимо.
  Сейчас в "человеческом" разрезе моего Ивана Грозного я стараюсь провести лейтмотив единовластия, как трагическую неизбежность одновременности единовластия и одиночества. Один, как единственный, и один, как всеми оставляемый и одинокий. Сами понимаете, что именно это мне стараются и в сценарии и в фильме "заменять" в самую первую очередь!
  Что героем фильма должен быть из всех возможных Пушкиных - Пушкин-любовник avant tout 1, было ясно с самого начала.
  Но - Mon Dieu 2 - в этом океане приключений найти тропинку для композиционного фарватера!..
  И тут дружеская рука указывает мне на Вашу "Безыменную любовь".
  Вот, конечно, тема! Ключ ко всему (и вовсе не только сценарно-композиционный! ).
  И перед глазами сразу же все, что надо.
  Немедленное психологическое уверование в Вашу гипотезу связано, конечно, с остатками воспоминаний о фрейдистском (assez possible) 3 толковании "донжуанизма" как поисков той, единственной (не "зря" у Пушкина и "Дон Жуан").
  Впрочем, может быть, еще сильнее от наглядного примера, наглядно встреченного в жизни Чаплина.
  Сентиментальная биография Чаплина, с которым мы сошлись достаточно близко, именно такова.
  Это любовь все к одной и той же Мэрион Дэвис (не смешивать с Бэтт Дэвис), которая "другому отдана" - Рэндольфу Херсту (газетному), и даже без соблюдения формально-церковных условностей и административных обрядов.
  Херст такой же карающий "Vater Imago" 4, подобный Карамзину, только в гораздо более страшных и шумливых формах, почти насмерть раздавивший Чаплина в период одной из любовных вспышек чаплинского "рецидива" по отношению к Мэрион Дэвис...
  1 Прежде всего (франц.).
  2 Мой бог (франц.).
  3 Вполне возможно (франц.),
  4 "Отец Имаго" (нем.).
  Так или иначе, забавно: Рэндольф Херст и Карамзин, Карамзина и Мэрион, Пушкин - Чаплин.
  Кстати, очень много общего между Чаплином в обиходе и тем, каким в известных чертах рисуется Пушкин.
  Что же касается калейдоскопа дам вокруг обоих, то неизвестно, кто кого перещеголяет.
  Впрочем, Ваша гипотеза (по крайней мере для того абриса фильма, который начал у меня вырисовываться) имела еще большее значение.
  И здесь я к Вам уже обращаюсь с вопросом. Не здесь ли лежит и секрет совершенно непонятного (по крайней мере fьr uns Laien 1) увлечения Пушкина Натали Гончаровой? По крайней мере для нас, "читающей публики", знакомой с Пушкиным не более чем по изданным и общедоступным материалам, "бешенство" этого совершенно алогичного и ничем не объяснимого порыва и увлечения - совершенная загадка.
  Ваше предположение дает, по-моему, ключ и к этому. Конечно, если принять хотя бы за частичную истину "вышеупомянутое" теоретическое предположение венского профессора о поисках Ersatz'a для недоступной возлюбленной...
  Натали - как "формальный" Ersatz Карамзиной. Чем-то оказавшейся в таком положении.
  И теперь к Вам, исследователь и романист (то есть более вольный в догадках), вопрос: если это возможно, то чем, через что, по каким признакам Натали могла быть и оказаться подобным Ersatz'eм?
  Сами заронили мысль - извольте держать ответ!
  Что увлечение Натали все же нечто идущее вне всякого учета реального положения вещей и объективных данных, не предвещающих благополучие, мне кажется очевидно. (Даже обручальное кольцо, падая в ноги, старается в последнюю минуту образумить безумца).
  Где же те предпосылки почти рефлекторного переноса увлечения с одной на другую, по-видимому в какой-то иллюзорной уверенности и убежденности, что наконец-то действительно и непреложно найден совершенный Ersatz?
  The discrepancy 2 этой уверенности с лишь смутным сознанием ошибочности этого - настоящий лично трагический материал человека, барахтающегося во власти ощущений deren er nicht Herr werden kann! (Um es ganz wissenschaftlich auszudrьcken muss man's deutsch niederlegen) 3.
  1 Для нас, профанов (нем.).
  2 Неустойчивость (англ.).
  3 Господином которых он не может стать. (Для того чтобы научно это выразить, надо изложить по-немецки.)
  ...Отношения Карамзина - Александр Павлович - об этом Вы в статье кажется не писали: не могу сверить, ее нет под рукой, - и дальше отношения Натали - Николай тоже очень любопытно сплетают эти два женских образа почти гофманской трагичности с этой - чем-то (чем?) напоминающей живую - куклой (Олимпией?), лукаво подсунутой зловещим злодеем доверчивому поэту.
  Так или иначе Ваша точка зрения меня безумно увлекла.
  Исследовательская истинность и историческая достоверность ее меня совершенно не беспокоили.
  Восхищало внутреннее правдоподобие.
  И если Вы подобно Джойсу закончили бы Вашу статью, как он заканчивает одну из самых длинных глав "Улисса" (сцена в публичной библиотеке), где непреложно доказывает, что все творчество Шекспира и особенность его взглядов вытекают из факта первой его связи со значительно более взрослой и пожилой женщиной (oyez! oyez!) 1. - Dedalus говорит просто об изнасиловании юнца пожилой дамой; а потом на вопрос, заданный Dedalus'y: "A вы сами этому верите?", восхитительно отвечает устами своего героя: "Конечно, нет!" (все рассуждения прекрасно выдержаны в серьезных а s'y mйprendre 2 тонах, пародия на контроверзы шекспирологии), - то и то для сценария о Пушкине, каким он мне рисуется до сих пор, ничего более восхитительного найти нельзя!
  1 Слушайте! Слушайте! (франц.)
  2 Чтобы не ошибиться (франц.).
  Следующим шагом было написать Вам о работе над сценарием.
  Но тут случилось самое печальное: оказалось, что технически мы пока и думать не можем о цветовом фильме той технической гибкости и того совершенства, без каких и влезать в подобную затею было бы бессмысленно и недостойно.
  Потом возник Иван Грозный.
  Потом - война.
  Перспективы цветового кино пока что не приблизились.
  Надеюсь, что наши руководители догадаются на путях прочего сближения с могучим соседом - Америкой (если полагать Берингов пролив переходным) установить с САСШ что-либо вроде "цветовой конвенции" с целью использования их техники для наших тем.
  Так или иначе (если Вас не отпугивает тон и соображения моего к Вам послания) очень прошу "считать Вашего Пушкина" в изложенном разрезе сценарно "за мной".
  Грозный царь еще не скоро высвободит меня из своих объятий, но надо думать и о будущем. (Из военных тем меня только увлекает эпическая тема о Войне, как таковой, решенная своеобразным "Апокалипсисом", - пока что довольно туманно.)
  Кстати, существуют ли хотя бы намеки предположений о том, что собирался писать Пушкин в своем "Курбском", имя которого, сколько я понимаю, значится в его драматургических намерениях? И если нет данных, то, быть может, можно предположительно догадаться, чем бы это могло быть? Продолжение линии Самозванца? Порицание? Осуждение? Сожаление? Восхваление?
  Еще раз от души, уж просто как читатель, благодарю Вас.
  И если Вас не очень мучает болезнь, то жду от Вас несколько строк к нам, в далекую Алма-Ату, откуда стремлюсь бежать всеми фибрами (фибрами души стремлюсь, а бежать думаю чем-нибудь более приспособленным к быстрым переброскам) .
  Привет.
  Искренне Вас
  любящий
  С. Эйзенштейн
  1943

    Э. Шуб

    ИЗ КНИГИ "КРУПНЫМ ПЛАНОМ"

  Я решила попытаться сделать документальный фильм о Пушкине. Виктор Шкловский советует мне повидаться с Юрием Тыняновым. Еще бы! Лучше и не придумаешь.
  Еду в Ленинград. Но оказывается, что Юрий Николаевич в Сестрорецке. Отправляюсь туда. Впервые лично общаюсь с ним - с прекрасным тонким писателем. Книги его я хорошо знаю и люблю. В 1939 году я в "Литературном критике" прочла его статью "Безыменная любовь". Статья произвела на меня огромное впечатление. Это исследование, в котором Тынянов очень убедительно доказывает, что "утаенная" любовь Пушкина была жена историка Карамзина - Екатерина Андреевна, что еще в 1816 году она была красавицей и следы этой красоты остались и до старости. Я рассказала Шкловскому о том впечатлении, которое произвела на меня эта статья.
  - Пошлите Тынянову телеграмму, он будет рад.
  Я это сделала. <...>
  Сестрорецк... И вот мы ходим с Юрием Николаевичем по взморью. Он говорит о Пушкине. Общаться с ним более чем интересно. Его устраивает, что я хорошо знаю биографию, поэзию Пушкина, хорошо знаю поэтов пушкинской плеяды. Нам легче договориться. Его интересовали возможности документального кино в создании такого биографического фильма. К концу дня я получаю его согласие писать сценарий.
  Он приезжает в Москву и в кабинете директора студии Е. Соколовской говорит, как он собирается осуществить эту тему. На этом заседании присутствует и Виктор Шкловский.
  По существу, это сценарий о родине. Тынянов хочет показать, как видел ее Пушкин в своей вынужденной скитальческой судьбе, как относился к ней, как отобразил ее в поэзии. Скитаясь, Пушкин впервые открыл для себя масштабы России.
  Начать сценарий Тынянов собирается с Царского Села. Лицей, елизаветинские - версальские сады и екатерининский - английский. Статуи, упомянутые в стихах Пушкина, памятник его предку - наваринскому Ганнибалу. Материал о друзьях и преподавателях лицея. Крым. Бессарабия. Одесса. Михайловское. Тригорское. Все стихи поэта точно описывают эти места. Получается датированная поэзия. Петербург. Декабрьское восстание. Грузия. Болдино. Квартира Пушкина. То, что его убьют, поэт знал.
  Интересно было задумано, как использовать эпиграммы Пушкина на царя Александра, Аракчеева, Воронцова, Стурдзу - "холопа венчанного солдата", даже на Карамзина ("доказывает нам без всякого пристрастья необходимость самовластья и прелести кнута"). Тынянов хотел - хотя это и трудно, но, как он говорил, увлекательно - попытаться найти путь, чтобы показать великолепную культуру, на которой был воспитан Пушкин. Кроме стихов поэта Тынянов пытался использовать народные песни - казаков, нищих, слепых, - которые Пушкин записывал на сохранившемся еще до наших дней базаре. Грузинские, цыганские, татарские песни.
  Пушкин был великим поэтом, но он был и великим гражданином своей родины. В изложении Ю. Н. Тынянова замысел был так интересен, что план был утвержден и договор подписан. В этот день к вечеру мы снова встретились у В. Шкловского - Ю. Тынянов, И Андроников и я. В маленькой столовой, за чашкой чая, по-особому приготовленного Шкловским, Тынянов, сидя на диване, не повышая голоса, читал нам Пушкина. Читал чуть-чуть нараспев. Он говорил, что именно так читали стихи во времена Пушкина. Затем читал Кюхельбекера, Баратынского и других. Замечательный Андроников смотрел на Тынянова глазами, полными любви, и иногда тоже читал строчки стихов поэтов плеяды Пушкина. Какой это был чудесный вечер!
  Работа двигалась. Я еще раз выезжала к Тынянову. Мы с ним встретились на его городской квартире. Сценарий начинал приобретать зримую форму. Выбранные Юрием Николаевичем тексты стихов и намеченный им монтаж этих текстов были прекрасны. Он давал возможность режиссеру создать зрительные переходы фильма с впечатляющей силой. Меня же крайне заинтересовала в замысле Тынянова утверждающая "документальность" этих текстов.
  И вдруг неожиданно я получаю письмо от Юрия Николаевича. "...Я очень серьезно болен. И это надолго лишит меня возможности работать в ту меру, в какую хотелось бы. Поэтому, и только поэтому, я должен отказаться от мысли о совместной работе с Вами над Вашим фильмом. Верьте, что это для меня большое огорчение - и даже лишение..."
  Юрий Николаевич был действительно тяжело болен. Все же мы не оставили мысли об этой теме. Решили осуществить сценарий по плану Тынянова. Сценарий был поручен Виктору Шкловскому. Консультировал профессор Оксман. Мы ездили с Шкловским в Ленинград и много часов провели, изучая места, связанные с именем Пушкина, а в Пушкинском Доме Академии наук мы собирали изобразительные материалы. Видеть подлинные тексты Пушкина, его рисунки было волнующе интересно.
  Виктор Шкловский написал хороший сценарий. Он был принят студией. Мне очень хотелось снимать по этому сценарию, но сроки откладывались, и фильм этот так и не был сделан мной.
  Мне кажется, что, пока не будет приниматься в расчет творческая заявка и писателя и режиссера, найденная ими в творческом содружестве, мало что может измениться. Зависеть только от плана студии нельзя. Как часто он оказывается только схемой.
  Я недолго встречалась с Юрием Николаевичем Тыняновым, но встречи с ним много дали мне прекрасного. Я снова, как и в дни своей молодости, приобщилась к поэзии Пушкина - это было так много. О Пушкине Юрий Николаевич писал и говорил вдохновенно.
  1959

    H. В. Байкова

    ИЗ ДНЕВНИКА И ПИСЕМ 1

  22 апреля 1941
  - Когда пишешь о других писателях, нельзя представлять себе, что им было все ясно, что они себя знали и знали, как будут жить и что будут писать, что вот это он зачеркнет, это добавит и т. д. Многим из них ничего не было ясно. Если бы Пушкин знал о себе столько, сколько мы знаем о нем сейчас, он вел бы себя иначе!
  Когда я стал размышлять о Грибоедове, мне наконец стало ясно, что он вовсе сам не знал себя. И только поняв это, я мог написать роман.
  Многие пишут педагогическими приемами. Они думают, что они все знают, и стараются эти знания полностью передать другим. Они безбожно долбят...
  24 апреля 1941
  Работа с 11 час. утра до 12.30 ночи.
  Кончаем статью о "Неведомой" 2. Отрезаем куски, впечатываем другие, снова меняем, режем и клеим. Выверяем текст повести, обсуждаем все детали правописания и пунктуации.
  1 Наталья Васильевна Байкова (1903-1942) была секретарем Ю. Н. Тынянова в предвоенные годы. Вела дневник, куда записывала наиболее значительные его высказывания. Дневник (20 листов) и письма Юрия Николаевича к Н. В. Байковом хранились после ее смерти у ее сестры Е. В. Россихиной, но при переезде потеряны. Публикуемый отрывок дневника и два письма Н. Байковой сестре - единственное, что уцелело. - Сост.
  2 "Неведомая" - повесть, опубликованная в 1830-х годах под инициалами "М. Л.". На основании предположения в дневнике Кюхельбекера Тынянов считал эту повесть принадлежащей Лермонтову.
  В 10 час. иду в ГПБ. Убеждаюсь в князе Н. - последняя радость. В половине первого ночи все сделано. У нас праздник, именинное настроение. Я тревожусь, не слишком ли он утомился, - "наоборот, я чувствую себя превосходно, это я вчера без вас совсем заболел".
  В статье приходится цитировать Висковатова: "Мальчику (Лермонтову) очень хотелось своим тетрадям придать вид почтенных печатных произведений".
  "Печатных произведений..." Несколько раз он жалуется раздраженно: "Что мне делать с этим Висковатовым!" Ворчит: "Мальчику, мальчику... Тебе-то какое дело? Называй его Лермонтовым! Хорош бы я был, если бы про 80-летнего Дарвина написал: "Дед выпустил свое замечательное произведение"!..
  - Надо мои статьи послать спешной почтой. Не правда ли?
  25 апреля
  Отъезд в Пушкин. Укладка.
  - Я попрошу вас - побольше карандашей. Затем возьму "немцев" (Пфефеля и Клейста) 1. Это растительная пища.
  1 Г. К. Пфефель (1730-1809), Э. X. Клейст (1715-1759) немецкие поэты.
  - ...За слово "кратенько" я могу убить... А как вам нравится "тенор"? Это какой-то кенарь. Некоторые говорят "тэнор". Так и надо.
  Июнь 1941
  Е. В. Россихиной
  <...> В мае хоть оставались надежды на тепло, июньские же градобития просто безнадежны!
  Жить, конечно, можно, но фон неуютный. Впрочем, время летит, обороты дней стремительны. Я снова очень занята, т. к. Степанов, выждав громадный промежуток времени, все-таки умолил меня взять его работу. Я не могла ему отказать, так как... (и пр. и пр. - что именно тебе хорошо известно). Бываю в Детском; как всегда - с удовольствием, иногда даже больше. Однажды вечером слушала изложение плана III части романа о Пушкине. Это, собственно, был не план, а вдохновение - непередаваемый рассказ основных линий, с поразительными подробностями. Если бы записать - можно прямо в печать, и больше никакого романа писать не нужно. Я же ничего не записала, потому что настоящее искусство можно передать только равноценными средствами.
  В следующий мой приезд он горестно и озабоченно спросил, не помню ли я, что такое он прошлый раз намечал писать о Пушкине, у него нигде это не записано, и он плохо себе представляет, что он мне излагал.
  Возблагодарив господа бога, что у меня еще есть кой-какая память, я, насколько могла подробно, все ему напомнила. Он искренно удивился моей памяти, повеселел и с моих слов закрепил на этот раз все на бумаге.
  На другой день он прочел мне только что написанную главу о гусарах.
  Я первый раз в жизни, пожалуй (если не считать Ушакова, и это вовсе не дикое сравнение), так близко, просто и реально вижу талантливого, к тому же очень умного, до предела тонкого человека. Это всегда дает большое переживание, близкое почти к наслаждению. Я знаю к тому же, что он очень (подавляюще) учен. <...>
  Принимала решение ограничить свои собственные высказывания в его присутствии до последней крайности, но, увидев каждый раз его простоту, скромность, иногда нерешительность, - снова болтаю чепуху, которой потом ужасаюсь. Так, например, привожу ему перепечатанную на машинке его статью "Сюжет и стих "Горя от ума" - "Как вы ее находите?" - сейчас же спрашивает он. И если я молчу, он всегда в таких случаях думает, что мне что-нибудь не нравится.
  - Нет, - говорит он, - скажите совершенно откровенно, что вы о ней думаете?
  <...> Я не жалуюсь, но... иногда эта "простая", "легкая", "благодатная" служба мне не под силу.
  В Москву, вероятно, приеду в августе еще и по другому делу: сверить сочинения Грибоедова по рукописям, там хранящимся.
  Больше о себе и Тынянове писать не буду, т. к. это становится просто неприличным. Но, в сущности, в этой работе сейчас все мое спасение. А ведь куда-то спасаться просто необходимо.
  17 июня 1941
  <...> Захвати всенепременно свои заметки о Вазире.

Другие авторы
  • Ведекинд Франк
  • Арцыбашев Михаил Петрович
  • Духоборы
  • Жизнь_замечательных_людей
  • Успенский Глеб Иванович
  • Каченовский Дмитрий Иванович
  • Апраксин Александр Дмитриевич
  • Флеров Сергей Васильевич
  • Лякидэ Ананий Гаврилович
  • Крюков Александр Павлович
  • Другие произведения
  • Арцыбашев Михаил Петрович - Рассказ о великом знании
  • Маяковский Владимир Владимирович - Лозунги и реклама (1929-1930)
  • Грин Александр - Рассказы 1909-1915
  • Чарская Лидия Алексеевна - Подарок феи
  • Пушкин Александр Сергеевич - Рославлев
  • Вересаев Викентий Викентьевич - Феогнид. Стихотворения
  • Тредиаковский Василий Кириллович - Из "Аргениды"
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Русский театр в Петербурге. Женитьба... сочинение Н. В. Гоголя (автора "Ревизора"). Русская боярыня Xvii столетия... Соч. П. Г. Ободовского
  • Прутков Козьма Петрович - М. И. Назаренко. Исторический дискурс как пародия
  • Кузмин Михаил Алексеевич - Набег на Барсуковку
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
    Просмотров: 289 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа