Главная » Книги

Замятин Евгений Иванович - Герберт Уэллс
  
  

Замятин Евгений Иванович - Герберт Уэллс


1 2 3 4

LE cellSpacing=0 cellPadding=0 width=640 border=0>
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
Евг. Замятин

ГЕРБЕРТ
  
  
  


Петербург: Издательство "Эпоха", 1922.- 47
  
  с.
Электронная версия - В. Карабаев,
  
  2001
Оригинал находится по адресу: www.ufacom.ru/~karaby

  
  

Обложка петроградского издания книги []

  
  

I.

  
  

Самые кружевные, самые воздушные готические соборы

  
  построены все-таки из камня; самые чудесные, самые нелепые сказки
  
  всякой страны - построены все-таки из земли, деревьев, зверей этой
  
  страны. В лесных сказках - леший, лохматый и корявый, как сосна, и с
  
  гоготом, рожденным из лесного ауканья; в степных - волшебный белый
  
  верблюд, летучий, как взвеянный вихрем песок; в полярных - кит-шаман
  
  и белый медведь с туловищем из мамонтовой кости. Но представьте себе
  
  страну, где единственная плодородная почва - асфальт, и на этой
  
  почве густые дебри - только фабричных труб, и стада зверей только
  
  одной породы - автомобили, и никакого другого весеннего благоухания
  
  - кроме бензина. Эта каменная, асфальтовая, железная, бензинная,
  
  механическая страна - называется сегодняшним XX столетия Лондоном, и
  
  естественно, тут должны были вырасти свои железные, автомобильные
  
  лешие, свои механические, химические сказки. Такие городские сказки
  
  есть: они рассказаны Гербертом Уэллсом. Это - его фантастические
  
  романы.
  
  

Город, нынешний огромный, лихорадочно-бегущий,

  
  полный рева, гула, жужжанья, пропеллеров, проводов, колес, реклам -
  
  этот город у Уэллса всюду. Сегодняшний город с некоронованным его
  
  владыкой - механизмом, в виде явной или неявной функции - непременно
  
  входит в каждый из фантастических романов Уэллса, в уравнение любого
  
  из Уэллсовских мифов, а эти мифы, как мы дальше увидим, именно
  
  логические уравнения.
  
  

С механизма, с машины - начал Уэллс: первый его

  
  роман - "Машина времени", и это - сегодняшний городской миф о
  
  ковре-самолете, а сказочные племена морлоков и элоев - это, конечно,
  
  экстерполированные, доведенные в своих типичных чертах до
  
  уродливости, два враждующих класса нынешнего города. "Грядущее" -
  
  это сегодняшний город, показанный через чудовищно-увеличивающий,
  
  иронический телескоп: тут все несется со сказочной быстротой,
  
  машины, машины, машины, аэропланы, турбинные колеса, оглушительные
  
  граммофоны, мелькающие огненные рекламы. "Спящий пробуждается" -
  
  опять аэропланы, провода, прожектора, армии рабочих, синдикаты.
  
  "Война в воздухе" - снова аэропланы, тучи аэропланов, дирижаблей,
  
  стада дрэдноутов. "Борьба миров" - Лондон, лондонские поезда,
  
  автомобили, лондонские толпы, и этот выросший на асфальте
  
  типичнейший городской леший - марсианин, стальной, шарнирный,
  
  механический леший, с механической сиреной - чтобы можно было
  
  завывать и гоготать, как подобает всякому исполняющему обязанности
  
  лешего. В "Освобожденном мире" - городской вариант сказки о
  
  разрыве-траве: но только разрыв-трава найдена не на поляне в ночь на
  
  Ивану-Купалу, а в химической лаборатории, и называется внутриатомной
  
  энергией. В "Человеке-невидимке" - снова химия: сегодняшняя,
  
  городская, химическая шапка-невидимка. Даже там, где на минуту Уэллс
  
  как будто изменит себе и уведет вас из города в лес, в поля, на
  
  ферму - даже и там все равно слышно гуденье машин и запах химических
  
  реакций. В "Первых людях на луне" - вы попадаете на уединенную ферму
  
  в Кенте, но оказывается - "в погребе стоят динамо-машины, в садовой
  
  беседке - газометр, и все надворные постройки обращены в мастерские
  
  и лаборатории". И точно также институтом экспериментальной
  
  физиологии оказывается уединенная лесная избушка в "Пище богов". Как
  
  бы ни хотел Уэллс уйти от асфальта - он все-таки оказывается на
  
  асфальте, среди машин, в лаборатории. Сегодняшний,
  
  химико-механический, опутанный проводами город - основа Уэллса, и на
  
  этой основе выткан он весь, со всеми причудливыми и на первый взгляд
  
  парадоксальными, противоречивыми узорами.
  
  

Мотивы городских Уэллсовских сказок - в сущности те

  
  же, что и всех других сказок: вы встретите у него и шапку-невидимку,
  
  и ковер-самолет, и разрыв-траву, и скатерть-самобранку, и драконов,
  
  и великанов, и гномов, и русалок, и людоедов. Но разница между его
  
  сказками и, скажем, нашими русскими - такая же, как между
  
  психологией пошехонца и лондонца: пошехонец садится под окошко и
  
  ждет, пока шапка-невидимка и ковер-самолет явятся к нему "по щучьему
  
  веленью"; лондонец на "щучье веленье" не надеется, а надеется на
  
  себя - лондонец садится за чертежную доску, берет логарифмическую
  
  линейку и вычисляет ковер-самолет, лондонец идет в лабораторию,
  
  зажигает электрическую печь и изобретает разрыв-траву; пошехонец
  
  примиряется с тем, что его чудеса - за тридевять земель и в
  
  тридесятом царстве; лондонец - хочет, чтобы чудеса были сегодня,
  
  сейчас же, здесь же. И потому для своих сказок он выбирает надежный
  
  путь: путь, вымощенный астрономическими, физическими, химическими
  
  формулами, путь утрамбованный чугунными законами точных наук. Это
  
  звучит сперва очень парадоксально: точная наука и сказка, точность и
  
  фантастика. Но это так - и должно быть так. Ведь миф всегда, явно
  
  или неявно, связан с религией, а религия сегодняшнего города - это
  
  точная наука, и вот - естественная связь новейшего городского мифа,
  
  городской сказки с наукой. И я нс знаю, есть ли такая крупная
  
  отрасль точных наук, которая не отразилась бы в фантастических
  
  романах Уэллса. Математика, астрономия, астрофизика, физика, химия,
  
  медицина, физиология, бактериология, механика, электротехника,
  
  авиация. Почти все сказки Уэллса построены на блестящих,
  
  неожиданнейших научных парадоксах; все мифы Уэллса - логичны, как
  
  математические уравнения. И оттого мы, сегодняшние, мы, скептики,
  
  так подчиняемся этой логической фантастике, оттого она так
  
  захватывает, оттого мы так верим ей.
  
  

Уэллс вводит читателя в атмосферу чуда, сказки - с

  
  необычайным лукавством: осторожно, постепенно он ведет вас с одной
  
  логической ступеньки на другую. Переходы со ступеньки на ступеньку
  
  совсем незаметны; вы, ничего не подозревая, доверчиво переступаете,
  
  подымаетесь все выше... Вдруг - оглянулись вниз, ахнули - но уж
  
  поздно: уж поверили в то, что по заглавию казалось абсолютно
  
  невозможным, совершенно нелепым.
  
  

Возьмите наудачу любую из фантазий Уэллса:

  
  "Человек-невидимка". Какой абсурд! Как нас, людей XX века, заставить
  
  поверить в такую детскую сказку, как человек-невидимка?
  
  

Но позвольте: что такое вообще невидимость?

  
  Невидимость - не больше как самое простое, самое реальное явление,
  
  подчиняющееся физическим законам - законам оптики, и зависит
  
  невидимость от способности поглощать или отражать световые лучи.
  
  Кусок стекла - прозрачен; тот же кусок стекла в воде - невидим. А
  
  если истолочь стекло в порошок - порошок будет белого цвета, порошок
  
  будет непрозрачен, будет видим очень отчетливо. Стало быть, одно и
  
  то же: вещество может быть и видимым и невидимым: все зависит от
  
  состояния его поверхности. Вы скажете: да, но человек - живое
  
  вещество. Но что же из этого? В морях живут морские звезды - почти
  
  прозрачные, и некоторые морские личинки - совершенно прозрачные. Вы
  
  скажете: да, но то - какие-то личинки, а то - человек, это две вещи
  
  разные. А знаете ли вы, что теперь в медицине для учебных целей уже
  
  пользуются совершенно или частично прозрачными анатомическими
  
  препаратами человеческого тела? Я назову вам даже изобретателя этих
  
  препаратов: немец, проф. Шпальтегольц. А раз мы можем сделать
  
  прозрачной одну руку - мы можем сделать прозрачными и две руки, а
  
  если две руки - то и все тело. И если этой прозрачности удалось
  
  добиться на мертвом человеке - может быть удастся добиться и на
  
  живом? Ведь прозрачность, невидимость - и живой организм - понятия
  
  вовсе не исключающие одно другое, это мы уже видели. А
  
  следовательно... И вы уж думаете: "А что-ж, ведь, пожалуй, и в самом
  
  деле..." - вы уже опутаны, вы уже прицеплены к стальному логическому
  
  паровозу, и он увлечет вас по рельсам фантастики туда, куда
  
  заблагорассудится Уэллсу.
  
  

Точно также заставит вас Уэллс поверить в "Остров

  
  д-ра Моро" - в ученого хирурга, искусными операциями превращающего
  
  зверей в людей; заставит поверить в спящего, проснувшегося через 100
  
  лет; Заставит поверить в "кэйворит" - вещество, заслоняющее от
  
  земного притяжения, и в то, что на кэйворитовом аппарате - это уже
  
  ясно - можно отлично прокатиться на луну; заставит поверить в
  
  изобретение "Гераклеофорбии", питание которой до гигантских размеров
  
  увеличивает рост человека, растений и животных; заставит поверить в
  
  возможность путешествия не только в пространстве, но и во времени;
  
  заставит поверить в войну с марсианами, в страну слепых, в новейший
  
  ускоритель, в приключения м-ра Платнера с четвертым измерением,
  
  заставит поверить, что любая из его фантазий - вовсе не фантазия, а
  
  действительность, если не сегодняшнего - то завтрашнего дня.
  
  

Да и как, правда, в наше время - время самых

  
  невероятных, самых неправдоподобных научных чудес - как можно в наше
  
  время сказать: то или это невозможно? Тридцать лет назад смеялись бы
  
  над человеком, который бы всерьез стал говорить о том, что можно
  
  перелететь из Лондона в Париж, из Парижа в Рим, из Нью-Йорка в
  
  Австралию. Тридцать лет назад можно было только в сказке читать о
  
  том, о чем мы читаем сегодня в газетах: о беспроволочном телефоне, о
  
  том, что в Лондоне говорят в какую-то трубку, а в Нью-Йорке слышно
  
  каждое слово. Тридцать лет назад никто не поверил бы, что можно
  
  видеть через непрозрачные предметы, а сегодня любой гимназист знает
  
  о рентгеновских лучах. И кто знает, может быть, еще через тридцать
  
  лет - через десять - через пять - мы также равнодушно будем смотреть
  
  на машину, отправляющуюся на луну, как теперь смотрим на аэроплан,
  
  чернеющий в небе чуть заметной точкой.
  
  

Уэллсовская фантастика - это фантастика, может

  
  быть, только для сегодня, а завтра она уже станет бытом. Мы можем
  
  сказать это тем увереннее, что многие из фантазий Уэллса - уже
  
  воплотились, потому что у Уэллса есть странный дар прозорливости,
  
  странный дар видеть будущее сквозь непрозрачную завесу нынешнего
  
  дня. Впрочем, это неверно: странного здесь не более, чем в
  
  дифференциальном уравнении, позволяющем нам заранее сказать, куда
  
  упадет выпущенный с такой-то скоростью снаряд; странного здесь не
  
  более, чем в прозорливости астронома, предсказывающего, что затмение
  
  солнца будет такого-то числа в таком-то часу. Здесь не мистика, а
  
  логика, но только логика более дерзкая, более дальнобойная, чем
  
  обычно.
  
  

Перенесемся в старый Лондон - в Лондон лет 25

  
  назад. Как будто недавно, но эти 25 лет - век: так непохоже на
  
  теперешнее. По улицам мирно плетутся кэбы; на высоких козлах сзади -
  
  важные, в цилиндрах, с длинными бичами кучера. Цокая по камню
  
  копытами, громыхают конные омнибусы. В небе лениво помахивает
  
  крыльями галка, в небе - никаких туч: благословенное царствование
  
  Виктории, в мире все прочно осело и твердеет, твердеет, твердеет,
  
  никогда больше не будет никаких войн, революций, катастроф... И
  
  только может быть один Уэллс сквозь все это тихое и мирное житие уже
  
  тогда видел сегодняшний буйный, сумасшедше-стремительный день.
  
  

В ту пору, когда еще еле ползали первые автомобили,

  
  когда они существовали еще для того только, чтобы потешать уличных
  
  мальчишек - Уэллс в книге "Прозрения" уже точно описывал теперешнюю
  
  быстро мчащуюся лондонскую улицу, полную такси, автобусов, моторных
  
  грузовиков, - улицу, где увидеть лошадь также мало шансов, как на
  
  нынешней петербургской улице - увидеть господина в цилиндре.
  
  

И в небе - Уэллс видел совсем другое. Об аэропланах

  
  тогда мечтали только разве самые отпетые фантасты. Где-то в Америке
  
  по рельсам еще неуклюже разбегался предок теперешнего аэроплана -
  
  машина Хирама Максима. А Уэллс в романе "Спящий пробуждается" уже
  
  слышал высоко и небе жужжание аэропланов, пассажирских и боевых, уже
  
  видел бои аэропланных эскадрилий, рассеянные повсюду аэропланные
  
  пристани.
  
  

Это было в 1893 году. А в 1908 году, кода еще

  
  никому не приходило в голову всерьез говорить о европейской войне -
  
  он, в безоблачном, как будто, небе уже разглядел небывалые,
  
  чудовищные грозовые тучи. В этом году он написал свою "Войну в
  
  воздухе". Вот несколько строк оттуда - и сколько в них пророческого:
  
  "Воздушные корабли носились всюду, бросая бомбы... А внизу
  
  происходили экономические катастрофы, голодающее, безработное
  
  население восставало... Целые округи и города, вследствие
  
  затруднений в транспорте съестных припасов, были переполнены
  
  голодающими... Это вызывало правительственные кризисы и осадное
  
  положение, временные правительства, советы и революционные комитеты,
  
  и все эти организации - ставили своей задачей все снова вооружать и
  
  вооружать население... Деньги исчезли, запрятанные в погребах, ямах,
  
  стенах домов и всевозможных тайниках. Остались только обесцененные
  
  бумажки. Вместе с исчезновением денег - настал конец торговле и
  
  промышленности. Экономический мир зашатался и пал мертвым, как будто
  
  в жилах живого существа внезапно свернулась кровь... Все
  
  организованные правительства в мире рассыпались как фарфоровые чашки
  
  от удара палкой... Те, кто пережил эти ужасы, были охвачены
  
  смертельной апатией... Это было всемирное разложение"...
  
  

И среди всего этого грохота рухнувшей старой

  
  цивилизации - такие нам знакомые детали: воздушные бои, аэропланы,
  
  цеппелины, ночные налеты, паника, потушенные огни, изрезанное
  
  прожекторами небо, постепенное исчезновение книг, газет, вместо
  
  газет - нелепые, противоречивые слухи; и в конце - одичавшие, в
  
  холодных, темных, развалившихся домах люди, все свои силы тратящие
  
  на первобытную борьбу с голодом и холодом... Все это рассказано
  
  человеком, как будто уже пережившим наше время. Тринадцать лет назад
  
  роман был фантастическим - теперь он стал бытовым.
  
  

Образ грядущей мировой войны и связанного с ней

  
  небывалого мирового переворота - очевидно, неотступно преследовал
  
  Уэллса, потому что к этой теме он возвращается не раз. Вот чудесная
  
  его сказка "Борьба миров" - 1898 год. Если прочитать ее теперь,
  
  после мировой войны и революции - сколько знакомых голосов услышим
  
  мы из-под сказочных масок. Вот сражение с марсианами. Марсиане
  
  опередили человека в технике - и их снаряды - "ударившись о землю,
  
  разбивались и выпускали целые тучи тяжелого, черного дыма, который
  
  сначала подымался кверху густым облаком, а потом падал и медленно
  
  расползался кругом по земле. И одно прикосновение этой ползучей
  
  струи, одно вдыхание этого газа - приносила смерть всему живому".
  
  

Откуда это? Из фантастического романа, написанного

  
  20 лет назад - или из какой-нибудь газеты 1915-16 года, когда немцы
  
  впервые пустили в ход свои удушливые газы?
  
  

И снова мировая война - в романе "В дни кометы" - и

  
  предсказание, что эта война закончится коренным переворотом в
  
  человеческой психологии, закончится братским объединением людей. И
  
  опять мировая война - последняя война - в романе "Освобожденный
  
  мир". Тут в точности намечена даже комбинация воюющих держав:
  
  центральные европейские державы напали на Славянскую Федерацию, а
  
  Франция и Англия - выступили на защиту этой Федерации.
  
  

В романе "Освобожденный мир" вся самопожирающая

  
  сила старой цивилизации дана в одном сжатом, концентрированном
  
  символе - атомической энергии. Это - та энергия, которая с страшной
  
  силой сковывает в одно целое атомы вещества, та энергия, которая из
  
  стальной атомической пудры делает крепчайшую сталь, та энергия,
  
  которая медленно освобождается при таинственном переходе радия в
  
  другие элементы.
  
  

Уэллсу видится, что с атомической энергией

  
  случилось то же, что с аэропланами: овладев атомической энергией,
  
  человек использовал ее не только - или, вернее, не столько - для
  
  созидательных, сколько для разрушительных целей. Во время всесветной
  
  войны, описываемой в романе "Освобожденный мир", атомические бомбы
  
  истребили целые города, страны - истребили самое старую цивилизацию.
  
  И на развалинах ее - начинает строиться новая, на новых началах.
  
  

Все дело строительства берет в свои руки Всемирный

  
  Конгресс и создает единое Всемирное Государство. Конгресс упраздняет
  
  парламентаризм в его старой форме - парламентов отдельных для
  
  каждого государства - и, после краткого периода самочинной
  
  организационной работы, объявляет всемирные выборы в единой мировой
  
  правительственный орган. Конгресс вводит единую для всего мира
  
  монетную единицу, вырабатывает lingua franca - единый всемирный
  
  язык, поднимает уровень развития отсталого земледельческого класса и
  
  самое земледелие преобразует на коллективных началах. Конгресс
  
  освобождает мир от экономического гнета и вместе с тем в полной мере
  
  "обеспечивает свободу запроса, свободу критики, свободу
  
  передвижения". Конгресс сам же постепенно сводит свою власть на нет.
  
  И водворяется свободный, безвластный строй, наступает эпоха, в
  
  фантастической Уэллсовской всемирной истории именуемая "эпохой
  
  цветения": подавляющее большинство граждан - это художники всех
  
  видов, подавляющее большинство населения занято высочайшей областью
  
  человеческой деятельности - искусством.
  
  

Таковы последние предсказания Уэллса. Таковы

  
  горизонты, которые он открывает в последнем из написанных им
  
  фантастических романов, в последней из своих сказок.
  
  

Во всех этих пророчествах Уэллса читатель,

  
  вероятно, уже успел нащупать еще одну черту Уэллсовской фантастики -
  
  черту неразрывно связанную с городом, этой каменной почвой, в
  
  которой все корни Уэллса. Ведь сегодняшний городской человек,
  
  непременно zoon politicon - животное социальное; и отсюда - почти
  
  без исключений - социальный элемент, вплетающийся во всякую из
  
  фантазий Уэллса. Какую бы сказку он ни рассказывал, как бы она, на
  
  первый взгляд, ни казалась далека от социальных вопросов - к этим
  
  вопросам читатель будет неминуемо приведен.
  
  

Ну вот хотя бы "Первые люди на луне" - как будто

  
  уже чего дальше от земли и от всего, что творится на земле? Вы
  
  несетесь вместе с героями романа на кэйворитовом аппарате,
  
  высаживаетесь на луне, путешествуете в лунных долинах, спускаетесь в
  
  лунные пещеры... И вдруг, к изумлению, видите, что и на луне все, те
  
  же наши земные социальные болезни. То же самое деление на классы,
  
  господствующие и подчиненные, но рабочие здесь уже превратились в
  
  каких-то горбатых пауков и на безработное время их просто усыпляют и
  
  складывают в лунных пещерах, как дрова, пока опять не понадобятся.
  
  

На "Машине времени" вы умчались вместе с автором на

  
  80.000 лет вперед - и опять вы находите там те же наши два мира:
  
  подземный - мир рабочих, и надземный - мир праздных людей. И тот, и
  
  другой класс выродились: одни - от тяжкой работы, другие - от
  
  тяжкого безделья. И классовая борьба приобрела жестокие, звериные
  
  формы. В 80.000 году выродившиеся потомки угнетенных классов просто
  
  - по звериному - пожирают своих "буржуев". В уродливых образах
  
  жестокого зеркала Уэллсовской фантазии - мы опять узнаем себя, наше
  
  время, последствия все тех же болезней старой европейской
  
  цивилизации.
  
  

"Спящий" проспал двести лет, проснулся - и что же?

  
  Опять все тот же, сегодняшний город, сегодняшний общественный строй,
  
  только в десятки раз глубже пропасть между белыми и черными - и
  
  рабочие, под предводительством пробудившегося спящего, восстают
  
  против капитала. Раскрываем "Грядущее" - самый острый, самый
  
  иронический из Уэллсовских гротэсков - снова великолепная пародия на
  
  современную цивилизацию. И, наконец, "Война в воздухе" и
  
  "Освобожденный мир" - это детальный анализ эпохи, предшествовавшей
  
  всемирной войне, эпохи, когда миллиарды тратились на дрэдноуты,
  
  цеппелины, пушки, эпохи, когда в подвалах дворца старой цивилизации
  
  накопились горы пироксилина, а наверху люди - как это теперь ни
  
  странно - спокойнейшим образом жили, работали, веселились - над
  
  пироксилином. С убедительностью необычайной показывает Уэллс, что
  
  мировая война - только естественный вывод из всего силлогизма старой
  
  цивилизации; громче, чем где-нибудь, в этих романах Уэллс зовет
  
  людей опомниться, пока еще не поздно, зовет их вспомнить, что они не
  
  англичане, французы, немцы, а люди, зовет их перестроить жизнь на
  
  новых принципах.
  
  

Принципы эти до сих пор не были названы вслух. Но

  
  читатель уже, несомненно, услышал это еще несказанное вслух:
  
  принципы эти, конечно, социалистические, Уэллс, конечно, социалист.
  
  Это бесспорно. Но если бы какая-нибудь партия вздумала приложить
  
  Уэллса как печать к своей программе - это было бы так же смешно, как
  
  если бы стали Толстым или Розановым утверждать православие.
  
  

Я ни в каком случае не хочу сравнивать Уэллса с

  
  Толстым, но все же Уэллс прежде всего - художник. А художник - более
  
  или менее крупный - всегда еретик. Художник, как Иегова в Библии,
  
  творит для себя свой особенный мир, со своими, особенными, законами
  
  - творит по своему образу и подобию, а не по чужому. И оттого
  
  художника настоящего - никогда не уложить в уже созданный,
  
  семидневный, отвердевший мир какой-нибудь догмы. Он непременно
  
  выскочит из параграфов этой догмы, он непременно будет еретиком. Или
  

Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
Просмотров: 275 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа