Главная » Книги

Раевский Николай Алексеевич - Портреты заговорили, Страница 19

Раевский Николай Алексеевич - Портреты заговорили


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

оминание Фикельмон о том, что Наталья Николаевна ревновала сестру к Дантесу и отважилась говорить об этом с мужем. В письме С. Н. Карамзиной к брату от 20-21 ноября 1836 года тоже есть многозначительные строки: "Натали нервна, замкнута, и, когда говорит о замужестве сестры, голос ее прерывается" {Карамзины, с. 139.}.
   Повествуя о романе Пушкиной и Дантеса, Дарья Федоровна говорит: "...все мы видели, как росла и усиливалась эта гибельная гроза!" Все видели, но далеко не все понимали, как понимала Фикельмон, что перед ними разыгрывается драма поэта. Семья Карамзиных - давние и близкие друзья поэта. Все они любят Пушкина как человека и чтут его гений, но к его семейным делам Карамзины относятся совершенно иначе, чем Долли Фикельмон.
   В особенности характерны письма дочери историка, Софьи Николаевны. Приведу из них несколько выдержек:
   "Вяземский говорит, что он [Пушкин] выглядит обиженным за жену, так как Дантес больше за ней не ухаживает".
   "...Пушкин продолжает вести себя самым глупым и нелепым образом; он становится похож на тигра и скрежещет зубами всякий раз, когда заговаривает на эту тему, что он делает весьма охотно, всегда радуясь каждому новому слушателю. Надо было видеть, с какой готовностью он рассказывал моей сестре Катрин обо всех темных и наполовину воображаемых подробностях этой таинственной истории, совершенно так, как бы он рассказывал ей драму или новеллу, не имеющую к нему никакого отношения" {Там же, с. 139, 148.}.
   "Словом, это какая-то непрестанная комедия, смысл которой никому хорошенько не понятен; вот почему Жуковский так смеялся твоему старанию разгадать его, попивая кофе в Бадене".
   Александр Николаевич Карамзин, бывший шафером Е. Н. Гончаровой, писал: "Неделю тому назад сыграли мы свадьбу барона Эккерна с Гончаровой <...> Таким образом кончился сей роман à la Balzac {В стиле Бальзака.} к большой досаде петербургских сплетников и сплетниц" {Карамзины, с. 154.}.
   Тирадам насмешливой барышни можно было бы не придавать серьезного значения, но из ее писем мы узнаем, что смеялась не одна она. Подтрунивал над Пушкиным Вяземский, и даже Василий Андреевич Жуковский, только что с великим трудом уладивший дело с первым вызовом, находил повод к смеху. Насмешливое отношение к этой странной истории чувствуется и в письме Александра Николаевича Карамзина.
   Глубоко и искренне было горе друзей Пушкина. Но все это было после катастрофы, а когда она готовилась, многие и многие близкие Пушкину люди, в противоположность прозорливой Фикельмон, видели в том, что происходило, не трагедию, а комедию или, в лучшем случае, трагикомедию...
   Еще до рассылки диплома, наблюдая обращение Дантеса с Натальей Николаевной на светских собраниях, графиня заметила, что барон решил "довести ее до крайности". Надо сказать, что французское выражение, которое она употребила, применяется охотниками в смысле "загнать", "довести до изнеможения" свою жертву.
   Позднее, перед самым поединком, странное и тяжелое впечатление производило в обществе поведение всех главных действующих лиц дуэльной драмы. С. Н. Карамзина потом сожалела о том, что так легко отнеслась к "этой горестной драме", но для нас все же ценны ее наблюдения в один из вечеров жизни поэта (24 января):
   "В воскресенье у Катрин {Княгиня Екатерина Николаевна Мещерская, урожденная Карамзина.} было большое собрание без танцев: Пушкины, Геккерны (которые продолжают разыгрывать свою сентиментальную комедию к удовольствию общества. Пушкин скрежещет зубами и принимает свое всегдашнее выражение тигра, Натали опускает глаза под жарким и долгим взглядом зятя,- это начинает становиться чем-то большим обыкновенной безнравственности; Катрин (Екатерина Николаевна Геккерн.- Н. Р.) направляет на них свой ревнивый лорнет, а чтобы ни одной из них не оставаться без своей доли в драме, Александрина по всем правилам кокетничает с Пушкиным, который серьезно в нее влюблен и если ревнует свою жену из принципа, то свояченицу - по чувству. В общем все это очень странно, и дядюшка Вяземский утверждает, что он закрывает свое лицо и отвращает его от дома Пушкиных)" {Карамзины, с. 165.}.
   В записи Фикельмон мы не находим таких зарисовок, но она считает, что именно наглое поведение Дантеса послужило непосредственным поводом к дуэли.
   Дарья Федоровна лишь описывает факты, но не дает их объяснения. Его мы находим в письме барона Фризенгофа, причем на этот раз он говорит лично от своего имени (не надо, однако, забывать, что письмо было целиком проверено и одобрено Александрой Николаевной): "...Геккерн продолжал демонстративно восхищаться своей новой свояченицей; он мало говорил с ней, но находился постоянно вблизи, почти не сводя с нее глаз. Это была настоящая бравада, и я лично думаю, что этим Геккерн намерен был засвидетельствовать, что он женился не потому, что боялся драться, и что если его поведение не нравилось Пушкину, он готов был принять все последствия этого" {"Красная нива", 1924, No 24, 9 июня, с. 10-12.}.
   Это объяснение очень правдоподобно. Своей непонятной женитьбой Дантес поставил себя в глазах общества в ложное и унизительное положение. Вероятно, многие подозревали, что блестящий кавалергард действительно струсил и женился, чтобы избежать поединка.
   К сожалению, и Пушкин, как показывает его письмо к посланнику Геккерну, вызвавшее дуэль, держался того же взгляда и вряд ли хранил его в тайне. "...Я заставил вашего сына играть роль столь жалкую, что моя жена, удивленная такой трусостью и пошлостью, не могла удержаться от смеха, а то чувство, которое, быть может, и вызывала в ней эта великая и возвышенная страсть, угасло в презрении самом спокойном и отвращении вполне заслуженном",- писал он Геккерну-отцу.
   Развязка приближалась.
   Бал, о котором упоминает Фикельмон, состоялся у обер-церемониймейстера графа Ивана Илларионовича Воронцова-Дашкова 23 января накануне приема у Мещерских. Барон Фризенгоф описал то же происшествие в следующих выражениях: "В свое время мне рассказывали, что поводом послужило слово, которое Геккерн бросил на одном большом вечере, где все присутствовали; там был буфет, и Геккерн, унося тарелку, которую он основательно наполнил, будто бы сказал, напирая на последнее слово: это для моей законной. Слово это, переданное Пушкину с комментариями, и явилось той каплей, которая переполнила чашу" {Там же.}.
   26 января поэт послал голландскому посланнику роковое письмо.
   Существует и другая версия "последнего толчка", которую принимает П. Е. Щеголев. Она восходит к самой Наталье Николаевне и впервые была изложена в воспоминаниях А. П. Араповой. По ее словам, года за три перед смертью H. H. Ланская "рассказала во всех подробностях разыгравшуюся драму нашей воспитательнице, женщине, посвятившей младшим сестрам и мне всю свою жизнь и внушавшей матери такое доверие, что на смертном одре она поручила нас ее заботам <...>".
   Поводом к дуэли послужило свидание, которое Дантес, угрожая в случае отказа покончить с собой, выпросил у Натальи Николаевны, уже будучи женатым. Свидание состоялось в кавалергардских казармах на квартире приятельницы и свойственницы Пушкиной Идалии Григорьевны Полетики, внебрачной дочери графа Г. А. Строганова {Ее муж, полковник А. М. Полетика, был офицером Кавалергардского полка.}.
   "...Дойдя до этого эпизода, мать, со слезами на глазах, сказала: "Видите, дорогая Констанция, сколько лет прошло с тех пор, а я не переставала строго допытывать свою совесть, и единственный поступок, в котором она меня уличает, это согласие на роковое свидание... Свидание, за которое муж заплатил своей кровью, а я - счастьем и покоем всей своей жизни..."
   "Несмотря на бдительность окружающих и на все принятые предосторожности, не далее, как через день, Пушкин получил злорадное извещение от того же корреспондента о состоявшейся встрече" {Иллюстр. приложение к "Новому времени", 1908, No 11425, 2 января, с. 5-6.}.
   По уверению А. П. Араповой, Пушкин "прямо понес письмо к жене". "Оно не смутило ее. Она не только не отперлась, но, с присущим ей прямодушием, поведала ему смысл полученного послания, причины, повлиявшие на ее согласие, и созналась, что свидание не имело того значения, которое она предполагала, а было лишь хитростью влюбленного человека".
   Опытная писательница А. П. Арапова умело сочиняет диалоги (как русские, так и французские) и сводит концы с концами, повествуя о том, как "тихо, без гневной вспышки ревности" обошлось объяснение супругов.
   "Он нежным прощающим поцелуем осушил ее влажные глаза и, сосредоточенно задумавшись, промолвил как бы про себя: "Всему этому надо положить конец!"
   "Приведенное выше объяснение имело последствием вторичный вызов на дуэль Геккерна, но уже составленный в столь резких выражениях, что отнята была всякая возможность примирения".
   В подробном рассказе Араповой о дуэльной истории есть ряд фактических ошибок (вызов на поединок был, например, сделан Дантесом, а не Пушкиным). Многое в этом рассказе, несомненно, относится к области беллетристики, а не мемуарной литературы. Нельзя, однако, не, согласиться с мнением Щеголева о том, что, по существу, рассказу Араповой "можно и должно поверить, ибо это говорит дочь о матери".
   "Да, на квартире у Идалии Григорьевны Полетики состоялось свидание Дантеса с Натальей Николаевной" {Щеголев, с. 125-126.}.
   Прибавлю от себя - легкомысленное согласие на такое свидание, даже если оно, в самом деле, было "столько же кратко, сколько невинно" - это согласие является тяжким житейским грехом жены Пушкина, за который она, по-видимому, не переставала себя упрекать до конца своих дней.
   Факт свидания не подлежит сомнению, но дата его остается неизвестной. Возможно, что Пушкин узнал о нем непосредственно перед балом у Воронцовых-Дашковых. Тогда обе версии друг другу не противоречат - поведение Дантеса 23 января только усилило разгоравшийся гнев Пушкина. Во всяком случае рассказ Фикельмон, непосредственной свидетельницы, несомненно, ценен и заслуживает внимательного исследования, как и все ее повествование о преддуэльных месяцах.
   Наоборот, как справедливо указывает Е. М. Хмелевская, вторая часть "записи, где говорится о дуэли и смерти Пушкина, не представляет большого интереса". Дарья Федоровна, как я уже упоминал, говорит с чужих слов, причем главным ее информатором, говоря современным языком, является В. А. Жуковский. Краткое описание поединка, которое она дает, в общем, соответствует истине, но ничего нового не содержит. Рассказывая о последних днях и часах поэта, Дарья Федоровна старательно, но порой не вполне точно повторяет легенду, созданную Жуковским и другими друзьями Пушкина в интересах его жены и детей. Нового здесь почти ничего нет, за исключением сообщения о том, что умирающий попросил своего секунданта Данзаса обещать не мстить за него и передать своим отсутствующим шуринам запрещение драться с Дантесом. Кроме Дарьи Федоровны, никто об этих словах Пушкина не упоминает.
   Я не буду комментировать второй части записи. Сделаю исключение только для упоминания Фикельмон о том, что "несчастную жену с трудом спасли от безумия, в которое ее, казалось, влекло мрачное и глубокое отчаяние".
   Приведу по этому поводу выдержку из черновика малоизвестного письма В. Ф. Вяземской, адресованного, по-видимому, Е. Н. Орловой {"Новый мир", 1931, No 12, с. 188-193. Письмо собственноручное с поправками князя Петра Андреевича.}. Вяземская почти не покидала квартиры Пушкиных в те дни, когда поэт умирал. Ее наблюдения, несомненно, точны и правдивы. Описывая трагические минуты сейчас же после кончины, Вяземская говорит: "Она (Пушкина) просила к себе Данзаса. Когда он вошел, она со своего дивана упала на колени перед Данзасом, целовала ему руки, просила у него прощения, благодарила его и Даля за постоянные заботы их об ее муже. "Простите!" - вот что единственно кричала эта несчастная молодая женщина, которая, в сущности, могла винить себя только в легкомыслии, легкомыслии, без сомнения, весьма преступном".
   Горе Натальи Николаевны не было лишь кратким приступом отчаяния. Она долго и тяжко переносила смерть мужа. Наблюдательная Долли Фикельмон, по-видимому, была права, считая, что Наталья Николаевна была недалека от безумия.
   Вот что мы читаем в воспоминаниях ближайших друзей Пушкина.
   П. А. Вяземский: "Это были душу раздирающие два дня, Пушкин страдал ужасно, он переносил страдания мужественно, спокойно и самоотверженно и высказывал только одно беспокойство, как бы не испугать жены. "Бедная жена, бедная жена!" - восклицал он, когда мучения заставляли его невольно кричать" {Щеголев, с. 263-264.}.
   А. И. Тургенев: "...1 час. Пушкин слабее и слабее... Надежды нет. Смерть быстро приближается, но умирающий сильно не страждет, он покойнее. Жена подле него... Александрина плачет, но еще на ногах. Жена - сила любви дает ей веру - когда уже нет надежды! Она повторяет ему: "Tu vivras" ("Ты будешь жить!)" {"Пушкин и его современники", вып. VI. СПб., 1908, с. 51-52.}.
   С. Н. Карамзина: "...Мещерский понес эти стихи {М. Ю. Лермонтова "На смерть поэта".} Александрине Гончаровой, которая попросила их для сестры, жаждущей прочесть все, что касается ее мужа, жаждущей говорить о нем, обвинять себя и плакать. На нее по-прежнему тяжело смотреть, но она стала спокойней и нет более безумного взгляда. К несчастью, она плохо спит и по ночам пронзительными криками зовет Пушкина" {Карамзины, с. 175.}.
   Ее мольбы о прощении словно обращены в века...
   Я уже упомянул о том, что короткая, вторая, часть записи отделена чертой от основного текста, который в целом носит характер исторической справки. Ее содержание гораздо более интимно, и, может быть, именно по этой причине правнук графини не счел уместным включить ее в присланную мне копию.
   Графиня Фикельмон больше не историк драмы Пушкина. Она внезапно становится откровенной и спрашивает себя: "Но какая женщина посмела бы осудить госпожу Пушкину?" Тут же Дарья Федоровна дает ответ, который похож на полупризнание в том, что она тщательно скрывает: "Ни одна, потому что все мы находим удовольствие в том, чтобы нами восхищались и нас любили, все мы слишком часто бываем неосторожны и играем с сердцами в эту ужасную и безрасчетную игру".
   Строки, несомненно, и очень искренние, и очень личные. Праведницей графиня Долли себя не чувствует... По ее мнению, "роковая история" Дантеса и Натальи Николаевны должна была бы послужить хорошим уроком для светского общества, но этого не случилось. Все осталось по-старому: "Никогда, напротив, петербургский свет не был так кокетлив, так легкомыслен, так неосторожен в гостиных, как в эту зиму!"
  
   В совсем короткой заключительной приписке, также отделенной чертой, графиня Долли как бы хочет сказать будущим читателям дневника - и своим потомкам и посторонним людям: "... эта печальная зима отняла у нас Пушкина, я скорблю о нем, как и все, но не подумайте, что он был другом моего сердца. Это все мама... Я потеряла в эту зиму другого человека, действительно мне дорогого, "друга, брата моей молодости, моей счастливой и прекрасной неаполитанской молодости!"
   Трудно решить, правдиво ли говорит Дарья Федоровна о своих тогдашних чувствах или все это лишь маскировка ее былого увлечения поэтом.
   Упоминания о Пушкине в связи с тем, что он был другом покойной матери, есть и в поздних письмах Дарьи Федоровны к сестре. Вскоре после отъезда из Петербурга она пишет: "Я хотела бы иметь гравированный портрет Пушкина в память привязанности, которую питала к нему мама" (22 октября. 1840 года). "Мне показали вчера портрет Пушкина: он возбудил во мне большую нежность, напомнив мне всю его историю, сочувствие, с которым к ней отнеслась мама, и как она любила Пушкина" (3 декабря 1842 года).
   "Пришли мне, пожалуйста, автографы для Вильнев-Транса и для меня. Прежде всего императора Николая, императора Александра, Петра Великого, Екатерины II, Марьи Федоровны, Пушкина - словом, все, что ты найдешь наиболее интересного для моего кузена {По-видимому, речь идет о племяннике графа Фикельмона (сыне его сестры) маркизе де Трансе, умершем в 1850 году в Нанси, где скончался и его отец. Следовало бы попытаться разыскать во Франции потомков этого маркиза, так как у них мог сохраниться пушкинский автограф.} и для меня <...>" (13 мая 1843 года).
   В письмах к сестре за 1840-1854 годы Долли Фикельмон постоянно вспоминает о своих многочисленных русских друзьях и знакомых, но только раз она упомянула о Наталье Николаевне, и притом неодобрительно: "...Пушкина, как кажется, снова появляется на балах. Не находишь ли ты, что она могла бы воздержаться от этого; она стала вдовой вследствие такой ужасной трагедии, причиной которой, хотя и невинной, как-никак явилась она" (17 января 1843 года).
   К Дантесу Дарьи Федоровна осталась непримиримо враждебна. Он приезжал в 1842 году в гости к своему приемному отцу, назначенному в конце концов посланником в Вену. 28 ноября этого года графиня пишет: "Мы не увидим госпожи Дантес, она не будет бывать в свете, и в особенности у меня, так как она знает, что я смотрела бы на ее мужа с отвращением. Геккерн также не появляется, его даже редко видим среди его товарищей. Он носит теперь имя барона Жоржа де Геккерна".
   А у русской знати, проживавшей летом 1837 года в излюбленном тогда Бадене, не было и тени отвращения к убийце Пушкина; всего через несколько месяцев после дуэли свидетели недавней трагедии превесело проводили время вместе с высланным из России бароном Жоржем. Даже Андрей Николаевич Карамзин, с таким гневом писавший близким о дуэльной истории, помирился с Дантесом и принимал участие в этих увеселениях.
   Мне остается исправить одно старинное недоразумение. В 1911 году П. И. Бартенев в рецензии на книгу писем графа и графини Фикельмон упомянул о том, что Дарья Федоровна принимала в Вене госпожу Геккерн, то есть Екатерину Николаевну. Однако соответствующее письмо помечено 20 декабря 1850 года, когда последней уже давно не было в живых (умерла в 1843 году). Видимо, публикатор неверно прочел во французском подлиннике "madame" вместо "monsieur", или же в текст вкралась опечатка. Речь, несомненно, идет о посланнике Геккерне, который оказался соседом Фикельмонов по дому и сделал графине визит. Она пишет: "...я была взволнована, снова увидев эту личность, которая мне так много напомнила. Я приняла его так, будто все время продолжала с ним видеться, и у него был гораздо более смущенный вид, чем у меня" {Сони, с. 298.}.
   Больше фамилия Геккерна в письмах не упоминается. Видимо, эта первая встреча через тринадцать лет после дуэли была и последней. В другом месте графиня Долли упоминает о том, что единственный человек в Вене, с которым она может говорить о Петербурге,- это Медженис {Артур К. Медженис (Magenus), английский дипломат, близкий приятель Фикельмон, которого Пушкин приглашал в секунданты, но тот отказался.}.
  

* * *

  
   Я попытался в трех очерках дать характеристику Дарьи Федоровны Фикельмон и выяснить ее роль в жизни и творчестве Пушкина. Отдельный очерк посвящен переписке друзей поэта - Долли Фикельмон и П. А. Вяземского. В последнем очерке я разобрал дневниковую запись Д. Ф. Фикельмон о дуэли и смерти Пушкина.
   Расставаясь теперь с этой, несомненно, выдающейся женщиной, сохраним о ней благодарную память. Если она и поведала нам о Пушкине много меньше, чем могла бы, то все же ее записи о поэте и его жене умны, достоверны и ценны.
   Прах Д. Ф. Фикельмон {По непроверенным пока сведениям, Дарья Федоровна скончалась не в Вене, а в Венеции, где она провела последние годы своей жизни.} покоится в семейном склепе князей Кляри-и-Альдринген в небольшом селении Дуби (Dubi) близ Теплица (Чехословакия), где ее внук Карлос построил небольшую церковь в стиле флорентийской готики. Вход в усыпальницу находится прямо в церкви. Гробы замурованы в нишах, прикрытых плитами с надписями. Побывавшая в усыпальнице Сильвия Островская сообщила мне, что она содержится в порядке. Надпись на надгробной плите внучки Кутузова гласит:

DOROTHEA GRAFIN FICQUELMONT

GEB. GRAFIN TIESENHAUSEN.

PALAST DAME

14. X. 1804 - 10. IV. 1863

  
   {Доротея графиня Фикельмон урожд. графиня Тизенгаузен. Придворная дама, 14.Х.1804.-10.IV.1863.}.
  

ПРИМЕЧАНИЯ

СПИСОК СОКРАЩЕНИИ

  
   Акад.- А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений, тт. I-XVI, М.-Л., Изд-во АН СССР, 1937 - 1949.
   Спр. том - Справочный том (XVII) Акад., 1959.
   Акад. в 10 т.- А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений в 10-ти томах. М.-Л., Изд-во АН СССР; изд. 2-е, 1956-1958.
   Аммосов - А. Аммосов. Последние дни жизни и кончина Александра Сергеевича Пушкина. Со слов бывшего его лицейского товарища и секунданта Константина Карловича Данзаса. СПб., 1863.
   Белинский - В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений в 13-ти томах. М., 1953-1959 (АН СССР, Институт русской литературы (Пушкинский дом).
   Воспоминания о Бродянах - А. М. Игумнова. Воспоминания о Бродянах. ИРЛИ, ф. 409, No 32.
   Врем. ПК - Временник Пушкинской комиссии. 1963-1970 (АН СССР. Отделение литературы и языка. Пушкинская комиссия).
   ГИАМО - Государственный Исторический архив Московской области.
   Гоголь - Н. В. Гоголь. Полное собрание сочинений, тт. I-XIV, М.-Л., 1937-1952. (АН СССР, Институт русской литературы (Пушкинский дом).
   Гослит в 10 т.- А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений в 10-ти томах. Под ред. Д. Д. Благого, С. М. Бонди, В. В. Виноградова, Ю. Г. Оксмана. М., Гослитиздат, 1959-1962.
   ГИБ - Государственная публичная библиотека им. M. E. Салтыкова-Щедрина (Ленинград).
   Дневник Фикельмон - Nina Kauchtschischwili, Il diario di Dar'ja Fëdorovna Ficquelmont (Нина Каухчишвили, Дневник Дарьи Федоровны Фикельмон), 1968.
   Звенья - Звенья. Сборник материалов и документов по истории литературы, искусства и общественной мысли XIV-XX веков. Под ред. Влад. Бонч-Бруевича. M.-Л., "Academia" - Госкультпросветиздат, 1932-1951.
   ИРЛИ - Институт русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР (Ленинград).
   Карамзины - "Пушкин в письмах Карамзиных 1836 -1837 годов". М.-Л., 1960 (АН СССР, Институт русской литературы (Пушкинский дом).
   Лет. ГЛМ - Летописи Государственного литературного музея, кн. 1. Пушкин. Ред. М. А. Цявловского. М.-Л., Жургазобъединение, 1936.
   Летопись - М. А. Цявловский. Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина, т. 1. М., 1951 (АН СССР, Институт, мировой литературы им. А. М. Горького).
   Письма к Хитрово - Письма Пушкина к Елизавете Михайловне Хитрово. 1827-1832. Л., Изд-во АН СССР, 1927 (Труды Пушкинского дома), вып. XL, т. 8.
   Письмо Фризенгофа - "Письмо барона Густава Фризенгофа, женатого на Александре Николаевне Гончаровой". ИРЛИ, собрание А. Ф. Онегина, 13892. ССП б. 13.
   Рассказы о Пушкине - "Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. И. Бартеневым в 1850-1860 годах". Вступ. статья и прим. М. Цявловского, М., изд. М. и С. Сабашниковых, 1925.
   Сони - Comte F. de Sоnis. Lettres du comte et de la comtesse de Ficquelmont à la comtesse Tisenhausen (Граф Ф. де Сони. Письма графа и графини Фикельмон к графине Тизенгаузен). Paris, 1911.
   Флоровский. Дневник Фикельмон - Antonij Vasilieviè Florovskij. Дневник графини Д. Ф. Фикельмон. Из материалов по истории русского общества тридцатых годов XIX века "Wiener slavistisches Jahrbuch", Graz-Köln, 1959, В. VII, с. 49-99.
   Флоровский. Пушкин на страницах дневника - А. Ф. Флоровский. Пушкин на страницах дневника графини Д. Ф. Фикельмон. "Siavia", Praha, 1959, ročn XXVIII, Ses 4, с. 559-578.
   ЦГАЛИ - Центральный государственный архив литературы и искусства (Москва).
   Щеголев - П. Е. Щеголев. Дуэль и смерть Пушкина. Исследования и материалы. Изд. 3-е. М.-Л., Госиздат, 1928.
  

ПОРТРЕТЫ ЗАГОВОРИЛИ

  
   В 1965 году в Алма-Ате вышла моя книга "Если заговорят портреты". Она явилась как бы предварительным сообщением о моих пушкиноведческих поисках и находках в дореволюционной Чехословакии.
   За истекшие годы я получил возможность ознакомиться с большим количеством новых материалов и произвести некоторые архивные изыскания. Ряд ленинградских и московских пушкинистов поделились со мной своими знаниями и опытом. Благодаря их содействию я смог исправить неточности, допущенные мной.
   В особенности я обязан постоянной помощи, критическим замечаниям и вниманию, с которым в течение ряда лет относились к моей работе члены Пушкинской комиссии АН СССР Николай Васильевич Измайлов (Ленинград) и Татьяна Григорьевна Цявловская (Москва). Из моих зарубежных благожелателей особенно много сделали для меня исследовательница литературных русско-итальянских отношений H. M. Каухчишвили (Милан), чехословацкий литературовед и историк Сильвия Островская (Прага) и А. М. Игумнова (Братислава). Я не имею, к сожалению, возможности перечислить здесь всех моих многочисленных отечественных и иностранных корреспондентов, которые помогли мне составить книгу, предлагаемую теперь вниманию читателя.
   Настоящая книга не является еще одним изданием "Если заговорят портреты", хотя в нее наряду с новыми вошли и многие материалы, опубликованные мною в 1965 году.
   Интерес к творчеству и личности Пушкина не ослабевает. Очень возросло внимание читателей и к личности Натальи Николаевны Пушкиной-Ланской, сведения о которой до недавнего времени были очень неполными и носили весьма пристрастный характер. После выхода в свет книги И. Ободовской и М. Дементьева "Вокруг Пушкина" (М., 1975) потребность в новых материалах о Наталье Николаевне, на мой взгляд, можно считать в значительной мере удовлетворенной. Новые материалы, несомненно, будут обнаруживаться и дальше {Вновь найденные материалы всегда значительно уточняют наши выводы. Так, например, недавно выяснилось, что казавшееся долгое время весьма убедительным заключение судебного эксперта, будто бы уличившее князя Долгорукова в составлении рокового диплома, является не бесспорным.}, но тот искаженный образ жены поэта, который укоренился в нашем сознании с отроческих лет, надо считать навсегда изжитым.
   Письма Натальи Николаевны и ее сестер к брату Дмитрию, обнаруженные путем многолетних поисков исследователей, писавшиеся в то время, когда все три сестры жили одной семьей с Пушкиным, дают возможность увидеть живую картину жизни этой семьи, а также почувствовать характеры всех трех {Читая письма сестер Гончаровых и H. H. Пушкиной в период 1835-1837 гг., нельзя не обратить внимание на несоответствие их содержания тому, что происходило в их жизни в это время. Они полны житейских, по преимуществу светских мелочей, постоянных жалоб на материальные затруднения, а надвигающуюся трагедию в семье Пушкина, в которой они сами принимают непосредственное участие, оставляют в стороне. Приходится предположить, что либо они сами не понимали того, что происходило на их глазах и при их участии, либо не были откровенны даже с любимым братом.}. Можно пожалеть, что ни одна из сестер в письмах к брату почти ничего не сообщали о Пушкине. Нельзя, конечно, не сожалеть, что до сих пор остаются для нас неизвестными письма H. H. Пушкиной к Пушкину, за исключением небольшого добавления к письму Н. И. Гончаровой Пушкину от 14 мая 1834 года. Быть может, время преподнесет нам этот подарок.
   Что касается работ Анны Ахматовой, опубликованных после ее смерти и, несомненно, не доведенных знаменитой поэтессой до желательной завершенности, я остановлюсь лишь на отдельных ее положениях, так как полемика с покойным автором, во всяком случае, воздержавшимся от опубликования своих соображений, не представляется мне этически правильной.
   Настоящее издание книги, в основном повторяющее "Портреты заговорили" (Алма-Ата, 1976), рассчитано на широкого читателя, интересующегося Пушкиным и его окружением.
  

ВВЕДЕНИЕ

   ...великого князя Михаила Михайловича.- Н. Лернер (Зарубежное потомство Пушкина. "Столица и усадьба", 1916, No 67, с. 18) пишет: "Водились Пушкины с царями",- сказал он (Пушкин.- Н.Р.) о некоторых своих предках, но ему и не снилось, что его потомки не только будут "водиться" с представителями царственных династий, но войдут с ними в более близкие, семейные связи, что его родной внук выступит когда-нибудь в качестве законного претендента на один из европейских престолов".
   Не мог, конечно, и Николай I предполагать, что его внук женится на внучке поэта, а внучка, дочь Александра II, светлейшая княжна Ольга Александровна Юрьевская, выйдет замуж за внука Пушкина, графа Георга Николая Меренберга. Последний лет за десять до первой мировой войны выступил претендентом на трон великого герцогства Люксембургского, но парламент отверг его кандидатуру, так как мать графа, Наталья Александровна Пушкина, не принадлежала к владетельному роду. По словам Н. Лернера, "внуку царя русской поэзии не пришлось взойти на трон", по-видимому, в связи с вмешательством германского императора Вильгельма II, соответствующим образом повлиявшего на парламентариев маленького государства.
   Породнились потомки поэта и с английской королевской семьей - правнучка Пушкина графиня Нада Торби (Надежда Михайловна) вышла замуж за младшего члена этой династии принца Альберта Баттенбергского.
   Приходится, однако, пожалеть о том, что потомки Натальи Александровны принадлежат к семействам, архивы которых чрезвычайно труднодоступны, а в них, быть может, хранятся документы, которые пушкинисты тщетно разыскивают десятками лет. Имеется, например, указание на то, что у графини С. Н. Торби, помимо писем Пушкина к невесте, будто бы хранился, "пакет с какими-то документами, относящимися к дуэли" ("Пушкин. Итоги и проблемы изучения". М.-Л., 1966, с. 627).
  

В ЗАМКЕ БРОДЯНЫ

  
   ...она герцогиня.- Бывший учитель детей Н. Г. Ольденбургской Пауль Геннрих говорит о своей книге "Erinnerungen aus meinem Leben" ("Воспоминания из моей жизни"), что власти великого герцогства Ольденбургского не только не признавали за Натальей Густавовной права на герцогский титул, а за ее детьми права на титул принцев, но неоднократно, хотя и безуспешно, пытались добиться дипломатическим путем соответствующего запрещения и в Австро-Венгрии, куда герцог переселился после женитьбы.
   ...где Александра Николаевна прожила около сорока лет...- Впоследствии выяснилось, что после отъезда из России супруги Фризенгоф, по крайней мере некоторое время, постоянно жили в Вене, а после замужества дочери - в замке Эрлаа близ австрийской столицы. Бродяны при жизни барона Фризенгофа являлись летней резиденцией.
   На пропитание Наталья Ивановна получает изрядные суммы...- В 1826 году ей было выдано 30 тысяч руб. (ассигнациями), детям на их особые расходы - 1200 руб. и на покупку провизии в доме Натальи Ивановны - 2160 руб., а всего 33 360 руб. (Лет. ГЛМ, с. 400).
   По архивным данным, опубликованным М. Яшиным, "...Наталья Ивановна получала ежегодно от Афанасия Николаевича по 40 000 рублей" (М. Яшин. Пушкин и Гончаровы.- "Звезда", 1964, No 8, с. 171 - 172).
   В 1823 году Н. И. Гончарова наследовала значительную часть Яропольца - богатого, но обремененного долгами имения ее отца Ивана Александровича Загряжского. На ее долю пришлось 1396 душ крестьян, приписанных к этому имению.
   ...духовно содержательная и культурная девушка.- То же впечатление создается при чтении писем Александры Николаевны, опубликованных М. Яшиным ("Пушкин и Гончаровы".- "Звезда", 1964, No 8, с. 182-189).
   Но в этих более поздних письмах у 24-летней девушки, которой упорно не удается устроить свою судьбу, уже чувствуется большая и глубокая горечь. В июле 1835 года в письме к своему обычному корреспонденту, брату Дмитрию, любительница лошадей и отважная наездница говорит о себе в довольно неожиданном плане: "Одна моя Ласточка умна, за то прошу и беречь, не то избави боже. Никакой свадьбы. Пусть она следует примеру своей хозяйки. А что? Пора, пора! а пора прошла, того и гляди поседеешь". В начале сентября того же года: "Знаешь ли ты - я не удивлюсь, если однажды потеряю рассудок. Не можешь себе представить, как я чувствую себя изменившейся, скисшей, невыносимого характера. Право, я извожу людей, которые меня окружают; бывают дни, когда я могу не произнести ни одного слова, и тогда я счастлива. Надо, чтоб меня никто не трогал, со мной не говорили, не смотрели на меня - и я довольна". Нельзя не заметить, что эта жестокая самохарактеристика в точности совпадает с тем, что говорит в своих воспоминаниях о невыносимом характере тетки ее племянница А. П. Арапова. В этом отношении последней приходится полностью верить. Возможно, что у Александры Николаевны проявлялась тяжелая наследственность со стороны психически больного отца. Похоже и на то, что ее слова о возможности потерять рассудок - не риторическая форма. В своем письме она весьма точно описывает симптома, с которыми в наше время больных направляют к врачу-специалисту.
   У дочери А. Н. Гончаровой-Фризенгоф, судя по рассказу А. М. Игумновой, также проявлялась наследственная психическая неуравновешенность и странности поведения: "Наталья Густавовна была в молодости очень эксцентрична, и у нее чередовались периоды уныния и сильного возбуждения: В 19 лет она горевала, что не родилась мужчиной" (Воспоминания о Бродянах, с. 4).
   "Фредерика (дочь Н. Г. Ольденбургской) очень страдала от эксцентричности своей матери, которая всюду бросалась в глаза, так как ходила в невероятных платьях и таскала с собой целое стадо собак" (с. 5).
   ...получила фамилию граф фон Вельсбург, - По словам Пауля Геннриха, когда герцог Элимар скончался, его вдова "после длительных и неприятных переговоров решилась наконец принять для своих детей предложенное ей из Ольденбурга имя графа и графини фон Вельсбург (по названию одного из замков Ольденбургского дома), для того, чтобы сделать возможной для принца жизнь в Германии. Сама она сохранила за собой имя и титул герцогини Ольденбургской".
   ...хранится целый ряд бумаг, полученных из Бродян.- В описи архива Фризенгофов (ИРДИ) значатся между прочими следующие документы:
   5. Фогель фон Фризенгоф, барон, Густав-Виктор и баронесса Александра Николаевна (урожденная Гончарова).
   Стихотворения, написанные ими (для внучки) и другие записи; на французском и немецком языках. 7 листов.
   9. Фогель фон Фризенгоф, барон, Густав-Виктор и баронесса Александра Николаевна (урожденная Гончарова).
   Письма их (50) к дочери - баронессе Наталии Густавовне (в замужестве герцогине Ольденбургской); на французском языке, 1861-1876.
   В опись, заключающую 26 номеров, включены 67 писем барона Густава к невесте, впоследствии жене, баронессе Александре Николаевне Фогель фон Фризенгоф, письмо Александры Николаевны (к свояку барону Адольфу Фризенгофу?) и черновые письма (6) супругов Фризенгоф к Ивану Николаевичу Гончарову.
   По-видимому, документы, перечисленные в описи, были в свое время кем-то (скорее всего Натальей Густавовной) подобраны по определенному плану. Обращает на себя внимание полное отсутствие каких-либо писем герцогини. Интересно упоминание о стихотворениях (очевидно, французских) Александры Николаевны. Об ее поэтических опытах до сих пор ничего не было известно. Судя по дате написания (1882 год) сочинительнице в это время был уже 71 год. Внучка Фреда, к которой обращены стихи, согласно воспоминаниям Геннриха, родилась в 1877 году.
   Уцелевшая часть архива Фризенгофа до настоящего времени остается неизученной за исключением писем барона Густава к брату, многочисленные выдержки из которых опубликовал в словацком переводе А. И. Исаченко. Русский перевод некоторых из них приведен в моей статье "В замке А. Н. Фризергоф-Гончаровой" ("Пушкин. Исследования и материалы", т. IV. М.-Л., 1962, с. 391-392).
   ...изучавшая Канта и Шопенгауэра.- Пауль Геннрих упоминает о том, что с конца 1889 года герцогиня регулярно читала с ним час в день "Критику чистого разума" Канта и "Мир, как воля и представление" Шопенгауэра.
   ...портретов Строгановой известно очень мало.- Как сообщила мне Т. Г. Цявловская, ею отмечены следующие портреты графини Ю. П. Строгановой: 1. Литография Андерсона и Смирнова с портрета Штейбека ("Столица и усадьба", 1917, No 76); 2. Миниатюра работы Жана Урбана Герена (Jean Urban Guérin) - Эрмитаж; 3. Миниатюра Изабе (Jean Baptiste Izabey), исполненная в 1818 году. (Она воспроизведена в издании вел. кн. Николая Михайловича "Русские портреты XVIII и XIX столетий", т. V, выпуск 2. 1909, табл. XXXI, текст - No 175.)
   В русских источниках (кроме этого издания) о графине Юлии Павловне Строгановой (1782-1864) имеются только отрывочные сведения. Обычно отмечается лишь ее национальность и присутствие Строгановой в квартире Пушкина, когда он умирал. Между тем графиня, несмотря на огромную разницу в возрасте (тридцать лет), несомненно, была близкой приятельницей Натальи Николаевны. Ее муж, Григорий Александрович (1770-1857) приходился к тому же сестрам Гончаровым двоюродным дядей. Дочь Строгановых, Идалия Григорьевна Полетика, по-видимому, сыграла роковую роль в дуэльной истории, предоставив свою квартиру для свидания Натальи Николаевны с Дантесом.
   Наличие в бродянском альбоме портрета и автографа графини Юлии среди рисунков 1852 года показывает, что она бывала в семье Ланских и через пятнадцать лет после смерти поэта.
   Надо сказать, что и в весьма преклонном возрасте она казалась гораздо моложе своих лет и соответствующим образом одевалась. Об этом свидетельствует и портрет работы Н. П. Ланского в альбоме Александры Николаевны. Я считал, что на нем изображена женщина лет пятидесяти с небольшим, а в действительности ей в это время было уже семьдесят.
   В известной мне отечественной литературе не оказалось никаких сведений о зарубежных родственниках Строгановой. Указываются лишь фамилии отца (обычно неверно) и первого мужа.
   Я нашел интересовавшие меня данные в португальской иллюстрированной энциклопедии ("Encyclopedia portuguesa illustrata"), имевшейся в Пражской Национальной библиотеке, и отчасти в испанской, названия которой, к сожалению, я не отметил.
   Отец Строгановой, граф Карл Август (Carlos Auguste) Ойенгаузен родился в 1738 году и был убит в Лиссабоне в 1793. Он принадлежал к древнему вестфальскому роду, состоял на службе сначала в Англии, потом у ландграфа Гессенского, наконец в 1776 году обосновался в Португалии. Там он, перейдя в католичество, женился на Леоноре д'Альмейда да Лорена и Ленкастре маркизе д'Алорна (1750-1839). Длинный титул невесты после свадьбы обогатился германскими титулами мужа.
   Для нас мать Строгановой (неизвестно почему, законная дочь графа Карла-Августа именовалась в России Юлией Павловной; в "Русских портретах" она названа Юлией Петровной) - для нас мать графини интересна в том отношении, что она была видной португальской поэтессой, писавшей под псевдонимом Alcippe. Сочинения маркизы Леоноры д'Алорна (в энциклопедиях она значится под этим именем, хотя стала его носить только после смерти маркиза дона Педро д'Алорна) составляют шесть томов. Среди них много переводов с английского, немецкого и латинского.
   Престарелая маркиза пережила Пушкина на два года. Очень вероятно, что Юлия Павловна Строганова писала матери-поэтессе о своем знакомстве с великим русским поэтом и его последних днях. Зарубежным пушкинистам следовало бы поискать архив Леоноры д'Алорна, который, как мне совсем недавно стало известно, сохранился.
   Португальская энциклопедия упоминает и о том, что в прелестную дочь маркизы влюбился в 1807 году наполеоновский генерал Жюно и "она, как кажется, не осталась равнодушной к его любви". В другой статье той же энциклопедии говорится определеннее - влюбленная графиня "оказалась в руках первого адъютанта Наполеона". Возлюбленной тридцатишестилетнего генерала (он родился в 1771 году) в это время было не шестнадцать лет, как указывается в некоторых источниках, а двадцать пять.
   Короткий роман с Жюно не помешал ей вскоре выйти замуж за камергера королевы Марии I, графа д'Ега (избавлю читателя от перечисления его имен и титулов). Брак этот оказался непрочным. Графиня оставила мужа и стала подругой русского посла в Испании, в это время знаменитого красавца, барона (с 1826 года - графа) Григория Александровича Строганова, об успехах которого у женщин Байрон упоминает в "Дон Жуане". В 1824 году умерли и первая жена Строганова, и граф д'Ега. Фактические супруги, очень любившие друг друга, обвенчались в 1826 году.
   Дочь Строгановых, Идалия Григорьевна, вышедшая, впоследствии замуж за офицера кавалергардского полка Александра Михайловича Полетику (1800-1854), родилась, во всяком случае, до брака родителей и почему-то носила девичью фамилию д'Обертей.
   В год смерти Пушкина Строгановой было пятьдесят пять лет. По-видимому, и за границей и в России ходили слухи о том, что в период связи с генералом Жюно она имела отношение к шпионажу. По крайней мере, в дневнике А. И. Тургенева ее фамилия упомянута в таком контексте: "Жук[овский] о шпионах, о тр. Юлии Строг[ановой]..." (Щеголев, с. 299). Сомнительное прошлое графини не помешало ей принимать на своих балах лиц императорской фамилии, а в 1862 году получить звание статс-дамы.
   Поэт здесь решительно ни при чем.- Было высказано совершенно справедливое замечание о том, что вынужденное молчание еще не означает забвения.
   Думаю все же, что в конце долгой жизни Александры Николаевны Пушкин хоть и не был ею забыт,- этого случиться не могло,- но все же стал лишь потускневшим воспоминанием далекой молодости. Быть может, найдутся, однако, новые материалы, которые докажут ошибочность моего предположения.
   ...производит впечатление вдумчивого, корректного человека.- Летом 1841 года вдова Пушкина, жившая тогда вместе с сестрой и детьми в Михайловском, пишет брату Дмитрию о приехавшем туда же бароне Густаве и его первой жене Наталье Ивановне: "Фризенгофы тоже очаровательны. Муж - молодой человек (ему было тридцать четыре года.- Н. Р.), очень остроумный" (М. Яшин. Семья Пушкина в Михайловском.- "Нева", 1967, No 7, с. 179).
   Интересные сведения о Фризенгофе сообщает в статье "Владелец Бродян и Словацкая Матица" писательница Вера Пановова (Dr. Viera Panovovà. Majitel' Brodzian a Matica Slovenskà. "Svet socialismu", 1968, No 5), изучавшая старинные словацкие журналы шестидесятых - начала семидесятых годов. Оказывается, что барон Фризенгоф состоял тогда действительным членом словацкой "Матицы" - общества, целью которого являлось развитие национальной культуры. В деятельности общества владелец бродянского замка при

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
Просмотров: 100 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа