Главная » Книги

Раевский Николай Алексеевич - Портреты заговорили, Страница 5

Раевский Николай Алексеевич - Портреты заговорили


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

аполь не меньше, чем Флоренцию,- может быть, даже сильнее. Солнца, цветов и тепла там еще больше, чем в Тоскане, дождливая зима проходит быстро, и снова сияет лазоревое море, белой дымкой цветущего миндаля окутываются сады древнего города.
   Известно, что Долли живала в неаполитанские годы летом на морском побережье - в Сорренто, Кастелламаре, Исхии. Вероятно, верхом на ослике поднималась с родными или друзьями на Везувий в его спокойные дни - поднималась не до кратера, но все же высоко. Побывала, надо думать, и в Помпее - тогда погибший город не был еще как следует откопан. Занимался раскопками кто хотел и как хотел. Шла "самодеятельная" охота за ценными вещами, которые сбывали богатым туристам, но все же было что посмотреть и в королевском музее. Вероятно, Фикельмоны всей семьей хоть раз ездили и на остров Капри - не знаем только, ходили ли туда пироскафы или надо было плыть на парусной лодке.
   "Я начинаю здесь это письмо перед тем как покинуть с тоской в душе и стесненным сердцем Неаполь, мой возлюбленный рай..." {Дневник Фикельмон, с. 43.} - писала Дарья Федоровна мужу много лет спустя, 15(27) апреля 1839 года, снова побывав в дорогом ей городе.
   Живя в "раю", посланница, должно быть, не замечала или старалась не замечать ни узких, грязных улиц, где ютилась неаполитанская беднота, ни множества нищих, ни десятилетних проституток, ни детей, почти круглый год ходивших совершенно нагими. Впрочем, на такие улицы жена австрийского посланника, наверное, не заглядывала - там слишком скверно пахло...
   Была в счастливой неаполитанской жизни графини Фикельмон и обратная сторона. До появления книги Каухчишвили мы о ней ничего не знали, но теперь кое-что знаем.
   В первый же год после свадьбы Долли очень огорчала необходимость надолго расставаться с мужем. Посланнику нередко приходилось уезжать из Неаполя - "по делам службы", как прежде говорили у нас в России. В январе 1822 года Фикельмона вызвали в Вену, и он вернулся домой только в апреле. Осенью того же года он снова уехал - на конгресс в Верону и принужден был там задержаться до конца февраля 1823 года. Совсем бы истосковалась Долли, не будь с нею матери и сестры.
   Была и другая, очень интимная причина, мешавшая полноте семейного счастья: детей у супругов Фикельмон не было в течение ряда лет. Дарья Федоровна даже взяла на воспитание итальянскую девочку и посвящала немало времени заботам о ней {Дневник Фикельмон, с. 33.}.
  

III

  
   Как мы знаем, мысль о необходимости Елизавете Михайловне съездить в Россию возникла давно - еще в 1817 году. Осуществить ее тогда не удалось из-за отсутствия средств на это далекое и дорогое путешествие.
   В 1822 году Е. М. Хитрово собиралась отправиться с дочерьми в Верону, где Фикельмон должен был присутствовать на конгрессе. Однако, как он сообщает Е. И. Кутузовой 10 декабря этого года, ряд причин, в том числе нездоровье Е. Тизенгаузен, "побудили её (Елизавету Михайловну) остаться в Неаполе и пожертвовать бывшим у нее намерением встретиться с царем Александром и представить ему дочерей, а Долли не захотела расстаться с матерью <...>".
   О себе посланник пишет, что он, к сожалению, не сможет располагать временем, "чтобы привезти Долли в Петербург и засвидетельствовать вам там мое уважение" {ИРЛИ.}.
   Наступил 1823 год - очень памятный год в жизни неаполитанской посланницы и ее матери. Задуманное шесть лет тому назад путешествие наконец состоялось {В книге "Если заговорят портреты" я ошибочно указал, что поездка в Россию имела место в 1822 году.}. Долли было в это время 18 лет, ее сестре - 19, а самой успевшей дважды овдоветь Елизавете Михайловне шел сороковой год {Напомним, что Е. М. Хитрово родилась 19 сентября 1773 года.}. Читатель, я надеюсь, вскоре увидит, что эта справка о возрасте трех путешественниц не является неуместной.
   Фикельмон оставался на своем посту в Неаполе.
   Мы не знаем точной даты прибытия Е. М. Хитрово и ее дочерей на пироскафе в Ревель, где во время короткой остановки Долли встретилась с любимой бабушкой Тизенгаузен, тетками и кузинами. Оттуда путешественницы отправились в Петербург. Там их ожидала многочисленная родня во главе с бабушкой Екатериной Ильиничной Голенищевой-Кутузовой-Смоленской и теткой Дашей - Дарьей Михайловной Опочининой, сестрой Е. М. Хитрово. Их Долли, во всяком случае, повидала уже во Флоренции, где они гостили в 1821 году.
   С остальными петербургскими родственниками Дарья Федоровна либо встретилась впервые, либо успела их основательно позабыть за восемь итальянских лет. На первых порах она, видимо, была совсем не в восторге от этих родственных встреч в столице. 15(27) июня она пишет мужу, что у обеих сестер весь день проходит в "показах то одному, то другому, точно мы любопытные звери. Иногда меня возмущает эта манера демонстрировать меня, как будто я занимательное четвероногое" {Дневник Фикельмон, с. 30.}.
   Быть может, и Татьяне Лариной не очень были по сердцу визиты к неведомым родным:
  
   И вот по родственным обедам
   Развозят Таню каждый день
   Представить бабушкам и дедам
   Ее рассеянную лень.
  
   Но Татьяна была тогда попроще, чем ее неаполитанская современница, и, вероятно, меньше с ней было хлопот, чем с графиней Долли.
   О пребывании Елизаветы Михайловны и ее дочерей в Петербурге летом 1823 года известно немало. Мне, однако, предстоит вкратце рассказать теперь об одной многозначительной истории, разыгравшейся тогда в Царском Селе и других окрестностях невской столицы, истории, о которой исследователи до сих пор не знали решительно ничего.
   Начнем с цитат.
   "Как вы любезны <...>, что подумали о прелестных рисунках. Конечно, они будут бережно сохранены. Но каким выражением мне следует воспользоваться, чтобы сообщить вам о том удовольствии, которое доставила мне наша первая встреча, и то, как вы ко мне отнеслись? Я думаю, что вы сами прочли это на мне лучше, чем я смог бы вам выразить.
   Я постарался как мог лучше исполнить ваши поручения, и у вас уже должно быть доказательство этого.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  
   Ожидаю с нетерпением счастия снова вас увидеть.

Царское Село, 16 июня".

  
   "Будьте спокойны - вас не будут бранить, прежде всего потому, что ваше письмо прелестно, как прелестны вы сами <...>".
   "Я был очень обрадован, встретив вас только что у моей свояченицы, и что меня особенно очаровало, это свобода и естественность, которые никогда вас не покидают и еще более усиливают присущую вам обеим прелесть.
   Что касается упрека в недоверии, который вы мне делаете, я вам скажу, что там, где есть уверенность, основанная на фактах, там не может больше существовать недоверия.
   Желаю вам тихой и спокойной ночи после ваших дневных треволнений".
   "Вечерние маневры прошлого дня продолжались так долго <...>, что я смог вернуться в Царское Село только в час ночи и уже не решился приехать к вам".
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  
   "Весь день я провел, будучи прикован к письменному столу, и не вставал из-за него до глубокой ночи.
   Вы поймете, насколько я был огорчен. Но это огорчение не было единственным. Вы, действительно, подвергли меня Танталовым мукам - знать, что вы так близко от меня и не иметь возможности прийти вас повидать; ибо таково мое положение!"
   "Что касается новых брошюр, то у меня их почти нет. За неимением лучшего посылаю вам несколько довольно интересных путешествий. На все остальное вы получите устные ответы при нашей встрече. В ожидании ее я должен вам сказать, что очень тронут привязанностью, о которой вы мне говорили, и искренне вам отвечаю тем же".
   "Мне совершенно невозможно выйти, не вызвав, благодаря здешним наблюдателям, род _с_к_а_н_д_а_л_а, несмотря на мое крайнее желание вас повидать.
   Постарайтесь остаться здесь еще до вторника, когда я смогу беспрепятственно прийти вас повидать".
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  
   "Вы уже меньше нас любите?!! Неужели я заслужил подобную фразу? За то только, что, из чистой и искренней привязанности, исполнил по отношению к вам долг деликатности! За то, что подверг себя очень чувствительному лишению только ради того, чтобы вас не компрометировать или подвергать нескромным пересудам, которые всегда неприятны для женщин. И вот мне награда!"
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  
   "Тысячу раз благодарю за подарок. Он драгоценен для меня и будет тщательно сохранен.

Весь ваш <...>".

  
   "Будьте уверены в том, что в любое время и несмотря на любое расстояние, которое нас разделит, вы всегда снова найдете меня прежним по отношению к вам. Я бесконечно жалею о том, что необходимость заставляет нас расстаться на такое долгое и неопределенное время".
  
   Для читателя, который еще не догадался о том, кто же автор этих писем к графине Долли, автор, несомненно, возымевший к ней весьма нежные чувства, пора назвать его имя. Это - Александр I, император и самодержец Всероссийский, царь Польский, великий князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая...
   Скажу прежде всего, что эти письма, несколько выдержек из которых я только что привел,- никак не мое открытие. Об открытии здесь вообще говорить не приходится, так как в книге поступлений Рукописного отдела Пушкинского дома за 1924-1929 годы эти письма записаны 31 декабря 1929 года под No 1059, с примечанием: "Дар неизвестного". Установить сейчас, кто же было это лицо, пожелавшее остаться неизвестным, и какие у него были на то основания, не представляется возможным. Нельзя выяснить и предысторию царских писем {Всего в ИРЛИ (Пушкинском доме) имеется 16 писем Александра I. Десять из них обращены непосредственно к Долли Фикельмон; три адресованы Е. М. Хитрово; одна записка - гр. Е. Ф. Тизенгаузен (pour Catherine); одно письмо обращено к "Трио" (Е. М. Хитрово и ее дочерям).}.
   Приехав с дочерьми в Петербург, Елизавета Михайловна Хитрово не теряя времени обратилась с частным письмом к царю. Текста его мы не знаем, но короткий ответ Александра приведу полностью:
   "Ваше письмо, Madame {Обычных французских обращений я не перевожу.}, я получил вчера вечером. Приехав сегодня в город, я спешу сказать вам в ответ, что мне будет чрезвычайно приятно быть вам полезным и познакомиться с М-me Фикельмон и М-llе Тизенгаузен.- Итак, сообразуясь с вашими намерениями, я буду иметь удовольствие явиться к вам в среду в шесть часов пополудни.
   Пока примите, Madame, мою благодарность за ваше любезное письмо, а также мою почтительную признательность.

Александр,

Каменный остров.

9 июня 1823 г.

Госпоже Хитрово ("A Madame de Hitroff")".

  
   Об этом визите царя, с точки зрения придворного этикета надо сказать весьма необычном, Дарья Федоровна подробно рассказала в письме к мужу. Впервые она увидела царя в среду 11(23) июня, 15 (27) она описывает эту встречу в выражениях весьма восторженных: {Дневник Фикельмон, с. 30.}
   "...Я от нее совсем без ума ("J'en suis tout à fait folle") и никогда не видала ничего более любезного и лучшего <...> Он начал с того, что расцеловал маму и поблагодарил ее за то, что она ему сразу же написала. Он пробыл у нас два часа, неизменно разговорчивый, добрый и ласковый и как будто он всю жизнь провел с нами. Екатерина и я, мы сейчас же попросили у него разрешения обращаться с ним как с частным лицом, что привело его в восхищение. Он повторил нам, по крайней мере, раз двадцать, чтобы мы не усваивали здешних привычек и оставались такими, как есть - без всякой искусственности. Он говорил о тебе и о твоей репутации военного. Царь сказал, что прусский король обрисовал ему нас и отозвался о нас с таким дружеским чувством, что ему (Александру.- Н. Р.) трудно было дождаться встречи с нами. Словом, я нахожу его прелестным".
   Вероятно, опытный дипломат Фикельмон, читая в Неаполе эти излияния юной жены, умно и добродушно посмеивался. Он-то знал отлично, какой простой и добрый человек император Всероссийский, которого Наполеон называл "лукавым византийцем"...
   Внимание, которое оказывала русская царская семья жене, теще и свояченице австрийского посланника при дворе одного из многочисленных итальянских государей, вероятно, было приятно Фикельмону и как человеку и как дипломату, естественно рассчитывавшему на дальнейшую служебную карьеру.
   А внимание действительно оказывалось исключительное.
   О двухчасовом визите царя к "генерал-майорше Хитрово", каковой бывшая фрейлина Елизавета Михайловна числилась со времени своего второго замужества, мы уже говорили подробно. 27 июня (9 июля) Дарья Федоровна пишет мужу: {Дневник Фикельмон, с. 31.} "Вчера мы получили приглашение от императрицы Елизаветы, чтоб быть ей представленными в Царском Селе, что не делается ни для кого. Это устроил император. Сегодня приехал великий князь Михаил Павлович; он пробыл три битых часа (trois grandes heures) и все время болтал. Итак, завтра мы едем в Царское Село, к императрице Елизавете, оттуда в Павловск, чтобы быть представленными императрице-матери и великой княгине Александре Федоровне" {В подлиннике "Grande Duchesse Nicolas" - по-видимому, супруга великого князя Николая Павловича, впоследствии императора Николая I. В России это чисто французское обозначение не было принято.}.
   Позднее -7 (19) сентября - Долли писала мужу из Петербурга, что жена великого князя Николая "обращается" с ней и с Екатериной "как с сестрами" {Дневник Фикельмон, с. 31.}.
   По словам Н. Каухчишвили, граф Фикельмон в своем Неаполе "читал эти, полные энтузиазму, описания с известными опасениями - он полагал, что для чрезвычайно роскошного русского двора не будет приятен простой и безыскусственный характер его жены" {Там же, с. 31.}.
   При дворе и в высшем обществе России начала двадцатых годов, которую Фикельмон, вероятно, считал прежде всего душевно холодной и церемонной страной, обе молодые графини имели, однако, необычайно большой успех,- может быть, именно потому, что в то время они по своему облику были больше итальянками, чем русскими или немками. О впечатлении, которое они произвели в обеих столицах, мы еще будем говорить.
   Нравилась многим и совсем еще не старая, жизнерадостная и эксцентричная Елизавета Михайловна, тоже мало похожая на тогдашних русских, и в особенности петербургских, дам.
   Зато с дочерьми у нее всегда было много общего. Быстро и близко познакомившийся со всеми тремя дамами {Е. М. Хитрово царь, правда, знал уже давно, но не виделся с ней не менее восьми лет.}, царь Александр прозвал их "любезным Трио" ("l'aimable Trio").
   Не раз он упоминает о "трио" в своих письмах, а два послания относятся к нему непосредственно. 21 июня (3 июля) - через десять дней после начала знакомства - Александр пишет из Царского Села:
   "...Я получил прелестное письмо Трио вчера, когда ложился спать. Рано утром я уехал в Гатчину, а затем в Красносельский лагерь. Оттуда я вернулся недавно. Сегодняший дождь помешал учению, которое должно было состояться. <...> Благодаря этому я надеюсь вас увидеть только в воскресенье, если вы по-прежнему собираетесь здесь переночевать, чтобы утром поехать в Павловск.
   Два цветочка, полученных с благодарностью, старательно сохраняются, как драгоценное воспоминание. Очень прошу Трио оставить для меня место в своей памяти.

А.

Царское Село, в понедельник вечером 21 июня".

  
   Второе письмо, хотя касается "трио" в целом, адресовано Дарье Федоровне:
   "Я покорно подчиняюсь упрекам и даже наказаниям, которые Трио соблаговолит на меня наложить. Прошу разрешения прийти, чтобы им подвергнуться сегодня, между одиннадцатью и двеннадцатью часами, так как это единственное время, которым я могу располагать.
   Только покорно подвергнувшись наказаниям, к которым меня приговорят, я возвышу свой скромный голос, чтобы доказать свою невиновность, и, надеюсь, она окажется настолько очевидной, что справедливость моих любезных судей полностью меня оправдает <...>.

А.

   Я вошел бы во двор, если вы позволите.

Каменный остров.

Понедельник вечером. Графине Фикельмон".

  
   Странное чувство испытывал автор этой книги, когда он впервые вчитывался в бледно-голубые листки царских писем. Совсем недавно в Ленинградском русском музее долго стоял он перед моделью памятника Александру I в Таганроге работы знаменитого И. П. Мартоса. Театрального вида самодержец, воин и законодатель с неким свитком в руке - таким постарался изобразить его скульптор.
   И вот передо мной его письма, в которых ничего театрального нет. Хорошо знаю, что и речам и писаниям Александра I весьма часто верить нельзя. Но и у самых неискренних людей бывают приступы искренности. Кто знает, быть может, автор голубых писем говорил Долли Фикельмон, ее матери и Екатерине Тизенгаузен то, что он на самом деле думал. Маловероятно, но утверждать, что это не так, я не берусь...
   Во всяком случае, в письмах внутренняя близость чувствуется со всеми тремя женщинами - даже с Екатериной Тизенгаузен, которой адресована всего одна короткая, вероятно, прощальная записка:
   "Для Екатерины.
   Я очень признателен за любезный подарок и строки, которые вы мне прислали. Поверьте, что мне многого стоило отказаться от [возможности] вас повидать, в особенности когда мы были так близко. Однако важные соображения вменили мне это в обязанность.
   Прошу вас помнить обо мне,

Сердечный привет матушке".

  
   И все же мне кажется, что ласковые слова, которые царь адресовал "любезному Трио", большое внимание и очень серьезные услуги (если только можно их назвать "услугами"), оказанные им Елизавете Михайловне - о них речь впереди,- даже эта малозначительная, но любезная записка к Тизенгаузен,- все это, в конечном счете, лишь маскировка большого увлечения Александра I Долли Фикельмон.
   Я уже привел ряд выдержек из писем царя, которые вряд ли можно считать, говоря по-современному, флиртом - светской игрой в любовь, которой в действительности нет.
   Объясняя Долли, почему он не может навестить ее в Красном Селе, куда она, не подумав, приехала во время маневров, царь пишет: "По окончании маневров мне нужно уехать, потому что в Царском Селе меня ждут другие занятия. К тому же я вас слишком люблю, чтобы таким образом привлекать к вам все взгляды, что неминуемо случилось бы, если бы я явился здесь, где я и шагу не могу ступить без сопровождения адъютанта, ординарцев и т. д.".
   "К тому же я вас слишком люблю..." ("D'ailleurs je vous aime trop"). Очень интимные слова, но в этом контексте по-французски их все же нельзя понимать как объяснение в любви. "Je vous aime trop" - скорее, "я к вам слишком привязан...". Во всяком случае, слова, которые зря не говорят. Они обязывают.
   И говорит их Александр I по серьезному поводу. Еще в одном письме, во второй или третий раз (последовательность писем определить трудно) он предупреждает Долли, что, во избежание сплетен, ей следует быть сдержаннее: "Вы выбрали очень неудачный день, чтобы приехать сюда, так как в среду я буду отсутствовать - отправляюсь в Красносельский лагерь {Речь снова идет о больших Красносельских маневрах.}. <...> Но если я могу вам дать совет, будет много лучше, если вы совершите поездку в Царское Село после того, как я побываю в городе. Лагерь тогда уже будет закончен, и я смогу пожить здесь. В ожидании этого не забывайте меня и скажите себе, что я искренне отвечаю вам той же доброй привязанностью, о которой вы мне пишете. Передайте привет Екатерине".
   Судя по тому, что царь вовсе не упоминает об Елизавете Михайловне, она куда-то уехала, может быть, к матери, Е. И. Кутузовой, которая жила на даче где-то в окрестностях Петербурга. Долли, видимо, осталась одна и решила быть совсем самостоятельной - съездить в Царское в надежде повидаться - не знаем, с царицей и царем или только с царем... По-французски такое молодое, немного озорное и неожиданное приключение лучше всего передается словом "escapade", вошедшим и в русский язык. Как и многие чисто французские понятия, точному переводу оно не поддается. Во всяком случае, ничего предосудительного для чести той, которая совершает такое экстравагантное деяние - "эскападу" - здесь нет.
   Но дневника Долли за эти петербургские недели у нас нет, а перечитывая серию писем царя, можно предположить, что эта ее выходка не была первой.
   Я уже упоминал о том, что жизнь молодой женщины сложилась так, что никакого священного трепета перед особами, которых принято именовать "высокими" и "высочайшими", она не испытывала. С императором всероссийским, конечно, была вежлива - так же вежлива, как с любым влюбленным в нее офицером или атташе посольства, но, вероятно, не больше... Царь ведь сам при первой же встрече настаивал на том, чтобы с ним обращались как с частным лицом. Долли так с ним и обращалась. Приходилось его величеству не раз извиняться перед восемнадцатилетней графиней (19 лет ей исполнилось 14 октября этого года).
   Ряд этих извинений, большей частью шуточных, я уже процитировал. Однако среди писем царя есть одно {ИРЛИ.}, которое в виде исключения я привожу полностью. По-видимому, между Александром и Долли произошла более или менее серьезная размолвка - все из-за той же неосторожной поездки Долли в Царское Село в совсем для этого не подходящее время маневров. В ответ на очень деликатное по форме, но настоятельное по существу напоминание царя о необходимости быть осторожнее графиня, кажется, всерьез обиделась на своего коронованного поклонника.
   На этот раз он не оправдывается, только просит понять - и снова довольно настойчиво, что частным лицом он может все же оставаться только до известного предела.
   В письме нет ни обращения, ни адреса, оно написано частью в третьем лице, но, судя по концовке ("Передайте привет маменьке"), все же обращено в первую очередь к Долли. Вот его текст:
   "Только в данный момент я освободился, чтобы написать вам эти строки.
   Итак, я сказал Екатерине, что я ничуть не отношусь к ней с недоверием и что, со своей стороны, я вполне искренне питаю к ней ту же дружбу, что и она ко мне.
   Что касается Долли, я бы ее спросил, чем я навлек на себя бурю, которая бушует против меня в ее письме? Если бы она лучше меня знала, она бы поняла, что я придаю очень мало цены осуществлению какой бы то ни было власти; что я всегда смотрел на нее как на бремя, которое, однако, долг заставляет меня нести. Так как я никогда не думал расширять эту власть за пределы тех границ, которые она должна иметь, то тем более [я не хотел] стеснять мысль. Когда эта мысль касается меня и притом принадлежит существу столь любезному, как она. Ничуть не думая ее отталкивать, я принимаю с благодарностью все проявления ее интереса. Однако моему характеру и, в особенности, моему возрасту свойственно быть сдержанным и не переступать границ, которые предписывает мое положение. Вот почему Долли ошибается, считая меня несчастным. Я ничуть не несчастен, так как у меня нет никакого желания выйти из того положения, в которое меня поставила власть всемогущего. Когда человек умеет обуздывать свои желания, он кончает тем, что всегда счастлив. Это мой случай. Я счастлив; и, кроме того, я не хотел бы позволить себе ни одного шага вне воли всевышнего.
   Если вы спокойно и последовательно подумаете над тем, что я вам здесь говорю, это объяснит вам многое, что должно вам казаться во мне странным.

До встречи завтра вечером.

Передайте привет маменьке".

  
   Что сказать об этом, во всяком случае, многозначительном письме? Оно, несомненно, адресовано одной из дочерей Елизаветы Михайловны. Я предполагаю, что адресатка - Долли, но полной уверенности у меня в этом нет. Эта своеобразная исповедь царя, по существу во всяком случае, обращена к ней, а не к Екатерине Тизенгузен {Думаю, что адресатка во всяком случае не Елизавета Михайловна, так как ее мать, старую княгиню Кутузову, царь вряд ли бы назвал просто "маменькой" ("maman").}.
   Когда читаешь уверения Александра I в том, что в глубине души он тяготится властью, возложенной на него, как он считает, свыше, этому можно поверить,- не одной Долли Фикельмон он так говорил.
   Еще 21 февраля 1796 года девятнадцатилетний князь Александр Павлович писал своему недавно уволенному воспитателю Лагарпу: "Дорогой друг! Как часто я вспоминаю о вас и о всем, что вы мне говорили. Но это не могло изменить принятого мною намерения отказаться впоследствии от носимого мною звания".
   Весной того же года он писал своему приятелю В. П. Кочубею: "Одним словом, мой любезный друг, я сознаю, что рожден не для того сана, который ношу теперь, и еще меньше для предназначенного мне в будущем, от которого я дал себе клятву отказаться тем или другим способом" {Георгий Чулков. Императоры. М.- Л., 1928, с. 85.}.
   Это настроения юноши, но они возобновлялись по временам у царя на протяжении всей его жизни. Не раз он говорил близким ему людям о своем намерении отречься от престола. В 1819 году сказал брату Николаю и его жене Александре Федоровне: "Я решил сложить с себя мои обязанности <...> и удалиться от мира" {Там же.}.
   Итак, когда Александр пишет о своем взгляде на царскую власть как на тяжелое бремя, его искренности поверить можно. Зато когда он лицемерно пытается уверить графиню в своем уважении к свободе мысли (какой бы то ни было), как не вспомнить лишний раз пушкинские стихи:
  
   Недаром лик сей двуязычен.
   Таков и был сей властелин:
   К противочувствиям привычен,
   В лице и в жизни арлекин.
  
   Мы не прочли и, вероятно, никогда не прочтем писем Долли к царю. Только одну ее фразу Александр сохранил в своем ответе: "Вы уже меньше нас любите?"
   Но и этих нескольких слов достаточно, чтобы почувствовать "климат" посланий графини Фикельмон к царю.
   О первой встрече с ним она с трогательной откровенностью писала мужу: "Я от нее совсем без ума". То же впечатление остается и от всей серии писем Александра, когда он говорит о настроениях и поступках Долли. Не узнаем мы в ней до предела благовоспитанной барышни, которой немного лет тому назад любовался во Флоренции французский путешественник Луи Симон. Помните, как он говорил своему приятелю синьору Фаббрини: "Видете <...> эту молодую особу <...> она вернулась к матери после танца и, как кажется, боязливо колеблется, принять ли ей руку подошедшего кавалера".
   А теперь восемнадцатилетняя графиня, жена австрийского посла, повторим еще раз - несомненно любящая мужа, никого не боится, ни с кем не считается, держит себя так, что Александру I явно не по себе... Она совсем без ума от этой встречи.
   А может быть, дело обстоит иначе - попав в совсем ей, по существу, неведомую Россию, страну, где ею восхищаются и балуют напропалую, очень еще юная, очень самоуверенная женщина считает, что здесь иногда уместно то, что и неуместно и невозможно во дворцах Флоренции, Вены или Неаполя...
   По-своему графиня Фикельмон отчасти и права - с высокими особами за границей она не раз обращалась запросто, но, наверное, все же никто из них не просил у нее разрешения "войти во двор", как попросил русский царь.
   Во всяком случае, Александру I приходилось порой увещевать Долли, напоминать о своем нежелании ее "компрометировать или подвергать нескромным пересудам, которые всегда неприятны для женщин".
   Ни дать ни взять Евгений Онегин, читающий нравоучение Татьяне:
  
   Учитесь властвовать собою;
   Не всякий вас, как я, поймет;
   К беде неопытность ведет.
  
   Но в 1823 году еще ни одна глава "Онегина" не вышла в свет, а четвертая не была и написана...
   Следует, однако, нам в этом "штатском" деле вспомнить простой и ясный вопрос, который, разбирая самые сложные военные операции, полковник Фош, будущий маршал Франции, неизменно ставил своим слушателям в Высшей военной школе:
   - De quoi s'agit-il? - В чем дело?
   В чем дело? Что перед нами - ни к чему в конце концов не обязывающий светский флирт, игра в любовь - и только? Или, наоборот, мы идем по следам далеко зашедшего романа царя и графини Долли, разыгравшего в эти летние месяцы 1823 года?
   Я лично не думаю ни того, ни другого. Есть такое французское выражение, с трудом передаваемое по-русски - "amitié amoureuse" - влюбленная дружба - понятие, равно далекое и от флирта и от интимной связи. Оно родилось позднее, но, на мой взгляд, этот очень французский термин лучше всего передает характер тогдашних отношений Александра I и Долли Фикельмон - большое взаимное увлечение.
   Прибавим еще, что у юной женщины (приходится все время не забывать о ее юности) увлечение царем, на мой взгляд, сильнее и бездумнее, чем чувство Александра.
   Однако и в его не очень долгой, но сложной жизни встреча с графиней Фикельмон вряд ли была только занимательным приключением. Я убежден в том, что вряд ли кому из ровесниц Долли Александр I писал такие серьезные и искренние письма, как ей.
   И еще одно впечатление - этот роман 1823 года, как кажется, закончился хотя и не разрывом, но охлаждением - не берусь судить, взаимным или нет. Во всяком случае, дневниковые записи графини Фикельмон, посвященные Александру после его смерти, так же восторженны, как и впечатление от первой встречи с ним, а последнее письмо царя из Серпухова от 31 августа (Александр I куда-то надолго уезжал) грустно, но довольно сухо;
  
   "Нужно иметь большую охоту исполнить ваши желания, чтобы набросать эти строки при тех занятиях, которые одолели меня в дороге. Я хотел бы, чтобы вы однажды стали воочию их свидетельницей, и вы приобрели бы уверенность в том, что у меня остается не много времени для частных писем. Благодарю вас за все любезное, что вы мне говорите. Поверьте, что я бесконечно жалею о том, что не имел возможности повидать вас перед отъездом.
   Кланяйтесь маме и Екатерине и от времени до времени вспоминайте обо мне.

31 августа 1828 г.".

  
   Показала ли Долли, вернувшись в Неаполь, царские письма мужу? Думается, что не показала... Это не письма любовника, но, сколько оговорок ни делай, все же это послания влюбленного в нее человека.
   О матери и сестре Дарьи Федоровны говорится почти в каждом письме Александра. Елизавета Михайловна, член "любезного Трио", была, по крайней мере отчасти, соучастницей сближения своих дочерей с царем. Думается, что от матери и сестры у Долли в этом отношении тайн почти или совсем не было, но больше никто и никогда голубых листков не увидал... Своей дочери, княгине Елизавете Александровне Кляри-и-Альдринген, к которой перешла большая часть семейного архива {Дневник Фикельмон, с. 3.}, писем Александра I Дарья Федоровна, во всяком случае, не оставила.
  
   Я подробно рассказал о посланиях царя к Долли и "любезному Трио", но из писем, официально адресованных "Madame de Hitroff ", привел только одно. Может быть, и остальные письма этой серии когда-либо используют ученые-историки - материал все же совершенно новый, - но, на мой взгляд, они по сравнению с перепиской с Фикельмон относительно малоинтересны. Помимо светских любезностей речь в них идет главным образом о просьбе Елизаветы Михайловны оказать ей материальную помощь.
   Содержания письма Е. М. Хитрово мы не знаем, но из ответа царя видно, что он поспешил сделать соответствующие распоряжения:
   "Очень сожалею о том, что вчера у меня не было времени ответить на ваше письмо и заверить вас, что я очень желаю облегчить ваше положение, поскольку это совместимо с возможностью и соображениями благопристойности, нарушать которые я не могу. Я тотчас же займусь данным вопросом и надеюсь в скором времени известить вас на этот счет".
   Перед самым отъездом надолго (куда именно, мы не знаем) царь, жалуясь на массу дел, которые заставляют его проводить бессонные ночи, передает Елизавете Михайловне, Долли и Екатерине прощальный привет и сожаление о том, что не смог еще раз их повидать.
   Житейски говоря, самыми существенными являются, конечно, заключительные строки этого письма: "Ваши дела устроены единственным способом, который мне представился подходящим. Я поручил графу Нессельроде вас об этом известить".
   О том, что именно Александр I нашел уместным сделать для Елизаветы Михайловны, мы узнаем из других источников.
   21 августа (2 сентября) графиня Фикельмон пишет мужу из Петербурга: "Надеюсь, что тебя очень обрадовал способ, которым царь устроил дела! Все в один голос говорят, что 6000 десятин земли в Бессарабии - это отличная вещь! Те, которые работали с царем,- передают, что он никогда не был таким взволнованным, как в эти три дня, когда он старался устроить дела мамы. У нового министра финансов совершенно не было денег, чтобы их дать, тем не менее император хотел сделать нечто прочное. Мама была очень возбуждена и обеспокоена". 7 (19) сентября графиня прибавляет: "До сих пор невозможно было получить денег от казны" {Дневник Фикельмон, с. 32.}.
   По-видимому, речь здесь идет о пенсии, пожалованной Елизавете Михайловне помимо бессарабских земель. Наполеоновский генерал и дипломат Шарль де Флао (de Flahaut), приехавший в это время в Петербург и, по-видимому, хорошо информированный о тамошних делах, писал: "Я всего на несколько дней опоздал встретиться с госпожой Хитрово. Она так же, как и Долли, пользовалась поразительным успехом. Она сделала все, что хотела. Двор принял их единственным в своем роде и необычным способом. В Санкт-Петербурге об этом только и говорят. Госпожа Хитрово воспользовалась этим, чтобы получить пенсию в семь тысяч рублей, возмещение за прошлое время (arrérages) и довольно большие земли в Бессарабии, которые она сможет выгодно продать" {Там же.}.
   Насколько точны сведения де Флао о размерах пенсии, пожалованной Е. М. Хитрово, мы не знаем. Других данных на этот счет мне встретить не пришлось.
   Несомненно одно, - по существу, Александр I одарил Елизавету Михайловну за счет государственных средств бессарабскими землями (надо думать - черноземом, а не песками) и пожаловал ей немалую пенсию не в память ее великого отца*, а ради дочерей; скажем точнее - ради Долли...
   Необходимое приличие, по всей вероятности, было все же соблюдено - официально вдова генерал-майора Е. М. Хитрово получила земли и пенсию как дочь своего отца. Соответствующие документы, возможно, когда-либо найдутся.
  

IV

  
   Прервем теперь повествование о путешествии Е. М. Хитрово с дочерьми в Россию - нам предстоит еще позднее к нему вернуться,- забудем также на время о "влюбленной дружбе" графини Долли Фикельмон с царем Александром I и отправимся в ее любимый Неаполь.
   Дарье Федоровне предстояло там провести еще около шести лет {Дату возвращения Е. М. Хитрово и ее дочерей в Неаполь, вероятно, можно установить по материалам архива в Дечине, но в известных мне источниках она не указана.}.
   Итак, неаполитанская жизнь супругов Фикельмон продолжалась. Детей у них по-прежнему не было. Дарья Федоровна воспитывала маленькую итальянку Магдалину, но с течением времени, кажется, стала посвящать ей меньше внимания. По словам Н. Каухчишвили, "...воспитание девочки не заставило ее пренебрегать светскими обязанностями; наоборот, ее неаполитанский салон все более оживлялся, и в последние годы помимо официальных гостей мы встречаем в нем многочисленных друзей <... > которые, в свою очередь, становились добрыми друзьями ее русских знакомых" {Дневник Фикельмон, с. 33.}.
   Подробности светской жизни графини Фикельмон в Неаполе для нас неинтересны, тем более, что, как я уже упоминал, особенно выдающихся людей в столице королевства Обеих Сицилии в это время, по-видимому, не было.
  
   В 1825 году Дарья Федоровна Фикельмон после четырех лет замужества стала матерью. В конце этого года родилась ее единственная дочь, будущая княгиня Кляри-и-Альдринген. Ее назвали Елизаветой-Александрой в честь записанных крестной матерью и крестным отцом императрицы Елизаветы Алексеевны и императора Александра Павловича {Сони, с. 111 (предисловие публикатора).}. Но знатной католичке полагается иметь больше имен. К двум уже названным прибавили еще Марию и Терезу.
   В петербургском дневнике и письмах Дарьи Федоровны о ее дочери упоминается множество раз, но никаких документов, связанных с рождением Елизаветы-Александры, мы не знаем.
   Читатель может спросить - а что же сталось с итальянской девочкой Магдалиной, которая, по позднейшим словам Долли {Дневник Фикельмон, с. 39-40.}, "была первым ребенком, которого я любила, потому что Елизалекс {Домашнее имя Елизаветы-Александры.} еще не родилась".
   В 1825 году она была "вверена попечению" одной из сестер Шарля-Луи, Марии-Франсуазе-Каролине, которая впоследствии (в 1841 году) основала монастырь "Святого сердца" в Нанси*.
  
   Счастливые итальянские годы графини Долли близились к концу. По-видимому, еще в 1823 году, когда Елизавета Михайловна с дочерьми гостила в России, у Фикельмона возникла надежда или, во всяком случае, желание занять пост австрийского посла в Петербурге. Действительно, из его письма к жене мы узнаем, что в конце этого года он запросил своего петербургского коллегу Людвига Лебцельтерна, намеревается ли тот покинуть свой пост и когда именно {Дневник Фикельмон, с. 34.}. Лебцельтерн, однако, оставил русскую столицу лишь в 1826 году, возможно, в связи с тем, что он и декабрист Сергей Петрович Трубецкой были женаты на родных сестрах, урожденных Лаваль. Поверенным в делах оставался граф Зичи.
   По словам Н. Каухчишвили, изучившей документы Венского государственного архива, "...в конце 1828 года, когда международное положение потребовало присутствия в Петербурге лица, способного сгладить вероятные недоразумения, которые могли возникнуть вследствие положения, создавшегося на Востоке, выбор Меттерниха пал на Фикельмона" {Там же.}.
   Мне представляется очень вероятным, что русское происхождение жены графа и ее не столь давние успехи при дворе и в среде русской царской семьи, о которых в свое время столько говорили в Петербурге, сыграли немалую роль в решении канцлера. "В январе 1829 года он (Фикельмон) был послан в Петербург с чрезвычайным поручением выяснить возможность сближения России и Австрии, сделать попытку проломить брешь в новом тройственном согласии, которое сблизило Россию с Англией и Францией".
   В официальной петербургской газете, издававшейся на французском языке, было помещено следующее сообщение о приеме царем графа Фикельмона, прибывшего в столицу 29 января ст. ст.:
   "Придворные новости от 30 января. Государь император приняли сегодня утром в частной аудиенции графа Фикельмона, действительного статского советника и генерал-майора на службе его королевского и апостолического величества, присланного его монархом с чрезвычайной миссией к его имп. величеству" {"Journal de Saint-Pétersbourg", 1829, No 14 от 31 января (12 февраля).}.
   Предоставим опять слово итальянской исследовательнице: "Фикельмону удалось блестяще исполнить поручение к удовлетворению обеих сторон: почва для возможного сближения обеих великих держав была подготовлена. В марте Долли узнала, что Татищев {Д. П. Татищев (1769-1845), русский посол в Вене.} представил в Вене от имени Николая I его пожелание видеть послом в Петербурге графа Фикельмона (23 марта н. ст. 1829 года), пожелание, которое было окончательно подтверждено в июне того же года" {Дневник Фикельмон, с. 34-35.}.
   Фикельмоны провели несколько месяцев в Вене и затем, проехав через Варшаву, прибыли в Петербург. Временно они поселились на Черной Речке в доме Лавалей. Официальное сообщение о приеме царем нового посла гласило: "Придворные новости от 17 июля. Сегодня утром посол Его Величества австрийского императора граф Фикельмон имел честь получить в Елагинском дворце первую аудиенцию у Его Вел. Императора и Ее Вел. Императрицы, вслед за чем имели честь быть представленными графиня Фикельмон и леди Хейтсбери, супруга английского посла, а также его дочь" {"Journal de Saint-Pétersbourg". 1829, No 86 от 18 (30) июля.}.
   По рассказу Дарьи Федоровны, в покой императрицы ее ввели "обер-церемониймейстер граф Лита {Граф Юлий Помпеевич Литта (1763-1839) был в действительности обер-камергером, впоследствии начальник Пушкина по его придворной службе.} и граф Станислав Потоцкий". "Увидев меня, она воскликнула: "Долли посольша!", затем она прибавила: "эту посольшу мне надо расцеловать!" - нежно меня обняв, императрица сказала мне много добрых и ласковых слов. Должна признаться, что я была тронута до слез" {Дневник Фикельмон, с. 88.}.
   Не зная прежних (1823 года) писем Долли к мужу, было бы непонятно, откуда вдруг такая нежность у императрицы Александры Федоровны к жене нового австрийского посла. В действительности встретились старые

Другие авторы
  • Нелединский-Мелецкий Юрий Александрович
  • Готовцева Анна Ивановна
  • Дитерихс Леонид Константинович
  • Толстой Петр Андреевич
  • Кондратьев Иван Кузьмич
  • Оленин-Волгарь Петр Алексеевич
  • Остолопов Николай Федорович
  • Хартулари Константин Федорович
  • Тихомиров Никифор Семенович
  • Энгельгардт Михаил Александрович
  • Другие произведения
  • Лемке Михаил Константинович - Лемке М. К.: Биографическая справка
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - Краткое résumé результатов антропологических и анатомических исследований в Меланезии и Австралии
  • Рунт Бронислава Матвеевна - О Брониславе Рунт
  • Кропотов Петр Андреевич - Кропотов П. А.: Биографическая справка
  • Розанов Василий Васильевич - Л. Н. Толстой и Русская Церковь
  • Иванов Вячеслав Иванович - Жемчуга Н. Гумилева
  • Лебедев Владимир Петрович - В. П. Лебедев: краткая справка
  • Островский Александр Николаевич - А. Н. Островский в воспоминаниях современников
  • Трубецкой Евгений Николаевич - Умозрение в красках
  • Хирьяков Александр Модестович - Новыя книги
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
    Просмотров: 73 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа