Главная » Книги

Раевский Николай Алексеевич - Портреты заговорили, Страница 8

Раевский Николай Алексеевич - Портреты заговорили


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

тся довольно резко. Побывав на одном из царских балов, она пишет о том, что всюду были цветы, но и они казались ей ненастоящими, и все там ненастоящее (31 января 1832 года).
   В данном случае согласимся с Долли,- почти не зная России, наблюдательная женщина умела порой видеть то, чего не замечали вполне русские гости царя.
   Будучи дипломатически неприкосновенной, она могла безбоязненно записывать в свои петербургские тетради все, что хотела. Но нет в ее дневнике ни слова о том, чего она не могла не знать,- о забивании людей насмерть шпицрутенами, о торговле крепостными, о многих других ужасах николаевской России, которых на Западе все же давно не было. Эти русские дела, видимо, оставались вне круга непосредственных наблюдений Дарьи Федоровны. Ничего она не говорит и о декабристах, хотя была знакома со многими родственниками и друзьями сибирских узников.
   Несмотря на постоянное общение в Петербурге с нашими писателями, ни в дневнике, ни в письмах упоминаний о русской литературе почти нет. Можно только предполагать, что Фикельмон все же прочла "Клеветникам России", "Бородинскую годовщину", уже упомянутое письмо Чаадаева {Возможно, впрочем, что графиня прочла только опубликованный ранее французский текст письма, если это издание действительно состоялось.} и какую-то, видимо, русскую, биографию Кутузова. О русской музыке, как я уже упоминал у нее нет ни слова.
   Итак, почти иностранка, весьма равнодушная к русским делам?
   Нельзя прежде всего забывать, что до самой смерти матери она почти все время жила вместе с ней, а Елизавета Михайловна, как мы знаем, любила родину горячо. Несомненным русофилом был и муж графини. Можно думать, что и годы, проведенные в Петербурге, все же заставили ее в какой-то мере снова обрусеть.
   Из дневника и других источников мы узнаем, например, что в течение ряда лет она вместе с матерью бывала в русском театре и восхищалась игрой знаменитого Каратыгина в ролях Ермака (1829) и Отелло (1836). Отмечает Фикельмон и открытие Александрийского театра в 1832 году. О "Жизни за царя" ("Иване Сусанине"), поставленной в 1836 году, она не упоминает, но за этот особенно интересный для нас год, когда началась последняя драма Пушкина, записей в дневнике из-за болезни графини, к сожалению, вообще почти нет.
   Дарья Федоровна внимательно читает сочинения иностранцев о России и принимает близко к сердцу их зачастую легкомысленные и лживые повествования: "... они возбуждают во мне бешенство против тех, которые их пишут, не потрудившись даже собрать сведений" (15 декабря 1840 года) {Сони, с. 11.}. Книгу Кюстина "Россия в 1839 году" супруги Фикельмон читают "с удивлением и сожалением". По мнению Д. Ф. Фикельмон, "невозможно в одной книге вместить столько желчи и горечи". Однако этого автора легкомысленным она не считает: "...он строг, часто несправедлив, склонен к преувеличению, непоследователен и недоброжелателен, но правда там есть" (28. VI. 1843) {Tам же, с. 50.}. Надо сказать, что это, несомненно, собственные мысли Дарьи Федоровны - отзыв ее мужа о книге французского аристократа, как мы знаем, гораздо резче, хотя и он не отвергает ее целиком.
   В русско-турецкую кампанию 1829 года наши боевые успехи - взятие Эрзерума и Адрианополя, подписание там победоносного мира радовали Долли во всяком случае не как иностранку. Яснее же всего ее русские чувства проявились в 50-е годы, во время Восточной войны и Крымской кампании, хотя Дарья Федоровна уже давно и окончательно обосновалась за границей. Узнав об объявлении войны Турции, она пишет сестре: "...русская часть моего полурусского, полуавстрийского сердца в волнении", и позже: "Мы узнали о победе русского флота при Синопе, поздравляю тебя и не могу тебе сказать, какую радость доставила мне эта новость". Крайне враждебная позиция Австрии по отношению к России во время Восточной войны и Крымской кампании заставляют ее скорбеть: "...когда у тебя два отечества, их любишь, как отца и мать, и глубоко огорчаешься, если они не могут действовать вместе". За ходом войны Фикельмон следит очень внимательно, постоянно смотрит на карту. Приготовления союзников ее глубоко волнуют. "Русская половина сердца" все больше и больше дает себя знать. "Я читаю с ужасом и в то же время и с интересом о громадных приготовлениях Англии и Франции, и этот колоссальный флот для Балтийского моря стал моим кошмаром. Я уже боюсь за мой бедный Ревель".
   Неудачи русских глубоко огорчают Дарью Федоровну. В одном из последних известных нам писем 1854 года мы уже ясно слышим голос русской патриотки, внучки Кутузова: "Третьего дня мы получили ложное известие о взятии Севастополя и были от него больны, но вчера известие было опровергнуто. Все мои мысли с вами с тех пор, как враг на русской земле" (5 октября 1854 года).
   Пусть читатель сам решит, можно ли считать графиню Фикельмон иностранкой...
   И, думаю, он согласится со мной, что среди множества женщин, которых знал Пушкин, она была одной из самых незаурядных.
   Сложна и полна противоречий ее натура. Она добра, но способна остро ненавидеть тех, кого считает врагами. Она умеет наблюдать, но порой не замечает того, что видят люди, гораздо менее наблюдательные. Дама "большого света" вдруг начинает грустно и гневно бранить то общество, в котором ее положение так блестяще. Все у нее, кажется, есть,- большего желать нечего, но недовольна она, мечется, не находит себе покоя... Тесно ей в великосветской оранжерее, в которую Дарья Федоровна сама себя заперла.
  

ПЕРЕПИСКА ДРУЗЕЙ

  
   Боюсь графини Фикельмон. Она удержит тебя в Петербурге. Говорят, что у Канкрина ты при особых поручениях и настоящая твоя служба при ней",- писал Пушкин 2 мая 1830 года своему другу П. А. Вяземскому.
   Долли Фикельмон была приятельницей обоих поэтов. Ее отношениям с Пушкиным посвящен следующий очерк.
   Чтобы жизнеописание Пушкина было как можно полнее, в некоторых случаях небезынтересно выяснить и то, как его друзья относились друг к другу. Я думаю, что, в частности, это можно сказать о Долли и князе Вяземском.
   Петр Андреевич Вяземский - большой талантливый поэт, литератор и мемуарист. Облик Дарьи Федоровны Фикельмон до конца еще не ясен, но несомненно одно - она была женщиной во многих отношениях незаурядной.
   О взаимоотношениях Вяземского и Долли известно немало - частые упоминания о Фикельмон мы встречаем в письмах Петра Андреевича; есть они в его переписке с А. И. Тургеневым, в "Старой записной книжке" {П. А. Вяземский. Полн. собр. соч., тт. VIII (1833), IX (1884), X (1886); П. А. Вяземский. Записные книжки. 1813-1848. М., 1963.}. Многократно перепечатывалось блестящее описание петербургского салона Фикельмон-Хитрово, данное в свое время Вяземским {"Русский архив", 1877, кн. I, с. 513.}.
   В свою очередь, отзывы Долли о ее приятеле имеются в отрывках из дневника, опубликованных А. В. Флоровским, к сожалению, в труднодоступном для советских читателей ежегоднике {Дневник Фикельмон, с. 62-70.}.
   В книге итальянской исследовательницы Н. Каухчишвили, которую я уже неоднократно цитировал, помимо почти полного текста дневника Д. Ф. Фикельмон за 1829-1831 годы имеется специальная глава, посвященная ее отношениям с П. А. Вяземским.
   Непосредственные эпистолярные беседы Фикельмон и Вяземского до сих пор были известны очень мало. Более восьмидесяти лет назад сын Вяземского, Павел Петрович, опубликовал в своей большой работе о Пушкине {П. П. Вяземский. А. С. Пушкин (1815-1837). По документам Остафьевского архива и личным воспоминаниям.- "Русский архив", 1884, кн. II, с. 375-440.} отрывки из двух писем Долли к своему отцу, в которых упоминалось о поэте. Эти переведенные с французского тексты уже десятки лет цитируются во всех биографиях поэта, но, насколько мне известно, за исключением одного вновь опубликованного письма {13 октября 1831 года из Петербурга ("Литературное наследство", кн. 58, с. 106).} переводы не были сверены с подлинниками. Не были изучены и другие письма графини к Вяземскому, хранившиеся в Остафьевском архиве, который включен в настоящее время в Центральный государственный архив литературы и искусства (ЦГАЛИ).
   Что касается писем П. А. Вяземского к Долли, то в отечественных источниках они не публиковались. Имелось лишь в сочинениях Петра Андреевича несколько упоминаний об отсылке его писем Фикельмон {Например, писем от 23 октября и 25 декабря 1830 года из Остафьева (П. А. Вяземский. Записные книжки. 1813-1848. М., 1963, с. 200, 211).}.
   В 1961 году Сильвия Островская (Sylvie Ostrovskâ) опубликовала в чешском переводе несколько выдержек из обнаруженных ею в архиве Фикельмонов французских писем Вяземского к Дарье Федоровне {Sylvie Ostrovskâ. Dopisy V. A. Zukovského a P. A. Vjiazemského v Cechàch (Z pozustalosti Dariji Ficquelmontové a K. L. Ficquelmonta v decinském archivu) (Сильвия Островская. Письма В. А. Жуковского и П. А. Вяземского в Чехии.- Из материалов Дарьи Фикельмон и К. Л. Фикельмона в архиве г. Дечина).- "Ceskoslovenskâ rusistika", 1961, No 1. с. 162-167 (чешск.).}. Находка была упомянута в советской печати, но дальнейшего освещения не получила.
   В настоящее время малоизвестную "переписку друзей" можно значительно пополнить. Из ЦГАЛИ я получил отличные фотокопии всех хранящихся там писем Д. Ф. Фикельмон и ее родных к П. А. Вяземскому. Я смог таким образом ознакомиться со следующими эпистолярными документами:
   1. Писем графини Д. Ф. Фикельмон к князю П. А. Вяземскому - 1;
   2. Ее записок к нему же - 67;
   3. Письмо и записка графини Д. Ф. Фикельмон к княгине В. Ф. Вяземской - 2;
   4. Записка графини Д. Ф. Фикельмон к ее матери М. Хитрово - 1;
   5. Писем Е. М. Хитрово к князю П. А. Вяземскому - 2;
   6. Писем графа Ш.-Л. Фикельмона к князю П. А. Вяземскому - 5;
   7. Записка графини Е. Ф. Тизенгаузен к князю П. А. Вяземскому - 1.
   Всего 92 отправления.
   Кроме того, к одной из записок графини приложен подробный план романа (canevas d'un roman), который Д. Ф. Фикельмон составила для Вяземского. Все отправления на французском языке.
   Судя по тому, что наряду с длинными содержательными письмами Долли сохранились и совершенно незначительные ее записки из нескольких слов, можно думать, что Вяземские сберег решительно все, что когда-либо ему написала Долли Фикельмон.
   Благодаря любезному содействию Сильвии Островской я получил из Государственного архивного управления Чехословакии хороший микрофильм шести писем Вяземского, хранящихся в Дечине. Все они относятся к 1830-1831 гг. {Оригинал микрофильма передан в Институт русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР.}. Эти письма, несомненно, составляют лишь часть переписки Вяземского с Долли. В ее ответах упоминается о ряде писем князя, которые остаются неизвестными {Часть архива Фикельмонов, несомненно, была куда-то вывезена из Теплицкого замка в конце войны. По словам кн. К. К. Шварценберга, там хранились, например, оригиналы писем графа и графини Фикельмон к Е. Ф. Тизенгаузен, в свое время опубликованные графом де Сони. В фонды ленинского архива они не поступали.}. На некоторые из записок Дарьи Федоровны Вяземский, несомненно, также отвечал, но этих отправлений мы не знаем.
   Полученные мною из ЧССР материалы заслуживали бы, как мне думается, научного издания с приведением французского текста писем и соответствующими комментариями.
   Н. Каухчишвили в своей книге опубликовала полностью французский текст 9 писем Д. Ф. Фикельмон к Вяземскому, хранящихся в ЦГАЛИ, и 6 писем князя из архива Дечина. В обширной вводной статье "Дарья Федоровна Фикельмон-Тизенгаузен" на итальянском языке исследовательница подробно прокомментировала многие отрывки из писем.
   Я сверил установленную мною по фотокопиям транскрипцию писем с текстом Каухчишвили. Расхождений почти не оказалось, так как почерки обоих корреспондентов (в особенности Вяземского) при наличии некоторого навыка читаются легко.
   Многочисленные записки Д. Фикельмон, а также письма ее мужа, матери и сестры исследовательница не изучала. Зато в своей вводной статье она широко использовала источник, до сего времени остававшийся совершенно неизвестным в печати,- переписку супругов Фикельмон, хранящуюся в Дечине {Эти письма были, правда, просмотрены А. В. Флоровским и Сильвией Островской, но остались неопубликованными.}, и отчасти - донесения графа Шарля-Луи канцлеру Меттерниху.
   В этом очерке я могу привести лишь ряд отрывков из писем Фикельмон и Вяземского с самыми необходимыми пояснениями.
  
   Из двух главных участников "переписки друзей" Долли я охарактеризовал в предыдущем очерке.
   Нет, конечно, необходимости пересказывать здесь историю долгой жизни Петра Андреевича Вяземского (1792-1878). Сейчас нас интересует главным образом его духовный облик в те годы, когда Вяземский одновременно знал Пушкина и Долли Фикельмон, то есть в 1829-1837 годах.
   Потомок удельных князей, "рюрикович", он родился в богатой помещичьей семье, но еще в ранней молодости сильно расстроил свое состояние благодаря большим карточным проигрышам. У него тем не менее оставалось подмосковное имение Остафьево с прекрасным особняком, который сохранился до наших дней, и суконная фабрика, ранее убыточная, но в начале тридцатых годов XIX века уже дававшая доход. Было у него имение и в Саратовской губернии, был в Москве дом в Большом Чернышевском переулке.
   Тем не менее в эти же годы, по существу, семья Вяземских с трудом сводила концы с концами. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочесть, например, письмо Петра Андреевича к жене из Петербурга от 8 мая 1830 года, где сообщение о затрате 800 рублей на карету соседствует с просьбой пересмотреть "все летние панталоны", чтобы выбрать те, "которые могут быть представительны" {Звенья, VI, с. 248-249.}. Средств у Вяземского было, конечно, много больше, чем у Пушкина, но обоим поэтам приходилось жить не по средствам...
   Девятнадцати лет Петр Андреевич женился на красивой и умной княжне Вере Федоровне Гагариной, которая была на два года старше его. Несмотря на свои многочисленные увлечения Вяземский дружно прожил с ней всю свою долгую и нелегкую жизнь {П. А. Вяземский дожил до 86 лет, его жена (1790-1886), родившаяся при Екатерине II, умерла при Александре III, не дожив четырех лет до ста.}.
   Еще до начала переписки с Д. Ф. Фикельмон Петра Андреевича и его жену постиг ряд семейных несчастий. Одного за другим они потеряли четверых сыновей - Андрея и Дмитрия в очень раннем возрасте; в 1825 году скончался на седьмом году Николай, в начале следующего года умер трехлетний Петр. 10 мая 1826 года Вяземский писал Пушкину: "...Потом мы опять имели несчастие лишиться сына трехлетнего. Из пяти сыновей остается один. Тут замолчишь поневоле" {Акад., XIII, с. 276.}
   Те же несчастья продолжались и позже, как при жизни Пушкина, так и после его смерти. В 1835 году скончалась в Риме от чахотки семнадцатилетняя Полина (Прасковья) - Пашенька Вяземская {Н. Каухчишвили опубликовала в своей книге "L'Italia nella vita е nell'opera di P. A. Vjazemskij" ("Италия в жизни и творчестве П. А. Вяземского") (Milano, 1964) ряд русских писем Вяземского к сыну Павлу, в которых подробно описывается болезнь и смерть Полины Петровны.}. В 1840 году умерла от той же болезни ее восемнадцатилетняя сестра Надежда. Мария Петровна Вяземская, в замужестве Валуева (1813-1849) тоже прожила всего 36 лет (умерла от холеры). Из восьми детей только один Павел Петрович (1820-1888) пережил отца.
   Фикельмон, надо сказать, ближе всего знала Вяземского в тот период его жизни, когда горе, вызванное смертями младших детей, видимо, уже утихло (он очень редко упоминает о них в письмах к жене), а здоровье Полины и Надежды еще не вызывало серьезных опасений. Жизнерадостный от природы Вяземский, как мы увидим, казался порой друзьям-женщинам значительно моложе своих уже не очень молодых лет - не забудем, что он был на семь лет старше Пушкина.
   Долли Фикельмон познакомилась с Вяземским в трудное для него время, трудное во многих отношениях. О постоянных материальных затруднениях семьи я уже упоминал, но у Петра Андреевича были тогда и другие тяготы - более глубокие и морально тяжелые...
   В молодости его политические убеждения были чрезвычайно радикальными. Хотя широко известный рассказ о том, что вечером 14 декабря 1825 года Вяземский встретился с Пущиным и принял от него на сохранение портфель с политически опасными бумагами, оказался легендой, но близость Петра Андреевича к декабристам не подлежит сомнению. Н. Кутанов (С. Н. Дурылин) не без основания назвал его "декабристом без декабря" {Николай Кутанов. Декабрист без декабря.- В кн.: "Декабристы и их время", т. II. М., 1932, с. 201-290.}.
   Надо, однако, сказать, что еще задолго до 1825 года резко оппозиционные настроения, которые привели его друзей на Сенатскую площадь, у Вяземского приняли другую форму. Его близость к декабристам была скорее личной, чем политической. В русскую революцию он не верил и от участия в конспиративных организациях отказался, - отказался не из-за трусости - доброволец Отечественной войны, участник Бородинского боя, Петр Андреевич был человеком большого гражданского мужества.
   Для его отношения к революции характерно письмо Вяземского к Н. И. Тургеневу от 27 марта 1820 года: "Я за Гишпанию рад, но, с другой стороны, боюсь, чтобы соблазнительный пример Гишпанской армии не ввел бы в грех кого-нибудь из наших. У нас, что ни затей без содействия самой власти,- все будет Пугачевщина" {Ю. М. Лотман. П. А. Вяземский и движение декабристов.- "Ученые записки Тартуского университета", вып. 98-й. Тарту, 1960, с. 75.}.
   Однако, отвергая революционный путь преобразования российской действительности, Вяземский в то же время искренне ненавидел отечественную реакцию. B конце царствования Александра I, потеряв веру в мнимоконституционные намерения царя, он резко разошелся с правительственными кругами. Его пребывание в Варшаве, где Вяземский с 1817 года состоял на службе при императорском комиссаре H. H. Новосильцеве, было признано нежелательным. В апреле 1821 года Новосильцев сообщил своему подчиненному, что по приказанию царя ему воспрещается вернуться к месту службы. Оскорбленный этим, Вяземский подал прошение об отставке из камер-юнкеров. В июле того же года он был вовсе уволен от службы и поселился в Москве. Прямым преследованиям он не подвергался, но Александр I, а затем и Николай I не сомневались в антиправительственном образе мыслей опального князя. Николай I сказал по поводу неучастия Вяземского в декабрьском восстании, что "отсутствие имени его в этом деле доказывает, что он был умнее и осторожнее других".
   Опальное положение Вяземского продолжалось целых девять лет. В 1828 году оно осложнилось клеветническим доносом на якобы непристойное поведение Петра Андреевича. От имени царя московскому генерал-губернатору Д. В. Голицыну было приказано: "...внушить князю Вяземскому, что правительство оставляет собственно поведение его дотоле, доколе предосудительность оного не послужит к соблазну других молодых людей и не вовлечет их в пороки. В сем же последнем случае приняты будут необходимые меры строгости к укрощению его безнравственной жизни" {П. А. Вяземский. Записные книжки. 1813-1848. М., 1963, с. 311.}.
   Это "высочайшее" оскорбление было тем более обидным, что непосредственным поводом к нему послужил донос о том, что Вяземский намерен издавать под чужим именем некую "Утреннюю газету", о которой он не имел никакого понятия {П. А. Вяземский. Записные книжки. 1813-1848, М., 1963, с. 310-312.}.
   Петр Андреевич воспринял официальное бесчестие болезненно. В письме к Д. В. Голицыну он заявил: "...если я не добьюсь почетного оправдания <... > мне останется лишь покинуть родину с риском скомпрометировать этим поступком будущее моих друзей" {Там же, с. 315.}. По-видимому, Вяземский собирался покинуть Россию легально. Его мать была ирландкой, и он обратился с просьбой к жившему в это время за границей А. И. Тургеневу разузнать о своих ирландских родственниках.
   Однако от мысли об эмиграции Вяземский, по всему судя, вскоре отказался. У него была семья и хронически не хватало денег. Кроме того, убежденный враг реакции, оппозиционер по натуре, он, употребляя английское парламентское выражение, принадлежал к "оппозиции его величества". Как мы видели, в русскую революцию он не верил, крестьянского бунта боялся.
   Скрепя сердце Вяземский пошел по пути примирения с царем и правительством - считал, что иного выхода у него нет.
   В течение декабря 1828 года - января 1829 года он составил свою "Исповедь" - обширный документ, который впоследствии Вяземский назвал в печати "Записка о князе Вяземском, им самим составленная". Написана она с большим достоинством, но все же эта записка являлась тягостным для автора актом раскаяния в некоторых своих ошибках.
   "Исповедь" была в феврале 1829 года отослана Жуковскому в Петербург и через Бенкендорфа представлена Николаю I. Первоначально она не удовлетворила царя. От Вяземского потребовали еще извиниться перед великим князем Константином Павловичем, к которому он в свое время в Варшаве якобы отнесся без должного уважения. Пришлось пойти и на это...
   Больше года тянулась тяжелая и обидная для Петра Андреевича волокита. Наконец 18 апреля 1830 года по повелению Николая I он был назначен чиновником по особым поручениям при министре финансов Канкрине, хотя сам выражал желание служить по министерству народного просвещения. Через год (5 августа 1831 года) Вяземский получил звание камергера двора его величества, а 21 октября 1832 года был назначен вице-директором департамента внешней торговли. Царь, по-видимому, был доволен тем, что на строптивого рюриковича удалось надеть прочный государственный хомут.
   Я остановился подробнее на этом морально тяжелом для Вяземского переходном периоде, так как он совпал с началом его знакомства с Долли Фикельмон.
   Петр Андреевич приехал устраивать свои дела в Петербург 28 февраля 1830 года. Его семья более года по-прежнему оставалась в Москве. 14 марта у своей приятельницы Елизаветы Михайловны Хитрово он впервые встретился с ее дочерью. В ближайшие дни Вяземский, несомненно, побывал, как это было принято, с визитом в австрийском посольстве, а 27 марта он уже пишет жене: "Я сегодня обедал с нею [Е. М. Хитрово] у Фикельмон, которые мне очень нравятся. Муж и жена учтивы, ласковы до крайности, и дом их по мне здесь наиприятнейший" {Звенья, VI, с. 220.}.
   Спустя шесть недель Вяземский, по всему судя, уже близкий знакомый Долли. 26 апреля, упомянув о том, что Е. М. Хитрово, "предобрая и превнимательная, ссужает меня книгами и газетами и всегда рада оказать услугу",- он продолжает: "То же и посланница, с которою мне ловко и коротко, как будто мы век вековали вместе. Вообще петербургские дамы так холодны, так чопорны, что, право, не нарадуешься, когда найдешь на них непохожих. À к тому же посланница и красавица и одна из царствующих дам в здешнем обществе и по моде, и по месту, и по дому, следовательно, простодушие ее еще более имеет цены" {Там же, с. 242.}.
   Итак, наблюдательный Вяземский быстро заметил, что "посланница" во многом отличается от петербургских дам, отличается в выгодную сторону. Думаю, однако, что он ошибался, приписывая Долли "простодушие", которого у этой духовно сложной женщины не было. Было не "простодушие", а великолепная простота, которая далеко не всем дается...
   В 1830 году Вяземский вел дневник, который начинается 26 мая {П. А. Вяземский. Записные книжки. 1813-1848. М., 1963, с. 168-211.}. Из него мы видим, что в июне {Около 15 июля Вяземский уехал в Ревель.} Петр Андреевич был частым гостем семьи Фикельмон-Хитрово. В дневнике отмечено за месяц шесть посещений, но из позднейшей переписки Вяземского с Дарьей Федоровной явствует, что до отъезда в Москву он был неизменным гостем Фикельмонов во все их приемные дни - три раза в неделю.
   Посмотрим теперь, что говорит в начале знакомства с Вяземским сама Фикельмон в своем дневнике, выдержки из которого были опубликованы А. В. Флоровским, а почти полный текст записей 1829-1831 гг.- Ниной Каухчишвили.
   18 марта 1830 года Дарья Федоровна записывает: "Познакомилась с князем Вяземским - он поэт, светский человек, волокита (homme à bonnes fortunes), некрасивый, остроумный и любезный". 29 марта она снова отмечает, что "князь Вяземский, которого я теперь часто вижу, очень любезен; он говорит умно, приятно и легко, но он так некрасив". 30 апреля Долли записывает: "Мы продолжаем часто видеть князя Вяземского, знакомство с ним очень приятно, так как он умный (и образованный) человек (без всякого педантизма и писательских претензий)" {Взятые в скобки части этой записи приведены Флоренским, но отсутствуют у Каухчишвили, вероятно, по типографскому недосмотру.}.
   В одном из писем к жене (14 марта 1830 года) Петр Андреевич упоминает о том, что Е. М. Хитрово "пописывает ко мне утренние цидулочки".
   Почти семьдесят таких же записок и записочек, полученных в разное время Вяземским от Долли, сохранились в Остафьевском архиве. На фотокопиях видно, что обычно они заклеивались, как было принято, облатками. Невольно вспоминается, как у Татьяны:
  
   Письмо дрожит в ее руке;
   Облатка розовая сохнет
   На воспаленном языке.
  
   Но большинство "цидулочек" Д. Ф. Фикельмон важных вестей не содержит, и запечатывала она их, можно думать, не волнуясь и не давая высохнуть облатке...
   Итак, знакомство завязалось, переписка началась, но, прежде чем перейти к ее содержанию, мне кажется полезным привести хронологическую схему знакомства и переписки князя Вяземского и Долли Фикельмон - это избавит нас от неизбежных иначе повторений.
   Как уже было упомянуто, знакомство состоялось 14 марта 1830 года. 10 августа Вяземский уехал в длительную служебную командировку в Москву. До этого - тем же летом 1830 года - он ездил в Ревель и провел там около трех недель. Таким образом, первый период непосредственного общения продолжался четыре с небольшим месяца. Петр Андреевич отсутствовал в Петербурге 16 месяцев (он вернулся в столицу около 25 декабря 1831 года). К этому времени относятся 8 из 14 писем Долли.
   До переезда княгини Веры Федоровны с детьми в Петербург на постоянное место жительства (около 15 октября 1832 года) Вяземский снова жил в столице на положении "соломенного вдовца" в течение десяти месяцев.
   По-видимому, пока он оставался в Петербурге без семьи, графиня Долли, не связанная в этом отношении светскими условностями, писала своему приятелю два-три раза в месяц. До сих пор мне удалось более или менее точно датировать по содержанию 25 из ее 67 записок (все они без дат). Из них 14 (56 процентов) относятся к 1830 и 1832 годам. С некоторой вероятностью можно поэтому считать, что всего за 17 месяцев пребывания в столице без семьи Вяземский должен был получить около 40 записок.
   С прибытием В. Ф. Вяземской в Петербург начинается третий период знакомства, который закончился с отъездом Д. Фикельмон за границу.
   Зимой 1837/38 годов приступы невралгии, которой Дарья Федоровна страдала уже в течение двух лет, настолько усилились, что, по совету врачей, в мае 1838 года она, как уже сказано, отправилась лечиться за границу и больше в Россию не возвращалась. "Знакомство домами" продолжалось, таким образом, более пяти лет, но с неоднократными и длительными перерывами.
   В 1833 году Д. Ф. Фикельмон дважды ездила в Дерпт. В 1834-1835 гг. Вяземские провели девять месяцев за границей - с 11 августа 1834 до 16 (?) мая 1835 года. Осенью 1835 года Петр Андреевич снова уехал на два с половиной месяца в Германию. Тогда же (в сентябре и октябре) Фикельмоны вместе с дочерью побывали в Теплице, где присутствовали при свидании Николая I с союзниками.
   Можно поэтому считать, что период "знакомства домами" фактически вряд ли продолжался более трех лет.
   После отъезда Дарьи Федоровны за границу друзья первое время изредка переписывались. Сохранились очень интересные и содержательные письма графини Долли к Вяземскому от 26 июля 1838 года, из Баден-Бадена и от 7 января 1839 года из Рима.
   Четвертый период непосредственного общения Д. Ф. Фикельмон с П. А. Вяземским был очень краток. Летом 1852 года Вяземский вместе с женой провели (по-видимому, дважды) несколько дней в Теплице. Это было последнее свидание друзей.
   Их "очное" знакомство продолжалось, по моему подсчету, в общем, несколько более четырех лет, а переписка (с очень большими перерывами) - 22 года.
  
   К огорчению исследователей, Д. Ф. Фикельмон, аккуратно и точно датируя письма, посылаемые по почте или с оказией, в записках чаще всего указывала лишь день недели, много реже - число и месяц, а года не проставила ни в одной из них. Датировка записок, с которых мы и начинаем обзор переписки друзей, поэтому нередко трудна, а зачастую и совершенно невозможна.
   В виде примера приведу текст двух записок Долли, несомненно относящихся к первым месяцам знакомства:
  
   "Вы принадлежите к числу тех, которые оплакивают отъезд M-me Мейендорф; хотите вы еще раз ненадолго повидать ее у меня сегодня вечером? В таком случае приходите после 10 часов, и ваши старые друзья этим тоже воспользуются".
  
   Баронесса Елизавета Васильевна Мейендорф, с которой мы еще встретимся в следующем очерке, уехала вместе с мужем из Петербурга в последних числах апреля 1830 года {Звенья, VI, с. 246.}, т. е. примерно через шесть недель после начала знакомства Вяземского с Фикельмон. Мы снова убеждаемся в том, что за этот короткий срок князь, видимо, стал уже "своим человеком" в доме Фикельмон. О том же говорит и подпись "Долли Фикельмон". Супруга посла, несомненно, видела в Вяземском прежде всего человека своего круга, а не чиновника по особым поручениям при министре финансов.
   Еще более интимна другая записка:
  
   "Прочту Шенье внимательно и с удовольствием.
   Вот ваш портрет - не знаю, вполне ли он похож; я вас недостаточно знаю; но мне непонятно, почему вы пренебрежительно относитесь к доброму лицу?
   Доброе лицо внушает доверие и дружбу - и мне кажется, что это очень приятно.

Д".

  
   Это послание можно датировать первыми месяцами знакомства ("я вас недостаточно знаю") до отъезда Вяземского в Москву (10 августа 1830 года). Подпись в виде одной начальной буквы уменьшительного имени говорит об очень коротких дружеских отношениях. Большинство записок графини подписано "Долли".
   Вяземский, несомненно, сберег набросанный Дарьей Федоровной карандашный (?) портрет. Возможно, что он и сейчас хранится в Остафьевском архиве.
   Очень любопытна следующая записка, относящаяся к более позднему времени:
  
   "Вот Temps, дорогой Вяземский - как ваша нога? Екатерина чувствует себя довольно хорошо и не утомлена после вчерашнего. Я говею и оплакиваю свои грехи, это значит, что до понедельника я не принадлежу здешнему миру. Но, в качестве доброго соседа, вы всегда можете постучаться в мою дверь,- быть может, она для вас и откроется.

Долли".

  
   Попытаемся установить, когда же была послана эта приятельская записка. Записка тем более показательна, что говение, предшествовавшее исповеди и причащению,- важный религиозный акт.
   Как видно из дневника графини, в семье Хитрово-Фикельмон говели дважды в году - на страстной неделе (последняя неделя великого поста) и перед рождеством (25 декабря).
   В 1830 году пасха была 6 апреля. Фикельмон вместе с матерью и сестрой причащалась в страстной четверг (3 апреля). Трудно предположить, чтобы, познакомившись с Вяземским 14 марта этого года, Долли уже через 2-3 недели послала ему такую доверительную записку. В ней, кроме того, есть вопрос о состоянии больной ноги князя, а несчастный случай с ним произошел 4 июня 1830 года. Нога, сильно, ушибленная при падении экипажа, долго давала о себе знать. Рождество этого года и весь следующий, 1831, год Вяземский провел в Москве. Судя по тону записки, она адресована Петру Андреевичу до переезда в Петербург его жены (октябрь 1832 года). С большой вероятностью ее можно датировать последней великопостной неделей 1832 года (4-9 апреля). Вяземский в это время жил на Моховой улице (ныне Моховая, 41) недалеко от дома Салтыковых.
   Рискуя утомить читателя, я привел это довольно длинное рассуждение как пример розысков, которые приходится производить, чтобы, по возможности, установить даты записок Долли.
   Об отношениях Вяземского с сестрой Дарьи Федоровны, Екатериной Федоровной Тизенгаузен, мы знаем мало, но знакомство с ней Петра Андреевича, можно думать, вскоре также перешло в довольно тесную дружбу.
   В письме без даты {Звенья, VI, с. 251.}, которое комментатор М. С. Боровкова-Майкова относит к маю 1830 года, Вяземский спрашивает жену:
   "Есть ли у тебя два браслета одесские? В таком случае, подари мне один, но без золотой оправы, a in naturalibus {В природном виде (лат.).}. Я хочу подарить его г-же Тизенгаузен, сестре Фикельмон и дочери Елизы. Не бойся, он не будет на руке соперницы. Я совершенно не влюблен в нее, но она милая и умная девица и в летах довольно зрелых" {Напомним, что Е. Ф. Тизенгаузен родилась в 1803 году.}.
   Таким образом, к этому времени, т. е. в мае 1830 года, Вяземский знает Екатерину уже настолько, что может себе позволить сделать ей подарок-сувенир {Светские обычаи в России, как и всюду, с течением времени менялись. Лет сорок спустя в том кругу, к которому принадлежали Тизенгаузен и Вяземский (да и в гораздо более скромных семьях), такого рода подарки можно было делать лишь близким родственницам. Подношения прочим дамам и барышням обычно ограничивались цветами и конфетами.}.
   6 июня 1832 года он упоминает о болезни Тизенгаузен, а 2 июля того же года пишет жене: {Звенья, IX, с. 406.} "Часто бываю по вечерам у Долли. Они все довольно напуганы нездоровьем Екатерины Тизенгаузен. У нее кашель упорный, боль в боку и под сердцем, все это продолжается ужо около двух месяцев, если неболее. Мать и две дочери образуют точно одну душу, и страх разрыва, если не вечного, то, по крайней мере, временного, отъездом в чужие края матери с больной дочерью расстраивает их спокойствие и единство {Поездка за границу не состоялась, так как Е. Ф. Тизенгаузен через некоторое время выздоровела. Она дожила до глубокой старости и умерла 85 лет.}. Можно простить Елизе многие проказы за любовь, почтительность и привязанность, которые она сумела в дочерях своих поселить к себе, и за согласие, которым она связала семейство свое. Без нравственной доброты не сделаешь этого".
   Вероятно, к этому же тревожному времени относится одна из записок Остафьевского архива:
  
   "Мама больна и лежит в постели, Екатерина нездорова, а я их сиделка. Все трое мы просим вас, дорогой друг {Следует иметь в виду, что такие обращения, как "дорогой друг", "дорогой Вяземский" и т. п., по-французски звучат значительно менее интимно, чем по-русски; cher можно перевести как "любезный".}, прийти немного нас развеселить сегодня вечером к маме - но не очень поздно!

Долли Ф".

  
   Сохранилась в этом архиве и шутливая записка Долли, которая лишний раз свидетельствует о том, что Петр Андреевич вполне свой в дружеском родственном кружке, собиравшемся в особняке Салтыковых:
  
   "Мой дорогой Вяземский,
   хотя вы - гадкое чудовище без всякой доброты ко мне, я приглашаю вас прийти к нам завтра вечером, если вы хотите зараз повидать всех моих кузин {Кузинами Дарья Федоровна именует не только своих двоюродных сестер, но и троюродных, которых у нее в Петербурге было несколько.
   Из двоюродных она была наиболее близка с племянницами отца - Аделаидой Павловной Тизенгаузен, в замужестве Штакельберг (1807-1833) и ее сестрой Еленой Павловной (Лили), в замужестве Захаржевской (1804-1889). Нередко она упоминает и о племяннице матери Анне Матвеевне Толстой (1809-1897), в 1838 году вышедшей замуж за князя Леонида Михайловича Голицына.
   Можно пожалеть о том, что старушки Захаржевская и Голицына, вероятно, встречавшиеся у Фикельмон с Пушкиным и прожившие очень долго, по-видимому, остались неизвестными своим современникам-пушкинистам.}.
   Вы видите, что я рассчитываю на них, а не на себя, чтобы вы набрались храбрости и пожертвовали мне немного времени.

Понедельник"

   Эта записка, вероятно, также относится к 1830 или 1832 году и, во всяком случае, послана при жизни Адели Штакельберг, скончавшейся, как мы знаем, 29 ноября 1833 года.
   В Остафьевском архиве хранится единственная записка Екатерины Тизенгаузен к Вяземскому. Прочесть ее было нелегко, так как размашистый почерк сестры Фикельмон очень своеобразен:
  
   "Графиня Тизенгаузен, по мнению князя Вяземского, довольно хорошенькая, надеясь (надеется? - Н. Р.) {На фотокопии ясно читается слово "espérant" ("надеясь"), но, вероятно, это описка Тизенгаузен. Следовало бы "espère" ("надеется").}, что, несмотря на эти новые узы, князь остается для наших кузин другом, повесой взбалмошным и любезным и в особенности что мы будем его видеть повсюду каждый день.
   Напишите нам, дорогой князь, вы как-то на днях были нездоровы и вчера вас не видели в театре. Мама мне поручила вам сказать, что у нас [ложа] номер 3, и мы надеемся, что вы там сегодня будете.

Екатерина Тизенгаузен".

  
   Судя по довольно официальному обращению и подписи графини, вряд ли она писала Вяземскому сколько-нибудь часто, но это не исключает их близкого знакомства. Иначе трудно объяснить, как Тизенгаузен решилась назвать взбалмошным "повесой" (mauvais garèon) сорокалетнего отца четверых детей, камергера царского двора и т. д. "Новые узы" к тому же, вероятно, являются намеком на предстоящий в ближайшее время приезд жены Вяземского, Веры Федоровны, с детьми. Такой намек был бы, конечно, бестактностью, не будь у автора письма дружеских отношений с адресатом. Об этом же свидетельствует и кокетливое упоминание о своей внешности - мы знаем, что Екатерина Тизенгаузен действительно была очень красива.
   Перейдем теперь к наиболее интересной части "переписки друзей" - серии писем Фикельмон и Вяземского, которыми они обменялись во время шестнадцатимесячного пребывания Петра Андреевича в Москве в 1830 и 1831 гг. Чиновник по особым поручениям при министре финансов коллежский советник князь Вяземский был командирован туда для устройства выставки.
   Эти долгие месяцы были сложным и трудным для России периодом, главными событиями которого явились польское восстание и жестокая эпидемия холеры, сопровождавшаяся народными возмущениями. Естественно, что в письмах мы находим немало откликов на государственные и личные тревоги тех волнующих дней.
   Очень большое место занимают в них личные отношения графини и князя. Нельзя забывать, что пишут друг другу люди, вообще настроенные весьма романтически. Пишут они, кроме того, в период самого расцвета романтизма, и это, несомненно, придает взаимным излияниям большого поэта и любящей литературу молодой женщины очень далекий от нашего реалистического времени характер.
  
   Обсуждать подробно в рамках этой книги письма Фикельмон и Вяземского в хронологическом порядке мы не можем - это потребовало бы очень многих страниц.
   Поступим поэтому иначе - наметим основные линии переписки и, излагая их, извлечем из текста писем лишь то, что представляется наиболее существенным.
   Все, что так или иначе касается общего друга обоих корреспондентов - Пушкина, для единства изложения я переношу в следующий очерк.
   Начнем с личных отношений Фикельмон и Вяземского" которым, как уже было сказано, в их переписке посвящено немало страниц.
   Два первых письма, посланных Вяземским из Москвы, Е. М. Хитрово от 2 сентября 1830 года и Д. Ф. Фикельмон, по-видимому, отправленное в начале октября, пока остаются неизвестными {Возможно также, что Вяземский писал матери и дочери непосредственно после приезда в Москву (14 августа), но сведений об этом нет.}.
   11 октября 1830 года Долли пишет:
  
   "Дорогой князь, ваше письмо пришло, как нарочно, чтобы успокоить нас на ваш счет. Мы с беспокойством думали о том, что с вами среди этой cholera morbus. Не было бы ли много лучше остаться в Петербурге и вызвать сюда всех, кого вы {Графиня Фикельмон всюду пишет "вы" (vous) со строчной буквы, князь Вяземский - с прописной. В переводе я сохраняю эту особенность транскрипции.} любите. Теперь одному богу известно, когда мы снова увидимся. Между тем мы бы очень нуждались в вашем любезном обществе в это время столь общей меланхолии, когда всех нас, как кажется, окружает атмосфера печали <...>
  
   Сообщите нам ваши новости, дорогой князь, которые всегда будут для меня полны интереса, и верьте в мою искреннюю дружбу.

Гр. Долли Ф.".

   Это первое письмо Фикельмон, надо сказать, очень сдержанно (оно, вероятно, было отправлено по почте). Подписав его своим именем и начальной буквой фамилии, она прибавила и титул, что впоследствии делала очень редко.
   23 октября Вяземский отвечает длинным и сердечным посланием из Остафьева, куда он уехал вместе с семьей, укрываясь от московской холеры:
   "Мне нет необходимости говорить Вам, графиня, насколько я был тронут тем, что Вы так любезно и по-дружески оба мне вспомнили. Вы должны это понять. Ваше письмо - такое же доброе и любезное, как и Вы сами, почему я его бесконечно ценю. Нужно ли мне говорить, что оно произвело на меня впечатление одной из ваших интимных вечеринок {За неимением подходящего русского термина я перевел таким образом бывшее в ходу в кружке Фикельмон слово "baillements" (дословно "зевоты" или "позевывания"). Долли называла так интимные собрания ее близких друзей.}, впечатление, которое отвечает тому, что есть самого благожелательного и сердечного в улыбке. Вы должны вспомнить об особенностях этой симпатии, которую Вы мне разрешите рассматривать как доказательство Вашей дружбы. Да, Ваше письмо переносит меня в Ваш салон, разделенный на несколько федеральных государств, но управляемый одной и той же конституцией, основанной на любезной и разумной свободе {Много лет спустя П. А. Вяземский, характеризуя салон Фикельмон-Хитрово, употребил почти те же выражения ("Русский архив", 1877, кн. I, с. 513).} и оживляемой Вашим присутствием. Мне кажется, что я вхожу туда, покашливая, что я стремлюсь

Другие авторы
  • Свободин Михаил Павлович
  • Ростиславов Александр Александрович
  • Бентам Иеремия
  • Островский Александр Николаевич
  • Шкляревский Павел Петрович
  • Пушкарев Николай Лукич
  • Шаврова Елена Михайловна
  • Мамин-Сибиряк Д. Н.
  • Мерзляков Алексей Федорович
  • Глейм Иоганн Вильгельм Людвиг
  • Другие произведения
  • Тургенев Николай Иванович - Письма Н. И. Тургенева к П. Я. Чаадаеву
  • Миллер Федор Богданович - Стихотворения
  • Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович - Комбинация
  • Сементковский Ростислав Иванович - Предисловие к русскому изданию
  • Жанлис Мадлен Фелисите - Роза, или Палаты и хижина
  • Блок Александр Александрович - К Дионису Гиперборейскому
  • Погодин Михаил Петрович - Письма к Чаадаеву
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Одесский альманах на 1840 год
  • Андреевский Николай Аркадьевич - О значении древней истории
  • Пяст Владимир Алексеевич - Татьяна Фоогд-Стоянова. О Владимире Алексеевиче Пясте
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
    Просмотров: 104 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа