Главная » Книги

Маяковский Владимир Владимирович - П. И. Лавут. Маяковский едет по Союзу, Страница 8

Маяковский Владимир Владимирович - П. И. Лавут. Маяковский едет по Союзу


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

sp;         лексиконах алых,-
   эта мова
           величава и проста:
   "Чуешь, сурмы загради,
   час расплаты настав..."
   Разве может быть
                  затрепанней
                             да тише
   слова
        поистасканного
                      "Слышишь"?!
   Я
     немало слов придумал вам,
   взвешивая их,
                одно хочу лишь,-
   чтобы стали
              всех
                 моих
                      стихов слова
   полновесными,
                 как слово "чуешь".
  
   Маяковский горячо любил Украину и не раз выступал в разных ее городах. Особенно часто он бывал в Киеве и в тогдашней столице - Харькове: в январе 1926 года (после возвращения из Америки) он делился впечатлениями о своем путешествии, а в конце того же года выступил с разговором-докладом: "Как писать стихи?" В новом, 1927 году он четыре раза побывал в Харькове.
   Переполненный театр дружно встретил поэта. Свет потушен, как на спектакле (привычка). Стихли аплодисменты, но Маяковский молчит и удивленно вглядывается в зал. Публика пришла в смущение: что случилось?
   Из средней двери в зал буквально ворвался опоздавший. Он лихорадочно разыскивал свое место. Наконец, народ сообразил, в чем дело, и все взоры на него. Он пролез на свое место, но с другого края, взбудоражив весь ряд. Тут Маяковский не выдержал:
   - Это мне напоминает одного человека, который на вопрос "покажи свое левое ухо" делал так,- при этом Владимир Владимирович правой рукой через голову тронул свое левое ухо.
   После этой фразы снова раздались аплодисменты.
   - Ну, а теперь перейдем к делу,- сказал Маяковский.
   Уже в первом отделении слушатели стали забрасывать поэта записками. Он закончил читать "Хорошо!" и для разрядки ответил на несколько записок. Потом собирался снова перейти к стихам.
   Раздался протестующий голос:
   - Не мотайте, отвечайте сразу!
   Маяковский сдержанно-иронически:
   - Товарищи! Разве можно сразу?
   Он прочел два стихотворения, а затем, быстро перебирая записки, огласил наиболее интересные:
   "Кого вы считаете лучшим поэтом?"
   - Как вы себе представляете? Лежит пирог славы, и поэты бегут с взмыленными мордами: кто первый добежит, тому и достанется? Неправильно это, товарищи! Все работают по мере своих сил, возможностей и таланта. Для одного и того же дела - дела построения социализма. Все вносят свою лепту. И я тоже. Вот и все.
   "Какого вы мнения о Полонском?"
   Владимир Владимирович наставительно:
   - Он и раньше писал ерунду, а теперь пишет гадости. У него куриные мозги.
   О сцену с подозрительным звуком ударяется записка. Маяковский разворачивает ее и достает из бумажки копейку.
   Летит следующая:
   "Что вы хотели сказать тем, что выступаете без пиджака?"
   - От жары, балда.
   И опять знакомая записка:
   "Маяковский, почему вы все хвалите себя?"
   - Мой соученик по гимназии, Шекспир, всегда учил меня: "Никогда не говори о себе дурного, это всегда за тебя сделают твои товарищи",- и широким жестом обвел зал.
   "На какую массу вы рассчитываете, читая ваши стихи?"
   - На массу червонцев,- крикнул Маяковский, выбив у ретивого выскочки стандартный козырь.
   "Владимир Маяковский, я вижу ты хорошо читаешь стихи и пишешь ты недурно, но не было у тебя на счет (Сохраняю орфографию автора записки.- П. Л.) Мадам Кусковой взято из Пушкина, из "Евгения Онегина" и переложено по-своему? Скажи, я спрашиваю, мне очень интересно, авось я что-либо у тебя перейму, ответь на это я прошу".
   - Было взято и переложено. Теперь вопрос сводится к тому, в какой степени вы справитесь со своей задачей.
   Гул одобрений.
   Попалась очень длинная записка. Кто-то крикнул:
   - Что вы так долго читаете? Пора отвечать!
   - Что вы там орете? Пришли бы лучше помочь!
  
   В гостиницу "Красная", где он остановился, приходило столько народу, что почти не оставалось свободного времени. Но Маяковский ежедневно выбирал время побродить по Харькову. Кстати, здесь он не пользовался транспортом, как, впрочем, и во многих других городах. Ему нравилось, что город строится, озеленяется. На месте вчерашнего пустыря появился сквер, улица покрывалась асфальтом... Владимир Владимирович радовался каждому из таких, казалось бы, скромных явлений.
   Последнее выступление в Харькове состоялось в январе 1929 года. Поездка была рассчитана на 10-12 дней: Харьков, Полтава, Кременчуг, Николаев, Херсон и на обратном пути - опять ларьков.
   14 января, в предвечерние часы, он выступал в клубе ГПУ, читал пьесу "Клоп", а вечером в театре - доклад "Левей Лефа".
   Внезапно Маяковский предложил отменить все последующие вечера - сдал голос.
   С трудом удалось уговорить его выступить завтра днем в Оперном театре - ведь соберется не менее полутора тысяч студентов.
   А вечером этого же дня Владимир Владимирович уехал в Москву. Вероятно, можно было восстановить голос и на месте, а затем, перепланировав города и даты, так или иначе сохранить маршрут.
   Но обстоятельства личного характера сложились так, что ему пришлось даже нарушить свои обязательства. (А ведь Маяковский был человеком точным и аккуратным.)
   Причины срыва прояснились лишь через много лет, когда в "Русском литературном архиве" (Нью-Йорк, 1956) были опубликованы выдержки из писем Маяковского к Татьяне Яковлевой, жившей тогда в Париже.
   В этой публикации говорится: "Еще накануне поездки в Харьков Маяковский телеграфировал Татьяне Яковлевой в Париж: "Начале февраля надеюсь ехать лечиться отдыхать необходимо Ривьеру".
   В эти же дни он отправил еще две телеграммы, адресованные Татьяне Яковлевой, которые так же, как и стихи, посвященные ей, невозможно читать без волнения:
   "Твои строки это добрая половина моей жизни вообще и вся моя личная".
   И вторая:
   "Я бросил разъезжать и сижу сиднем из боязни хоть на час опоздать с чтением твоих писем. Работать и ждать тебя это единственная моя радость" (3 января 1929 года). За неделю до этого Маяковский писал ей: "Письма такая медленная вещь, а мне так надо каждую минуту знать, что ты делаешь и о чем думаешь. Поэтому телеграмлю. Телеграфь. Шли письма - ворохи и того и другого". "Ты же единственная моя письмовладелица",- отвечает он на упреки за дни без почты... "Ты все говоришь, что я не пишу, а телеграммы собаки, что ли?"
   Татьяна Яковлева уехала из России в Париж в 1925 году по вызову своего дяди, известного художника Александра Яковлева. (У нее началось в ту пору заболевание легких, и там она собиралась лечиться.)
   Маяковский познакомился с ней в Париже 25 октября 1928 года и до дня своего отъезда из Франции (3 декабря) встречался с ней ежедневно в течение сорока дней.
   Об этом рассказала мне мать Татьяны Любовь Николаевна; она же познакомила меня с письмами дочери. С Любовью Николаевной {В XIII томе собрания сочинений мать ошибочно названа Людмилой Алексеевной. Вторая неточность в IX томе: в комментарии сказано, что Татьяна выехала в 1925 году в Париж по вызову своего отца, а не дяди, как это имело место на самом деле.} я встречался неоднократно, и в последний раз - незадолго до ее смерти. Ссылаясь на письма дочери из Парижа, она рассказала многое из того, что проливает свет на факты, прежде непонятные нам.
   В дни знакомства с Татьяной Маяковский посвятил ей два стихотворения: "Письмо товарищу Кострову из Парижа о сущности любви" и "Письмо Татьяне Яковлевой".
   Судьба первого обычна: оно было опубликовано у нас в начале 1929 года и с тех пор широко известно. Но мало кто знал тогда, кому оно посвящено. Лишь в середине пятидесятых годов в журнале "Новый мир" в комментарии к стихотворению "Письмо Татьяне Яковлевой" говорилось и о том, кому посвящено "Письмо товарищу Кострову...", т. е. раскрывалось имя Яковлевой. Кстати, у Яковлевой хранятся беловые автографы обоих стихотворений, подаренные ей поэтом.
   Таким образом, о существовании стихотворения "Письмо Татьяне Яковлевой" у нас стало известно из публикации в "Новом мире". До этого стихотворение было достоянием лишь узкого круга людей (кое-кто знал его, вероятно, с первых дней, другие же - после смерти поэта).
   Незадолго до "Нового мира" оно впервые появилось в уже упомянутом томе "Русского литературного архива".
   Татьяна жаловалась матери, что не все ее письма попали в руки Маяковского: "...Получаю бесконечные телеграммы - писем нет, тоскую". Или: "Только что получила от Маяковского книги, а вслед телеграмму, что он не получает моих писем. Это совершенно непонятно..."
   Если предположить, что Маяковский не сумел ответить на то или иное письмо, то пробел этот с лихвой восполнили телеграммы, число которых достигло двадцати пяти, в период с 3 декабря 1928 года по 3 августа 1929 года, да еще семь писем, отправленных поэтом с 27 декабря по 5 октября. Сведения эти публикует Роман Якобсон в том же "Русском литературном архиве". Причем речь идет только о сохраненных Татьяной письмах.
   Не прошло и трех месяцев со дня разлуки, как Маяковский снова появился в Париже - в феврале 1929 года...
   Таким образом, к причинам, побудившим Маяковского так решительно отменить все города вслед за Харьковом в январе 1929 года, надо отнести, конечно, болезнь горла. Следует вспомнить, пожалуй, о приближавшейся премьере "Клопа" в театре Мейерхольда, до которой оставалось около месяца (ведь автор принимал активное участие в постановке). Но едва ли не в большей степени повышенная нервозность была вызвана отсутствием писем от Татьяны Яковлевой.
   Вторая встреча с Татьяной ожидалась им с нетерпением, которое трудно переоценить: Маяковский выехал в Париж на следующий день после премьеры "Клопа" (13 февраля 1929 года).
   Невольно вспоминаются строчки:
  
   ...Вы
       к Москве
                порвали нить.
   Годы -
          расстояние.
   Как бы
          вам бы
                 объяснить
   это состояние?
                  ("Письмо товарищу Кострову...")
  
   Я все равно
             тебя
                  когда-нибудь возьму -
   одну
        или вдвоем с Парижем.
                    ("Письмо Татьяне Яковлевой")
  
   Теперь становится понятным душевное состояние Маяковского в те дни.
  
   Поздней осенью 1926 года поезд привез нас в Полтаву.
   На горе раскинулся, весь в зелени и огнях, красавец город. Лишь только пролетка тронулась, возница разговорился. Я спросил о здании, оставшемся внизу, у вокзала:
   - Это, вероятно, клуб?
   - Железнодорожный. Красивый, новый и знаменитый.
   - Чем же он знаменит? - заинтересовался Владимир Владимирович. И возница рассказал, как три года назад кондуктор товарных поездов станции Полтава товарищ Терещенко приобрел облигации шестипроцентного займа и, не веря в свою фортуну, сдал их под ссуду в горфинотдел.
   Держа в руках газету с таблицей, работник Учпрофсожа Скляренко спросил у Терещенко, нет ли у него с собой номеров облигаций. Кондуктор невнятно пробурчал что-то и бросил записную книжку: мол, не приставай, отвяжись.
   Скляренко проверил таблицу и обнаружил выигрыш:
   - Сто тысяч рублей!
   Все завертелось, закрутилось. Право на получение выигрыша кондуктор потерял, так как просрочил выкуп облигаций. ВУЦИК разрешил ему выплатить, в виде исключения, 2 тысячи рублей. Остальную сумму передали Учпрофсожу на постройку клуба и больницы. На закладку зданий приезжал из Харькова Г. И. Петровский.
   Шло время. Однажды Владимир Владимирович обратился ко мне с вопросом:
   - "12 стульев" Ильфа и Петрова читали?
   - Недавно прочел.
   - Помните, там клуб?
   - Конечно, помню.
   - А Полтаву помните?
   - А какая связь? - удивился я.
   - У Ильфа и Петрова клуб выстроен на найденные ценности, а в Полтаве - на выигрыш. В романе талантливая ситуация, но придумана, а в Полтаве реальные деньги и реальный клуб.
   Я стал соображать: Ильф уже тогда сотрудничал в "Гудке". Клуб железнодорожный? Значит, он об этом, безусловно, знал. Полтавский клуб явился, вероятно, одним из источников для финала "12 стульев".
  
   Еще в конце июня Маяковский дал согласие выступать в Донбассе и Харькове в конце июля 1927 года, с тем, чтобы отсюда перебраться в Крым.
   В июле ударила жара, и он заколебался. Я находился тогда в Севастополе и получил от него телеграмму из Москвы: "Считаю бессмысленным устройство лекций Харькове летом точка Предпочитаю лекции Луганске осенью точка Сообщите дни лекций Крыму точка Прошу отменить перенеся осень лекции Харькове Луганске точка Если отменить невозможно телеграфируйте срочно выеду Маяковский".
   Я ухватился за последнюю спасительную фразу, весьма характерную для Владимира Владимировича, всегда точного и обязательного. Предыдущий план был оставлен в силе. Опасения Маяковского оказались напрасными. Всюду полно слушателей. А в Харькове народу больше, чем зимой.
   Здесь встретился Семен Кирсанов. Он выступил в этот же день с Маяковским, потом в Донбассе и снова - в Харькове.
   Луганский клуб металлистов был полон оба раза, когда там выступали поэты.
   Луганск тогда выглядел значительно скромнее. Рабочий центр Донбасса, естественно, интересовал Маяковского. Невзирая на знойную погоду, Владимир Владимирович с младшим коллегой бродили, рассматривали, расспрашивали. Все было бы великолепно, кабы в гостинице не замучили клопы. Своего отвращения к ним, и больше того, своего страха перед ними, Маяковский не скрывал, недаром пьесу свою он назвал "Клоп". Не спали всю ночь. Маяковский и Кирсанов пробовали перебраться на пол, но насекомые и там их нашли.
   Особенно быстро мы почувствовали "тропическую" жару, когда очутились на завтра в полдень на станции Дебальцево. Томились в ожидании поезда. Скучно и голодно. Буфет наводил тоску своей зияющей пустотой. Пошли в поселок. Не повезло и здесь. В одной столовой сказали: "Еще рано, нет ничего подходящего"; в другой, в частной, нет ни людей, ни блюд вовсе.
   Внезапно все изменилось. Маяковский заметил разгуливающих по двору кур и весьма учтиво обратился к хозяину-грузину с просьбой приготовить вкусное блюдо. Как уроженец Кавказа, Владимир Владимирович имел пристрастие к традиционному грузинскому блюду. Владелец столовой проникся уважением к столь предприимчивому земляку, и мы на славу пообедали.
   Пыльный поезд доставил нас с большим опозданием в Ясиноватую. Отсюда до Юзовки {Ныне - город Донецк.} около двадцати километров. Наняли тачанку. Возница заметил: есть две дороги - подлиннее и получше, покороче и похуже. Выбрали подлиннее. Тогда возница равнодушно добавил:
   - Но здесь бывает и грабят!
   Маяковский приготовил на всякий случай револьвер. Под сиденье потянулся и Кирсанов - вынул из чемодана допотопный наган, притом незаряженный. Наступила тишина. Больше, чем грабителей, мы боялись опоздать к началу. Так оно и случилось. Наконец, громыхая по мостовой, въезжаем на главную улицу. И прямо к цирку Шапито.
   У входа толпа. Слышим: "Обманул, не приехал".
   ...Публика торопливо занимает места. Маяковский, наверстывая опоздание, сразу же включается в работу. Его голос сотрясает брезентовые своды. После нескольких вводных фраз он переходит к стихам.
   Включается и Кирсанов. Аудитория удивлена: такой маленький, а какой темперамент, голос! Когда Кирсанов закончил, Маяковский - публике:
   - Товарищи! Я считаю свое опоздание искупленным таким сюрпризом (указывая на Кирсанова). Слово теперь опять за мной, а Сема пусть отдохнет.
   Опоздание прощено и забыто. После вечера слушатели восторженно провожают поэтов.
   В Харьков можно было возвращаться разными путями. Решаем - через Харцызск. С трудом разыскали машину. Ехать надо по проселочной, верст двадцать пять - тридцать. Жара неимоверная. Мотор барахлит. Лопаются камеры. Шофер идет на крайность - пытается добраться на ободах. Маяковский негодует: он не выносил, когда портили вещи.
   Пока мы в Харцызске ждали поезда на Харьков, прибыл скорый Москва - Сочи. В окне вагона мелькнуло знакомое лицо - Всеволод Эмильевич Мейерхольд. Маяковский успел лишь обменяться с ним приветствием.
   Вот и поезд на Харьков.
   В международном оказалось как раз три места. В вагоне Маяковский облегченно вздохнул:
   - Товарищи! Трудно поверить... Роскошная жизнь... зеркала... сто лет не видал зеркал.
  
   - Ездить подчас трудновато. Но у нас свое железнодорожное справочное бюро,- сказал Владимир Владимирович друзьям.- Вот задайте Павлу Ильичу вопрос, и он мгновенно ответит.
   Начался экзамен: как проехать из Луганска в Чернигов? Назовите все без исключения станций от Харькова до Юзовки и обратно. От Москвы до Севастополя...
   Мне надоело.
   - Вам самому пора бы знать,- пошутил я.
   - Я надеюсь на вас,- парировал Маяковский.
   - Научитесь хотя бы ориентироваться.
   - Вы опытом взяли, а мне надо учить,- ответил он.- Специально учить не хочу, я не маленький.
   - Не прибедняйтесь,- продолжал я.- Ведь у вас огромная память. Вы помните несметное количество стихов.
   - Знал когда-то всего "Евгения Онегина", да и сейчас большие куски помню,- подтвердил он.
   Я тоже вспомнил юность и расхвастался:
   - Когда-то знал наизусть всего "Мцыри" и "Медного всадника", даже пьесы, например "Ревизор", "Горе от ума". Да и сейчас прочитал бы два первых действия почти без запинки.
   - Ну-ка, попробуйте!
   - Просим! - поддержал присутствовавший при этом Валерий Михайлович Горожанин {Друг Маяковского, его соавтор по киносценарию "Инженер д'Арси", написанному в Ялте в августе 1927 года.}
   Я - на попятную, но бесполезно.
   Владимир Владимирович вошел в азарт:
   - Буду читать без остановки столько же "Онегина", сколько вы "Горе от ума".
   Меня задело за живое: я полез в чемодан за Грибоедовым и демонстративно вручил книгу Маяковскому.
   - Можете удостовериться.
   Засекли время. Я читал наизусть Грибоедова в невероятном темпе, стремясь "уложить" в 15 минут первый акт, и, когда почти кончал его, Маяковский остановил меня:
   - Трещит в ушах. Профанация искусства. Невозможно слушать. Условие нарушаю. За мной долг.
   Впоследствии долг был оплачен: Владимир Владимирович читал "Евгения Онегина" минут десять, почти без осечки.
   В "Комсомольскую правду" пришло письмо из Днепропетровска от комсомольцев Л. Авруцкого {Ныне заместитель редактора областной днепропетровской газеты "Зоря".} и И. Анисайкина {Сейчас - персональный пенсионер.}, которые просили редакцию командировать к ним их любимого поэта - Маяковского. И вот в лютый февраль 1928 года Владимир Владимирович в Днепропетровске. (Он уже был здесь полтора года назад.) Из гостиницы "Спартак" его сразу повезли в битком набитом трамвае в райком металлистов. Там обсуждали, как лучше провести кампанию по заключению коллективных договоров.
   Оттуда - на завод имени Ленина, куда явились и молодые рабочие с соседнего завода имени Петровского {Оба завода считались в ту пору одним предприятием.}. Здесь, в большущем красном уголке трубного цеха, проходила конференция читателей "Комсомольской правды".
   Выступил Маяковский. Он призвал молодежь активнее участвовать в газете, рассказал о борьбе на поэтическом фронте, читал стихи.
   Владимир Владимирович интересовался производственной и комсомольской работой. Он напомнил ребятам корреспонденцию "На правом берегу" (из Ленинграда), которая была опубликована в "Комсомольской правде" (о работе на фабрике "Красная нить"), и прочел в этой связи стихотворение "Гимназист или строитель":
  
   Были
        у папочки
   дети -
          гимназистики.
   На фуражке-шапочке -
   серебряные листики.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Комса
          на фабрике
                  "Красная нить"
   решила
          по-новому
                   нитки вить.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  
   А конец такой:
  
   Отжившие
            навыки
                 выгони, выстегав.
   Старье -
            отвяжись!
   Долой
          советских гимназистиков!
   Больше -
            строящих
                      живую жизнь!
  
   На конференции говорили о том, что необходимо перестроить работу комсомольских организаций, о борьбе с так называемыми "мертвыми душами". Позже Маяковский написал стихотворение "Фабрика мертвых душ", сопроводив его любопытным эпиграфом:
   "Тов. Бухов.- Работал по погрузке угля. Дали распространять военную литературу, не понравилось. - Бросил.
   Тов. Дрофман.- Был сборщиком членских взносов. Перешел работать на паровоз - работу не мог выполнять. Работал бы сейчас по радио.
   Тов. Юхович.- Удовлетворяюсь тем, что купил гитару и играю дома.
   Из речей комсомольцев на проведенных собраниях "мертвых душ" транспортной и доменной ячеек. Днепропетровск".
   С завода, едва успев пообедать,- в театр имени Луначарского. Вечер озаглавлен: "Слушай новое!"
   Владимир Владимирович переутомился,, А ведь завтра Запорожье.
   - Авось, пройдет. Обидно срывать. Хочется и Днепрострой посмотреть.
   Короткий переезд в Запорожье оказался тяжелым: холодный вагон, пересадка. Времени у нас в обрез. С вокзала - прямо выступать. По дороге Маяковский вспоминал:
   - Здесь где-то, в Запорожской Сечи, проживал мой дед {Дед поэта, Константин Константинович,- уроженец г. Берислава на Днепре. Его предки - выходцы из Запорожской Сечи.}.
  
   Я -
        дедом казак,
                    другим -
                           сечевик,
   а по рожденью
                грузин.
  
   После вечера его пригласили осмотреть Днепрострой.
   - Сам мечтаю об этом, но сейчас не выйдет. Плоховато себя чувствую. Придется отложить до следующего раза: приеду к вам специально или загляну по пути в Крым.
   И хотя Маяковскому так и не довелось побывать на Днепрострое, дух гигантской стройки пронизал своеобразные и целеустремленные строки, написанные еще в 1926 году:
  
   ...Где горилкой,
                удалью
                      и кровью
   Запорожская
              бурлила Сечь,
   Проводов уздой
                 смирив Днепровье,
   Днепр
          заставят
                 на турбины течь.
  
   Возвращаемся в Днепропетровск - ни машин, ни извозчиков. Еле добрались до гостиницы, Маяковский так ослаб, что мне пришлось ему помочь подняться на третий этаж.
   Врач категорически запретил выступать: температура тридцать девять, грипп, ангина. Он обещал прислать медсестру. Маяковский хотел заплатить за визит, но тот наотрез отказался.
   - У таких - не беру. Я вознагражден знакомством с вами.
   Когда врач ушел, Владимир Владимирович сказал шутливо:
   - Какой симпатичный, а денег не взял...
   Я сообщил о болезни двум клубам, ожидавшим сегодня встречи с поэтом. Спустя часа два, без всякого предупреждения, в номер явился незваный врач. Достаточно беглого взгляда, чтобы определить состояние больного, однако врач решил измерить температуру и долго выслушивал. Стало ясно: проверяет, не уклоняется ли от выступлений.
   Маяковский и виду не показал, что понимает смысл этого визита.
   Но когда врач ушел, Маяковский не выдержал:
   - Вот что значит клевета!
   Он, конечно, переживал связанные с его именем сплетни и обывательские разговоры. За внешним спокойствием он подчас скрывал горечь обиды и разочарования в людях.
   Чтобы отвлечь больного, я, уцепившись за самое слово, стал напевать арию о клевете из "Севильского".
  
   Клевета вначале сладко
   Ветерочком чуть-чуть порхает
   И как будто бы украдкой
   Слух людской едва ласкает...
  
   - Завидую вам. Если бы я мог выучить мотив, обязательно спел бы: хорошая песня. Прошу на бис!
   - Это - не песня, это - ария,- возразил я.
   - Поэма - тоже не стихотворение. Но это стихи. Только крупнее вещь. "Коробейники", например,- песня, но гораздо больше "клеветы". А полностью спеть "Коробейников" - целый день надо петь.
   - Разница между песней и арией существенная, - попытался подвести я под это теоретическую базу. Потом, боясь залезть в дебри, я замолк. Дискуссия оборвалась. Я собрался в город. Маяковский с улыбкой напутствовал:
   - Предупреждаю вас, что вы не должны покидать больного дольше чем на два-три часа, иначе я задохнусь от скуки. А то уйдете и пропадете на весь день.
   - Сегодня явится еще сестра,- успокаивал я.
   - Сестра сестрой. Отработает и исчезнет.
   Десятки раз на день больной мерил температуру. Порой он ставил градусник по три-четыре раза кряду. Часто вынимал термометр раньше положенных минут, посмотрит на него, и обратно. Он разбил сперва свой термометр, за ним тот, который принесла медсестра. Раздобыли третий. И его постигла участь предыдущих. Только тогда интерес к температуре несколько снизился.
   - Ирония судьбы,- улыбнулся Маяковский,- значит, пора выздоравливать.
   Соблюдать предписанную врачом диету оказалось здесь нелегким делом. Владимир Владимирович решил ограничиться своим любимым блюдом - компотом. Он пригласил официанта и попросил, невзирая на февраль, добыть свежих фруктов.
   - За любые деньги, но сделайте компот. И обязательно много, чтобы вышла большая миска.
   Обычная порция компота стоила в ресторане 20-30 копеек. Он же вручил официанту невероятную, по тем временам, сумму - 20 рублей. Компот был сварен.
   - Надеюсь, что вы не дадите мне лопнуть и осушите вместе со мной это море компота,- обратился ко мне Владимир Владимирович, увидя огромную миску.
   Он заставил присоединиться к нам и медицинскую сестру. Но и с нашей активной помощью "компотное море" просуществовало целых три дня.
   Болезнь Маяковского сказалась, разумеется, на его бюджете.
   - Надо отнести в газету стихи {Имелось в виду стихотворение "Две культуры", которое было впервые напечатано в днепропетровской газете "Звезда" 8 марта 1928 года - к Международному женскому дню.},- предложил он мне.
   - А сколько просить?
   - Сколько дадут, но чтобы хватило на скромную жизнь, не считая компота. Между нами говоря, у меня есть такая мысль: всю свою продукцию сдавать в одно место, в Госиздат, например, а он пусть платит мне зарплату - ну, скажем, рублей пятьсот в месяц. Я думаю, что в конце концов так оно и будет.
   Прощаясь с медсестрой, Маяковский хотел заплатить ей за дежурство и за разбитый термометр сумму столь же необычную, как та, что он уплатил за миску компота. Сестра очень смутилась: "Я могу получить только по норме, термометр же каждый может разбить, а поэты тем более, они ведь рассеянные".
   За два часа до того как покинуть Днепропетровск, он, не желая нарушить свое обещание, выступил у студентов-горняков.
  
   Поезд подходил к Казатину. Мы вышли в тамбур. Вдоль вагона бежал какой-то человек и кричал: "Товарищ Маяковский, товарищ Маяковский!"
   На встречавшем было пальто и два тулупа, полы которых волочились по земле.
   - Товарищ Маяковский, я вас встречаю на замечательных розвальнях. Лошади прямо прелесть. Я сам доехал сюда почти за час. А вот вам тулуп,- сказал он срывающимся голосом, снимая с себя тулуп. (Второй был предназначен для меня.)
   Владимир Владимирович разозлился. До Бердичева - 25 километров. Директор бердичевского театра, куда мы сейчас направлялись, обещал в телеграмме непременно прислать закрытую машину. Маяковский слаб - держалась температура. А тут, как назло, в начале марта - мороз и вьюга. Маяковский решительно зашагал к вокзалу. Человек, который нас встретил, с трудом поспевая за ним, уговаривал:
   - Если вы не поедете и сорвете вечер, меня снимут с работы. А до этого, если я приеду пустой, меня вообще разорвут на части. Сделайте это ради меня! Вы же понимаете - весь город ждет! У нас аншлаг - давно нет ни одного билета!
   Я связался по телефону с Бердичевом. Обещали немедленно выслать машину. Представитель бердичевского театра, обескураженный, запахнул на себе оба тулупа и уехал.
  
   В буфете Маяковский облюбовал аппетитный "хворост", запивая его далеко уже не первым стаканом чая. Официантка косо посматривала на нас, беспокоясь: "Вдруг уедут и не рассчитаются". Она не раз намекала, что, мол, пора платить. Маяковский же, с изысканной вежливостью, разъяснял ей, что расчет производится по окончании, а не во время еды.
   В буфет то и дело заглядывал мальчик лет десяти - продавец газет и журналов. На нем было дырявое пальтишко и худая обувь - не по погоде.
   Он заходил в буфет в надежде, что найдет здесь покупателей. Да и нужно было обогреться.
   Но в дверях - "заслон" в виде бородатого швейцара. Он смотрел на мальчишку недобрыми глазами и каждый раз при его появлении, не раскрывая рта, издавал звук, похожий на длинное "ш-ш-ш", что, видимо, должно было означать "п-ш-ш-ш-е-л". Пышные его усы при этом быстро поднимались, как у кота. И стоило ему шевельнуть усом, как мальчишка исчезал за дверью.
   Маяковский несколько минут наблюдал эту сценку, потом забасил:
   - Мальчик, есть свежие газеты?
   - Нет, только вчерашние.
   - Их-то мне и надо! Иди сюда!- позвал он.
   Но прошло и минуты, как мальчик сидел за нашим столом и, помешивая ложечкой в поставленном перед ним стакане, торжествующе, но вместе с тем не без оттенка беспокойства поглядывал на швейцара.
   Владимир Владимирович угощал его и просматривал литературу, которую он продавал.
   Маяковский предлагал разные комбинации; "За мои три журнала дай мне один свой, и я тебе еще приплачу". Или: "За один мой журнал дай мне две газеты". Мальчик подолгу обдумывал каждый вариант и неизменно отвергал его. Он боялся, вероятно, подвоха, и чем выгоднее была комбинация, тем она казалась подозрительнее. Тогда Маяковский пошел в открытую: он отобрал десяток газет и журналов, уплатил за них, подарил мальчику почти все свои журналы и дал ему еще в придачу несколько рублей.
   Надолго, должно быть, запомнил парень этого необыкновенного проезжего, этого доброго и отнюдь не сказочного деда-мороза.
   Маяковский любил просматривать журналы, даже технические, и быстро находил то, что его интересовало. И теперь он погрузился в чтение. Буфетную тишину нарушил звон колокола, вслед за которым должно было, как обычно, раздаться: "Первый звонок! На Одессу! Поезд стоит на второ-о-о-м пути!" (Это был предшественник громкоговорителя.) Но, ко всеобщему удивлению, швейцар хриплым басом проскандировал: "Товарища Маяковского требует к телефону председатель бердичевского исполкома!"
   Народ зашевелился. Кое-кто, возможно, знал это имя, другие - узнавали о

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
Просмотров: 403 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа