Главная » Книги

Ротчев Александр Гаврилович - Воспоминания русского путешественника о Вест-Индии, Калифорнии и Ост-Индии

Ротчев Александр Гаврилович - Воспоминания русского путешественника о Вест-Индии, Калифорнии и Ост-Индии


1 2 3 4 5 6

  

А. Г. Ротчев

  

Воспоминания русского путешественника о Вест-Индии, Калифорнии и Ост-Индии.

  
   Ротчев А. Г. Воспоминания русского путешественника. Сост., предисл. и примеч. М. Ш. Файнштейна.- М.: Наука. Главная редакция восточной литературы, 1991. (Рассказы о странах Востока).
   Пропущенная глава добавлена по: Отечественные записки. 1854, т. 94
  
  

Панама, январь 1852

   Когда испанцы овладели Мехикою [Мексикой]1 и свет христианства стал разливаться по скромным, тростниковым хижинам индейцев, жил близь гор Сьерра-Мадре, в деревушке Навидад, благочестивый католический священник. Он деятельно занимался спасением душ паствы своей, много читал и жил скромными средствами, которые ему давал приход. Был у него в услужении молодой индеец, уроженец Потозы [Потоси], который иногда ходил от падре в гости к своим родственникам. Однажды падре, после обедни, увидел на скромном столике своем блещущий песок в небольшой, плетеной корзинке; на это он не обратил особенного внимания. Вскоре пришлось ему писать письмо к одному из своих приятелей в Мехике [Мехико]. Письмо свое он засыпал блещущим песком, стоявшим на столе. Индейцы очень любили духовного отца своего и внимательно смотрели за его привычками, стараясь ему угодить во всем. Видя, что падре нашел такое употребление светлому песку и что он сыплет его на таинственные знаки, стали являться к нему чаще, и, наконец, почти всякий, приходивший беседовать со священником, приносил ему и щепотку песку.
   Приятель, к которому было написано письмо, видно, знал минералогию. В ответе, присланном к падре, он говорил: "Верно, ты очень богат, что посыпаешь письма свои золотым песком". Вот тогда только падре смекнул, в чем дело. Он стал расспрашивать, откуда этот драгоценный песок носят ему индейцы? Но узнать эту тайну было нелегко, а между тем ему продолжали приносить любимый дар. Падре был этим недоволен и непременно требовал, чтоб ему показали дорогу к тому месту, где они добывали песок. В том убеждении, что золото и серебро всегда открывались белыми на пагубу индейцам, долго они не хотели исполнить желания падре; наконец сказали ему: "Падресито! мы тебя так любим, что, пожалуй, отведем на то место, где добываем этот песок, но с тем, чтоб ты позволил завязать себе глаза". На это условие падре согласился. Индейцы на носилках принесли его в горы. Они пришли к пещере, из которой бил ручей. В пещере ему развязали глаза. Все богатства Аравии и Индии не могли сравняться с тем, что он видел: перед ним горели самородки, и сам он ходил по золотому песку. Поражен был падре и предался золотым мечтам. Из этих обольстительных мечтаний вывел его грубый голос одного из провожатых: "По любви нашей к тебе мы сделали то, чего тебе хотелось; бери же отсюда столько, сколько можешь забрать... хоть все! но уж в другой раз мы тебя сюда не принесем!" Напрасно падре просил и приказывал. Наконец, проводники его, забрав столько золота, сколько могли унести из этой пещеры, завязали падре глаза и пришли с ним обратно домой.
   Падре догадался и уладил дело иначе. В то время, как индейцы несли его в деревню, он сыпал по дороге свои четки. Впоследствии по этим зернам белые добрались до сокровищных залеганий Потозы.
   Я передаю эту легенду так, как слышал ее здесь. А вот другое предание, в котором один из первых открывателей Америки, Васко Балбоа2, играет важную роль. Около 1512 года он управлял провинциею Дариэнскою. Однажды солдаты его поссорились между собой, собирая от индейцев дань золотом. Молодой кацик, увидя это, ударом кулака опрокинул весы, на которых Балбоа весил дорогой металл.
   "Если вы затем пришли сюда, чтоб ссориться и буйствовать на чужой стороне, то ступайте за мной: я приведу вас в такую землю, где и пьют и едят из золотых сосудов; где золота больше, нежели у вас железа".
   Изумленный Балбоа и его товарищи узнали от кацика, что земля эта лежит на полдень, что до нее шесть солнцев, то есть шесть дней ходу, и что, дойдя до нее, увидят они неизвестное им море.
   Вот эти слова впервые навели европейцев на воды Тихого океана и на золото Перу.
   Балбоа немного думал, не терял времени; с предприимчивостью, обозначавшею ту эпоху, он отправился от берегов Атлантического Моря, взяв с собою сто восемьдесят испанцев и тысячу индейцев. Он преодолел все трудности пути и невредимо прошел через поколения враждебных туземцев. Вид безбрежного моря, еще никогда не представлявшегося двору человека образованного, вполне вознаградил его. Он в умилении благодарил Всевышнего за такую благость. Как христианин, он молился; как рыцарь, вошел до пояса в волны моря, во всеоружии, будто готовый на сражение, и громко объявил, "что он берет во владение этот второй океан, со всем, что в нем находится, во имя короля кастильского и арагонского; что это право владения он готов защищать мечом и копьем против христиан и неверных" (con su lanza у su espada). В заливе Сан-Мигуэле впервые раздались слова эти.
   Спустя четыре года после открытия Нового Океана3 преемник и враг Балбоа {Интересные подробности о жизни Балбоа находятся в сочинении Квинтона [Кинтаны] и Ирвинга Вашингтона5. (Примеч. авт.).} основал Панаму4, в семидесяти милях от Сан-Мигуэля в NO.
   С той поры Панама стала складочным местом для европейских товаров и драгоценных металлов Южной Америки; она стала рынком для расторжки между Старым и Новым Светом; к этим местным выгодам Панамы присовокуплялись жемчужные ловли; и долгое время панамский жемчуг составлял весьма важную ветвь промышленности, хоть и уступал ост-индскому.
   Панама долгое время представляла великолепный вход в те земли, куда корысть, жажда славы и золота привлекали толпы выходцев. Роскошь и неимоверное богатство жителей Панамы вошли в пословицу и возбудили алчность дерзких пиратов, которые в XVII столетии объявили непощадную войну испанско-американской монополии - я говорю о буканьерах и флибустьерах6.
   Между тем благоденствие Панамы исчезало вместе с громким именем морских разбойников. Испания вела свои сношения с Перу и Чили, огибая мыс Горн или посылая корабли свои в пролив Магеллана. Узенькая полоска земли, разъединяющая два океана, утратила коммерческий вес. Вымощенная дорога, проложенная испанцами от Горгоны и Крузеса [Крусеса] до Панамы, еще доныне очень заметная, исчезла под силою тропической растительности. Панама была совершенно забыта. Даже путешественники и самый Гумбольдт7, неутомимо искавшие возможности соединить каналом два океана, не удостоили заброшенного города своим посещением, а между тем прежние посетители Панамы говорят, что таких высоких зданий, церквей и монастырей не было во всей Вест-Индии.
   В непробудном, мертвенном сне оставалась Панама до 1840 г., когда предприимчивый Вильврейт учредил пароходное сообщение между Европою, Чилийскою Республикою, Боливиею и Эквадором; но этот ежемесячный транзит, как гальванический аппарат, как удар вольтова столба, приводил только в содрогание безжизненный труп Панамы: на новую жизнь, на блестящую будущность вызвала ее Калифорния.
   Панама теперь похожа на змею, обновившую свою кожу: это обновление заметно на каждом шагу. Дома старой испанской архитектуры, церкви в стиле мавританском, обширные монастыри, крепостные стены с огромными пушками - представляют развалины, из которых ныне возвышаются еще, как привидения, другие разбросаны, как белеющие кости. Напрасно воображение силится создать из них целое: развалины эти, обломки, заросшие, покрытые роскошною тропическою растительностью, вы непременно отнесете к первой эпохе христианства, если не вспомните истории и не примете в расчет климата. Но десять лет под небом тропиков делают такие превращения, которые едва ли возможны векам в других широтах, при дождях менее обильных.
   Не одни ползущие растения, не одни кустарники прорезают камни, пускают корни в плитах строений: иногда из расщелин старой стены глаз наш поражен стройною пальмой в тридцать футов, которая балансирует в воздухе, словно ловкий акробат. Так природа набрасывает свой зеленеющий покров, одевает в молодое платье здешнюю старость, над которою тем более задумаешься, что она рановременна.
   В Панаме возрождение везде сталкивается с разрушением: здесь истинный мертвый или умирающий город, там город космополит, уж сильный в колыбели. Лавки, заваленные товарами, беспрестанное движение, торговая деятельность, звуки разных наречий, одновременно поражающие слух, корабли, пароходы, приходящие из дальних земель или идущие в гавани,- вот свидетели возрождения. Из семи тысяч жителей, прозябавших в Панаме, народонаселение быстро возросло до тридцати тысяч, и эта цифра не остановится долго.
   Калифорнские выходцы то возвращаются в Европу и в Соединенные Штаты, то идут в Калифорнию. Они идут партиями в две и три тысячи. Множество гостиниц устроено в Панаме для этого переходного народонаселения; по большей части их содержат северо-американцы. Эти гостиницы почти всегда набиты путешественниками: в каждой комнате человек по 10 и по 12-ти. Мне пришлось жить в тесной комнате, где было шесть кроватей.
   Что это была за комната! Боже милосердный! пол прогнил; штукатурка по стенам буграми, почернелая от паутин и пыли; под тяжестью лет согбенный потолок; парусина, натянутая на деревянных крестах, представляла кровать; стол, шатающийся от слабости, и два стула, обтянутые кожею, вероятно, позабытые флибустьерами в XVII столетии. Этот приют пришлось мне делить в продолжение двух недель с крысами, мошками всех родов, пауками большего и малого размера, тараканами и разнородными ящерицами, не считая скорпионов, стоножек и глазу невидимых niguas {Нигвы (исп.).}.
   Последнее насекомое - сущий бич тропической Америки. Нигва впивается в кожу, проникает в поры, угнездивается под ногтем; только через несколько часов она докладывает о своем присутствии невыносимым зудом. Больное место пухнет, краснеет и обращается в ядовитую рану. То же самое насекомое, под названием bischy, я часто видал в Бразилии, в Рио-Жайнеро [Рио-де-Жанейро]. Она - едва ли не главная причина болезни, известной под именем elephantiasis {Слоновая болезнь (лат.).}, так часто свирепствующей между неграми. Я сам испытал укушение нигвы со всеми последствиями: почувствовав сильный зуд в пальце ноги моей, я полагал, что муха или комар укусили меня. На другой день утром я очень испугался, увидев на пальце воспалившуюся рану и большое черное пятно. Я думал, что мне придется расстаться с пальцем; тут в голову мне пришла операция и даже смерть. Я пошел к доктору. На дороге молодая, бойкая мулатка, стоявшая у дверей своей лавочки, в которой она торговала разными напитками, спросила меня, куда я так тороплюсь.
   - Если б ты была доктор, я бы отвечал тебе,- сказал я.
   - Quien sabe? как знать? я, может быть, докторша (una doctora).
   - Ну, коли ты докторша: посмотри мою ногу.
   Сняв башмак с моей ноги, она громко закричала:
   "Это нигва! Хотелось бы мне иметь столько унций золотых, сколько нигв я вынула на моем веку. Хотите, я вылечу и вас".
   Мне всегда нравились женщины-лекарки, и я тотчас же согласился. Докторша моя взяла иглу, проколола с большою ловкостью черное пятно и вытащила из раны род пузырька.
   В этом пузырьке было насекомое, с многочисленным своим родом и племенем, образовавшимся в моем закожье. Необыкновенную плодовитость чуть не микроскопического животного можно причислить к одной из замечательнейших странностей, которыми так богата природа.
   К чему это бесчисленное размножение вредного насекомого? Отчего этот инстинкт, стремление распложаться под кожею человека? На эти вопросы наука не отвечает, а между тем нельзя же и не сделать их.
   Осталось большое углубление в том месте, где была нигва. Мулатка наполнила его золою от сигарки.
   - Смотрите, сеньйор, не мочите по крайней мере три дня ноги вашей, не то сделается (tetanos) воспаление - и вы умрете.
   Только через неделю ранка затянулась.
   Nigua (pulex penetrans, по Линнею8) есть род блохи; по-французски простонародно - chique, по-английски - jiger; в особенности она водится во множестве на сахарных плантациях. От неимоверного размножения яичек ее может произойти антонов огонь, что и было с одним туристом, который вздумал вывезти любопытное насекомое в ноге из Америки в Европу; через две недели ногу надо было отнять. Это не выдумка.
   Натирание маслом употребляется как предохранительное средство от этого вредного насекомого.
   На скорпионов и стоножек я жаловаться не могу. Ложась в постель необходимо вытряхать простыни; то же самое должно делать, надевая сапоги. В Панаме я не слыхал, чтоб укушение скорпиона было смертельно (Scorpio americanus, Lin.) {Американский скорпион, по Линнею (лат.).}. От укушения его есть успешное народное средство: режут пополам луковицу; одну половинку прикладывают к ранке, другую съедают. Между ужалением скорпиона и осы я разницы не вижу.
   Укушение сколопендры (scolopendra) производит большее воспаление; даже бывает лихорадка; но от употребления самых простых средств болезнь проходит. На уязвленном месте сколопендра оставляет следы своих лапок. Этот черный след остается и после воспаления; он происходит от извержения насекомого.
   Я делал опыт над скорпионом, обкладывая его в кружок горячими угольями, но никогда не видел, чтоб он сам умерщвлял себя. Этот опыт, подтвержденный фактом, был бы до чрезвычайности важен для науки. Он доказал бы, что в творении не одному человеку предоставлена воля.
   Самоубийство скорпиона, как поэтический вымысел, повторяемый в народных преданиях, быть может, не басня. Способность змеи привести птичку в неподвижность, так сказать, в обомление от одних глаз змеи, долго считалось выдумкою; но теперь об этом явлении спора нет. В глазах змеи есть сила магнитизма. Птичка не падает ей прямо в пасть, но, окованная взглядом, легко становится добычею змеи. Напрасны крики и усилия улететь при приближении гибели. Скорпион пожирает охотно своего товарища {Известный натуралист Карл Дервен9 в путешествии своем вокруг света говорит, что он сам видел, как один скорпион ел другого. (Примеч. авт.).}. Мне случалось видеть штукарей, которые, пустив скорпиона на ладонь, подставляли свой язык отвратительному насекомому. Вся штука состояла в том, что язык фокусника был в это время в беспрестанном движении.
   Разные разряды мошек и комаров, mosquitos, sancudos, здесь не столько ядовиты и вредны, как в северных климатах. Их никак нельзя сравнить ни в количестве, ни в качестве с нашей сибирской мошкой, от которой нет житья ни людям, ни животным. Здесь нет никакой надобности ходить в волосяных сетках и вооружаться курящеюся головнею, без которых трудно обойтись в сибирской тайге. Укушение тарантула здешнего столько же не опасно, как укушение скорпиона.
   Крыса Южной Америки гораздо больше европейской. Иногда крыса здесь величиною с кошку, и мне самому не раз случалось видеть кошек полурастерзанных крысами.
   В Панаме крыс неимоверное множество. Мне здесь приходила в голову легенда о германском епископе, съеденном мышами. Панама не представляет таких примеров; но одна хорошенькая панаменка, барышня, рассказывала мне, что крыса ночью укусила ее за нос и что долго язвинка не сходила. Она очень смеялась, когда я завидовал этому ночному посетителю и говорил, что, на его месте, выбрал бы не нос, а хорошенькие губки.
   Я с удивлением смотрел на аккуратность крыс моей комнаты: постоянно в 10 1/4 часов вечером они являлись из подполья, тихо проходили в соседнюю комнату и через десять минут снова возвращались ко мне. В продолжение целой недели, с часами в руках, я с любопытством наблюдал эту необъяснимую точность: несмотря на то, что колокола башенных часов панамского собора пребывали в упорном молчании, мои посетительницы знали непогрешимо время.
   Принимая в соображение ту пользу, которую имел я от изучения естественной истории в Панаме, я должен был согласиться, что плата за постель мою была невысока: я платил по два испанских пиастра в сутки (около 3 р[ублей] сер[ебром]); обед во французском шинке стоил 4 пиастра с бутылкою вина, которое пьете вы, или нет, все-таки ставится в счет. Несмотря на раззолоченный билетик и пробку, вино это всегда просилось в кандидаты на уксус. Но лишь бы пойло было красно, северо-американец пьет его за "Ciaret" {Кларет, французское вино (франц.).}, точно так, как всякую шипучку он пьет за шампанское. От учащенного приема brandy {Брэнди (англ.).} он становится невзыскателен и пьет за вино то, что и рядом с вином не стояло.
   Карта ресторана не отличалась ни обильностью, ни разнообразием. Часто за обедом не было рыбы, хотя залив очень богат рыбою; самое слово Панама на языке дариэнских индейцев значит "много рыбы". Дюжина устриц, таких же маленьких, как ост-индские, но далеко не так вкусных, стоют пиастр. Перуанский картофель в обилии являлся на столе. Мясо, как везде в тропиках, нежирно и сухо; дичи в полях множество, но на столе она являлась редко. Эти недостатки происходят от того, что рынок панамский еще не стал, так сказать, в уровень с потребностью.
   Прачке моей я платил по шести пиастров за дюжину штук белья, то есть около 8 1/2 р[убля] с[еребром], и, сверх того, строго должен был смотреть, чтоб на место моих полотняных рубашек не являлись бумажные.
   Я боюсь наскучить этими мелочами, но говорю подробно затем, чтоб дать понятие, как трудна жизнь в таком месте, где летаргическое усыпление так резко сменяется лихорадочною деятельностью.
   В Панаме труппа актеров дает по несколько раз в неделю представления. В городе и окрестностях по воскресеньям бывают балы. Женщины являются на этих балах в роскошных туалетах, и в живописных танцах проявляется вся прелесть, которыми природа так щедро наделила их.
   В женщине панамской вы видите индейское, испанское и африканское начало. Черты их классически правильны, цвет кожи - словно чищеная медь. В глазах заметны порывы страсти, чувственности. Черные, по большей части короткие, до плеч, волосы так густы, что от них значительно увеличивается объем красивой головы; они вьются не в локонах, но волос к волосу. Здешние женщины очень редко носят косы; почти всегда вы увидите их в этой натуральной прическе. Их шеи, будто лебединые, конечно, не по цвету, а по формам, сливаются с роскошными плечами, от которых спускаются стройные тальи, не нуждающиеся в стеснительных мерах корсета. Вообще панамские красавицы отличаются маленькою ножкой.
   Дамы почти всегда в кисейных цветных платьях и в креповых шарфах - понятно, что этот костюм не скрывает ни форм, ни красоты панамских женщин. На бале или в театре они, так сказать, горят в золоте: американские монеты в 5, 10 и 20 пиастров надеваются в виде диадем, ожерелий и браслет. Нитки жемчуга и кораллов чрезвычайно эффектны на смуглом теле; в таком случае все пальцы унизаны перстнями и кольцами.
   Золотые изделия процветают в Панаме: все произведения Европы в этом роде находят здесь выгодный сбыт; кроме того, множество золотых вещей делаются из золота, добываемого в провинции Чоко, находящейся близь Дариэнского Перешейка. В особенности хорошо здесь выделывают цепочки. Жемчуг ловится в самом заливе Панамском; иногда простые крестьянки выносят его на рынок.
   Часто можно встретить женщину босиком, в рубашке, а в браслетах и золотых серьгах. Под тропическим небом роскошь необходима как воздух; мне кажется, женщина здесь прежде всего кокетка.
   Вид панамской женщины часто рисовал в моем воображении тип Клеопатры10. И что ж? На каждом шагу вы видите здешних красавиц за лавкой, перед которой они торгуют водкой и разными напитками. В каждой улице множество таких шинков, почти всегда набитых выходцами со всех сторон земли.
   Панамские шинки и в глубокую ночь открыты; только ночники их освещают городские улицы. Вечером все нечистоты выбрасываются перед домами. Такое неряшество, естественно, способствует к развитию болезней. Один раз в неделю, кажется в субботу, можно видеть двух-трех скованных преступников под надзором cabo {Капрал (исп.).}, лениво убирающих все, что сваливается среди дороги. Лучше их исполняет это дело тропический ливмя-льющийся дождь. Отвратительная привычка выметать все на улицу существует во всех южно-американских городах; исключения весьма редки. Должно надеяться, что англо-саксонское племя истребит этот обычай, затем, что племя это, где бы ни ступало, выпускает застрельщиками цивилизации: водопроводы и журналы. В Сан-Франциско и других золотопромышленных городах Калифорнии везде на улицах валяются шляпы, сапоги, одеяла {Это странное явление я считаю необходимым объяснить. Северо-американец выходит в дальний путь, так сказать, в чем он был. Лишнего платья, обуви, белья он не берет; с небольшою сумкою переходит он громадные пространства. Обувь, платье его износились, истаскалась шляпа - он покупает на первом рынке новые и, переменив костюм, все старое выкидывает на улицу. (Примеч. авт.).} и прочее; но отвратительной панамской нечистоты вы нигде не видите.
   Очень часто выходцы, идущие в Калифорнию и обратно, располагаются лагерем на прибрежьях Панамы, потому что гостиницы не могут вмещать эти громадные полчища. Непросыпные пьяницы, шулера к ловкие воры - вот истинная язва Панамы. Часто, их присутствие ознаменовывается буйствами, мошенничествами и кровавыми убийствами.
   Я расскажу одно происшествие, случившееся на прибрежьях Чагреса11. Поднимаясь по этой реке, в одном месте, на берегу, я был поражен видом нескольких черепов и разбросанных человеческих костей. Вот какие подробности свидетельствуют эти печальные останки: в одной лодке шли по реке девять немецких эмигрантов; один между ними был слесарь. Его тяжелый ящик с инструментами возбудил корысть гребцов, и в то время, когда усталое семейство, состоявшее из четырех мужчин, двух женщин и трех детей, неосторожно уснуло, все до одного были злодейски умерщвлены, и их-то кости белели на песках Чагреса! Двое из убийц при мне были пойманы и расстреляны по настоянию консулов; остальные убежали. Караваны с калифорнским золотом также неоднократно подвергались нападениям, но всегда безуспешным. Последняя попытка этого рода была тоже в то время, когда я жил в Панаме. На переходе из Панамы в Крусес солдаты, провожавшие караван, среди белого дня были атакованы; два погонщика смертельно ранены, и, в суматохе, разбойники отрезали одного вьючного мула с драгоценною ношею. В это время: подоспела партия путешественников; разбойники разбежались; но высланным от губернатора взводом солдат трое были пойманы. Они и товарищи их все были североамериканцы. Один из пойманных оказался доктором медицины из Нового Орлеана.
   Любопытный факт, что туземцы никогда не принимают участия в важных преступлениях, совершающихся на перешейке. Украсть, стащить - их дело; но на преступление более значительное они не решаются.
   За готическими городскими воротами Панамы тотчас же является природа, затонувшая в тропической растительности. Дороги в темных пальмовых аллеях извиваются в различных направлениях. Одна из них выводит в американскую гостиницу "Coco-grove" {"Кокосовая роща" (англ.).}. Я очень сожалею, что не в ней провел мою двухнедельную жизнь в Панаме. Другая тропинка ведет до Campo Santo, кладбища городского - это обширное поле, обнесенное стеною весьма толстою; в стену укладываются гробы зажиточных людей; в землю кладут остальной люд. Каждые три года родственники должны вносить деньги за места в стенах кладбища, в противном случае гроб, без церемонии, вынимают из склепа и сваливают в угол, в кучу, которая предается самому небрежному сожжению!.. полуистлевшие трупы, еще носящие лохмотья одежды, в раскрытых гробах ждут долго этого сожжения... меня испугало такое неуважение к смертным останкам! Между тем в городе почти непрекращающаяся служба в часовнях и церквях, непрерывный звон колоколов, дикие напевы коленопреклоненных мужчин и женщин на улицах пред входами в часовни, с аккомпанементом барабанов, дудок, скрипок, контрабасов и пр. Представьте же себе страшную картину в этой обители смерти на фоне восхитительнейшей зелени! Кругом пальмы, манго, кокосы - вся тропическая природа со всеми ее волшебствами. В город я возвращался после заката солнца; куда ни кинь глаза - в кустарниках и траве мелькают и вьются огоньки - это мириады блещущих насекомых. Заметив издали огонек больше других, я подошел к нему: то был огромный жук; он горел огнем, о котором я говорю. Индейцы в темные ночи употребляют это насекомое вместо фонаря.
   В Панамском заливе группами раскиданы живописные острова. Между этими вечно зеленеющими изумрудами самый большой - Табога. Буканьеры звали этот остров "очарованным"; ныне это имя ему нейдет. Если хотите сохранить о нем поэтическое воспоминание, посмотрите на него издали. Хорошая пристань и превосходная вода, которых нет в Панаме, совершили то превращение, о котором я говорю. Компании английских и северо-американских пароходов выстроили здесь магазины для угольев, а суда запасаются провизией и водой. Толпа матросов, дребезжащая на языках всех пяти частей света, привилась к туземному народонаселению, и в жилище покоя и невинности, как представляли Табогу прежние путешественники, эта толпа принесла все пороки и сор так называемых образованных обществ.
   Вместо бамбуковых хижин, покрытых пальмовыми листьями, здесь выстроился город из парусины и досок, во вкусе северо-американцев. Все эти палатки и барабары растянулись полукругом по берегу живописной гавани. Между американскими лавками и шинками здесь есть две ресторации; одну содержит француз, а другую - немец.
   Я отправился к первому и договорился по пиастру в сутки за комнату в квадратную сажень. За три пиастра в день он взялся кормить меня, то есть за ту же самую цену, что в Панаме, я мог жить и в Табоге; но довольно было и одной ночи, проведенной в этом притоне бродяг и буянов.
   Действительно, ночь эта мне очень памятна. С вечера я долго не мог уснуть; через тонкую перегородку мне слышен был и стук золота и серебра, которые игроки с разными возгласами бросали по столу, и крупный разговор, часто возвышавшийся до брани. Я уже начинал привыкать к этой оргии; вдруг раздалась адская музыка и какая-то дикая топотня. У немца был бал; скоро он превратился в неистовую вакханалию; матросы подрались за черных и желтых дам своих; град камней посыпался со всех сторон; драка кипела в разгаре на улице. Я встал, зажег свечу и нетерпеливо ждал утра.
   На заре мой хозяин уже открыл свой буфет - "Ваг тоот".
   - Вы не ложились спать?- спросил я его.
   - Нет; в такие дьявольские ночи надо смотреть востро, чтоб дом не зажгли.
   - Ну, уж и ночь!.. это ужасно!
   - Ничего; вот завтра, в воскресенье, ну, то другое дело; вот завтра я и не расстаюсь с этими приятелями. Без них нельзя.
   Хозяин показал мне шестиствольный пистолет (revolver) и огромный нож bowie knife, на котором была надпись "California protector" {"Калифорнийский защитник" (англ.).}. И в самом деле, такой протектор необходим для жителя Табога, затем, что здесь гораздо опаснее, нежели на золотых промыслах в Калифорнии.
   Не желая сравнивать субботы с воскресеньем, я в то же самое утро возвратился в Панаму. Отсюда до нее три мили. Маленький пароход через час доставил меня обратно в город. Прогулка эта восхитительна. На многих островках заметны вспаханные поля; другие в первобытном состоянии; все чрезвычайно плодоносны.
   Я не сожалел о том, что не успел изучить и исследовать этого острова; здесь климатические условия те же, что и в Панаме: так же жарко, так же сыро, те же болезни. Если бывают случаи, что панамские больные вылечиваются в Табого, так то же самое бывает и наоборот; в этом случае есть какая-то взаимность, доказывающая, что поправление здоровья происходит от перемены места.
   Наконец, на улицах Панамы стали показываться группы эмигрантов, пришедших на пароходе из Нью-Йорка; этот пароход привез 700 человек. Странное зрелище представляют американские леди в белых, желтых и черных непромокаемых плащах и в длинных коридорообразных шляпках, верхами на мулах, с зонтиками в руках. Тропический ливень не пощадил путешественниц; при самом въезде в Панаму ловкая француженка предлагает у дверей своего магазина новый костюм для путешественников; дамская обувь, платья, дождем избитые шляпки вместе с мужскими нарядами всех видов и сортов, как я сказал, грудами выкидываются на середину улицы или вывешиваются для просушки на верандах, окнах и дверях панамских гостиниц. Два огромных парохода, в 1000 сил каждый, стоят уже несколько дней на рейде, готовые принять эмигрантов. Цены за проезд в Сан-Франциско не постоянны; они зависят от конкуренции стоящих в готовности пароходов и изменяются по нескольку раз в день. Если поторопиться и взять билет за несколько дней до снятия с якоря, вы рискуете передать 25 и 50 долларов. Так, например, один объявляет цену за проезд 200 долларов, а другой 150 и, наконец, третий 125 и даже менее. Нужна особенная сноровка, чтоб взять билет удачно: "Vive la concurence!" {Да здравствует конкуренция! (франц.).}
   Смешно смотреть на крикунов, высылаемых от контор: дикими голосами, на разных наречиях, стоя на бочках, на подмостках, они кричат цены своих пароходов, их качества, даже качество капитана, и обещают хорошо кормить и поить пассажиров. Часто эти агенты подхватывают эмигрантов под плечи и, без церемонии, вталкивают в конторы, где раздаются билеты. За второе место на великолепном пароходе "North America" {"Северная Америка (англ.).} я заплатил 150 долларов (около 214 р[ублей] с[еребром]) с провизией, но без вина. Пароход "Норд-Америка", только что обогнул мыс Горн и готовился в первое плавание к берегам Калифорнии. На пароходе пойдут 900 человек, из них 350 в первых и вторых местах, остальные в третьем (Stirage passengers). Мы должны зайти в San Juan del Sur12, чтоб взять пассажиров, перешедших из Никарагвы [Никарагуа].
   На здешние пароходы нельзя переехать накануне, нельзя и вещей своих отправить заранее: все должно успеть в самый день отправления - можно же себе представить шум и гам пассажиров, собирающихся на пароходе. Какое-то странное передвижение народов перед моими глазами! Словно огромная стая птиц, поднимающихся с ночлега; везде видите общие сборы, слышны крики, шум и гам.
   Во время сборов наших стал на якорь пароход с пассажирами из Калифорнии; от возвращавшихся путешественников я узнал, что товары на калифорнских рынках значительно подешевели от чрезвычайного подвоза. Но наем людей все еще очень дорог: опытный прикащик, бухгалтер, commis {Интендант (англ.).} получает 300 р[ублей] сер[ебром] в месяц. Это объясняется тем, что все руки заняты добычею золота. Считают средним числом ежедневную добычу, или выручку, калифорнского работника до 8 и 10 р[ублей] сер[ебром]. Хотя убеждения близки, но мне все еще не верится, и я жадно желаю поверить все, что слышу на самом опыте.
   Я проклял панамский рейд и переправу! Три часа выгребали мы на шестерке против беспрестанных шквалов и волнения. Пароход стоял далеко в море, остерегаясь камней у панамских берегов. При каждом порыве chuvasco {Чуваско, шквал, бурный ветер (исп.).} наша шестерка готова была пойти ко дну; к тому же она была перегружена и наполнялась беспрестанно водою. Наконец я пристал к борту, пробитый насквозь дождем и волнением.
   Не все отделались так счастливо: иной уронил за борт дорожный мешок, другой - ящик с сигарами, но никто не тужил о потерях: у всех в голове была одна мысль, одно стремление: добраться до Калифорнии. Лихорадочная торопливость северо-американца достойна карандаша самого бойкого карикатуриста. Всякий старался как можно скорее уцепиться за пароходный трап, и по нескольку человек зараз карабкались на него. Иной забавно барахтался длинными ногами в воздухе, уцепись руками за конец веревки, словно в гимнастической зале. Шляпы прыгали со всех сторон, уносимые ветром и морем. Беспрестанно выворачивающиеся зонтики делались похожи на огромные круглые рюмки, и, несмотря на то, хозяева их все-таки продолжали держать их над головами, затем, что в этой давке им нельзя было их выправить, или они не замечали этих превращений. Но мне ли чертить картины, достойные карандашей Щедровского, Тима и Шама13?
   Пароходное наше общество представляло все сословия: были и адвокаты, и доктора, и негоцианты, и военные, честные работники, и промышленники всякого рода, и посреди этой тесной толпы полдюжины женщин - только не красавиц, зато молоденьких. Большая часть, бросив прежнее звание, прежние занятия, стремилась на промывку золотоносных калифорнских россыпей; не многие надеялись приложить свои знания, способности свои на ином поприще, не исторгая золота из недр земли; их успех был вероятнее. По крайней мере двадцать наречий раздавались на палубе парохода - какое поле для полиглота и этнографа!..
  

Коста-Рика. Из С. Хуан дель-Сур в С. Хуан дель-Норте14, 1852 года

   Странное дело! я привык пускаться в путь во все дни недели: да и чем же понедельник отмечен против других дней? Неудачи, неприятность точно так же случаются во вторник и в среду, как в понедельник; зачем же на нем лежит печать отвержения? В понедельник я отправился на пароходе "North America" из Панамы в Никарагуа. Я рассказал уж, как легко мне было добраться до него при беспрерывных шквалах и тропическом ливне. Страшная суета продолжалась на палубе парохода и по бортам его. Пассажирские чемоданы, сумки, кипы с товарами, бочки, снасти громоздились, словно баррикады. Я засветло спустился в кают-компанию и молчаливо наблюдал, как прислуга всех цветов и нюансов, от курчавого негра и бронзового мулата до белоликого янки, улаживала чай и ужин для 300 пассажиров. В ту самую минуту, как звонкий колокольчик возвестил этот давно желанный час, один из пассажиров, красивый француз, подойдя к ахтер-люку и увидя в палубе освещение, опустил смело ногу, в том убеждении, что по лестнице он спустится в кают-компанию. Несчастный рухнулся с семисаженной вышины прямо в трюм. По осмотре оказался перелом ноги в двух местах. Поднимать больного на палубу и отправлять ночью с панамского рейда на берег значило доканать его. В пространной каюте, на подвешенных досках уложили страдальца, и с помощью докторов, открывшихся между пассажирами, и пароходного медика была сделана первая перевязка. Впоследствии г. Дюпре, так неудачно оступившийся на нашем пароходе, по прибытии в Сан-Франциско взыскал с компании Vanderbitt15, которой принадлежал "North America" двадцать тысяч пиастров за то, что не было фонаря у ахтер-люка. Нашему пароходу не суждено было видеть Калифорнию, но г. Дюпре, счастливо добравшийся до Сан-Франциско, наложил эмбарго на другой компанейский пароход, и чрез неделю процесс кончен был в его пользу.
   Печальное происшествие с пассажиром не мешало нам сняться с якоря. Пароход наш шел до 15 узлов, в час - как не порадоваться сближению пространств, этому чуду, произведенному парами! В уважении этого открытия, я рад, что родился в девятнадцатом столетии. Невольно мысль моя останавливается на Фультоне, который в то самое время, как неистовые битвы волновали Европу16, в тиши кабинета проявился высоким изобретением своим. Между тем, как неукротимый завоеватель делил царства и народы, истинно гениальный человек нашел средство соединить твердыми узами разрозненные члены человечества. Кто не знает, как разгадан был инженер Фультон великим Наполеоном? Вот что отвечал Бонапарте на просьбу Фультона, хлопотавшего о том, чтоб Академия Наук рассмотрела его изобретение. "Во всех европейских столицах есть много авантюристов и прожектеров, предлагающих правительству вздорные изобретения. Все они обманщики и шарлатаны; цель их - набить карман. И этот американец хочет того же. О нем мне больше не говорить". Так было! Если б открытие американца с первого раза было постигнуто первым консулом - кто знает, было ли бы от этого лучше? Чем бы стал пар в руках утеснителя? И не лучше ли, что эта мысль возросла и упрочилась в лишениях, исподволь? Не в Америке ли явится новый Фультон, который наконец покорит воздушное пространство?
   Пароходы двух соперничествующих компаний, Гоуланда и Эспинвеля и Вендербильта [Вандербильдта], содержат сообщение с Калифорниею; сверх того, есть несколько от них независящих пароходов. Первая компания захватила путь от Панамы, другая - от Никарагуа. Вторая слабее первой: пароходы ее меньших размеров, и отправления не так аккуратны. Пароходы идут из Сан-Франциско 1-го и 15-го числа каждого месяца.
   Я сказал уже, что пароход "North America" должен был поместить 900 человек. Шестьсот человек вышли на нем из Панамы, остальных следовало дождаться в Никарагуа. Я не постигал, куда они разместятся, затем, что и при шестистах на палубе не было места, не было возможности присесть на скамейку, подстеречь незанятого стула. Больше ста человек страдали лихорадкою и поносом. Кроме одного, брошенного за борт, все понемногу оправились без значительных врачебных пособий, единственно с помощью матери-природы, чрезвычайно благосклонной к калифорнским выходцам.
   Многие пассажиры были непросыпно пьяны и все-таки оставались совершенно здоровыми: верно, им предстояло впоследствии рассчитаться за нетрезвость.
   Кормили нас очень дурно: соленая свинина, свинина и еще свинина составляла завтрак, обед и ужин; изредка попадал на вилку кусок говядины, словно подошва, твердый. Вместо овощей являлись белые бобы - достойный спутник свинины, и гнилой картофель. Несколько гусей и уток из Нью-Йорка, обогнувших Горн, являлись за столом в первые дни; но эти гуси и утки были еще хуже вышесказанной говядины.
   Во время стоянки нашей на якоре в Никарагуа, мы запаслись целым грузом яиц: превращенные в яичницы, они громко докладывали о преклонных днях своих; но разборчивость мы отложили в сторону и платились за то желудками, сваливая все беды на климат. Бедный климат!..
   Вино было не более доброкачественно. Отвратительное бренди, с примесью каких-то таинственных специй, продавалось по два испанских доллара за бутылку, под титлами мадеры, хереса, портвейна и проч.; шампанское также отзывалось латинскою кухнею. А из каких неразгаданных совокуплений происходил кларет - я, право, и сказать не умею. Таковы фабрикации тем более были непростительны, что рынок в Сан-Франциско был решительно запружен французскими винами и что вина эти продавались в Калифорнии дешевле, нежели во Франции. Кстати, из долговременного опыта я убедился, что легкие белые вина гораздо здоровее красных в долгих морских плаваниях; последние тяжелы для желудка, и без того страждущего от морской болезни.
   Дурная пища и общество, преобладающее непробудными пьяницами, не делали для меня эдема из американского парохода. К тому же общее и беспрерывное харканье - следствие жеванья табаку - решительно выводило меня из терпения: я скажу только правду, уверяя, что не встречал еще ни одного янки, у которого не было бы в запасе табачной пластинки, омоченной в патоке; по временам каждый из них преважно вынимает запас свой из жилетки, режет перочинным ножом небольшой четвероугольник и кладет его за губу. Эти господа не женируются17 и даже общество дам от отвратительной привычки остановить их не может. Первое правило американца: "Делай сам, что хочешь и не мешай точно так же поступать другому" иногда проявляется очень забавно. Один раз пассажиры с любопытством толпились у борта, смотря на очень близко от нас игравшего кита. Облокотясь на борт, и я наблюдал за его последовательными фонтанами; вдруг я почувствовал что-то тяжелое и мягкое на спине моей: оглянувшись, я увидел кентуки18 чуть ли не в косую сажень, преспокойно расположившегося на моем хребте. Не показывая ни малейшего знака негодования, я стал понемногу уползать от тяжести гиганта. Кончив этот процесс самосохранения и уступив ему свое место у борта, я без церемонии точно так же на нем растянулся во всю длину спины его. Кентуки взглянул на меня, не сказал ни слова, и продолжал смотреть на игравшего кита. Без особых приключений мы пришли в Сан-Хуан дель-Сур.
   Здесь маленькая, незначительная гавань. Пуэбло состоит из низеньких, тростниковых хижин, кой-где выглядывающих из-за восхитительной тропической растительности. Наш пароход должен был ждать, как я уж сказал, пассажиров из Сан-Хуан дель-Норте, отправившихся на нью-йоркском пароходе. Я долго придумывал средство убить время ожидания этих пассажиров не на тесной палубе парохода, а в какой-нибудь любопытной экскурсии. На мое счастье пришел в тот же день пароход "Pacifique" {"Тихий океан" (франц.).} из Сан-Франциско с пассажирами. Я вознамерился ехать с новыми спутниками нашим будущим товарищам навстречу.
   Запечатав письма, приготовленные для отправления в Европу, я съехал с капитаном на берег. Хлопоты мои я кончил очень скоро; агент компании Вендербильт выдал мне билет (ticket) на проезд, а между тем, в ожидании возвращения капитанской шлюпки, я стал любоваться раем, который представляла здешняя природа. Вдруг вдали заметил я толпу вооруженных людей; я полагал, что это были солдаты, присланные для занятия нового заселения на берегах Никарагуа. Каково же было мое удивление, когда я увидал, что солдаты стали окружать один из американских домов, стоявших недалеко от берега моря, и что между ними и американцами завязалась схватка и жаркая перестрелка. Пули засвистели над моею головою, и в эту минуту я счел за лучшее положить живот, но не за одну из враждующих партий, а просто на землю, и припал к ней плотно. Когда ружейный огонь несколько затих, я кинулся к капитанской шлюпке, у которой суетились матросы и съехавшие на берег пассажиры. Не добежав далеко до нее, я был остановлен двумя солдатами, бросившимися на меня со штыками.
   "Quien vive" {Кто идет? (исп.).} - закричали солдаты. Ответ мой: "Amigo" {Друг (исп.).} не удовлетворил их. Они потащили меня к начальнику отряда.
   Объяснив офицеру, сколько возможно проворнее по-испански, что я пассажир только что ставшего на якорь американского парохода, я выслушал приказание начальника отряда быть при нем, а иначе мне будет худо.
   Между тем из окон осажденного дома продолжалась стрельба и со стоном и криком валились солдаты. Скверные четверть часа в жизни, как говорят французы, провел я! Вдруг ворвавшиеся в дом солдаты вытащили из него человека большого роста, окровавленного от ран. Этот господин был американец, полковник Mac Lane, причина схватки, в которую я нехотя был затерт. Costa Rica, как почти все земли Центральной Америки, находится в беспрерывном брожении. Mac Lane один из предводителей партии инсургентов, от преследовавших его солдат спрятался в американском доме, который и был окружен. За него вступились американцы. На требование офицера о выдаче ему Mac Lan'a ответ последовал из винтовок и револьверов - и пошла потеха. Четверо американцев и несколько солдат остались на месте. Я ждал другой сцены, полагая что Mac Lan'a расстреляет начальник отряда; но офицер поступил очень воздержно: отряд увел пленника в другой дом, где был поставлен караул. Я был отпущен с разными дружескими уверениями; добравшись до парохода, я нашел пассажиров наших в страшном волнении; у них шел горячий meeting, совет, которым положено было всем ехать на берег с винтовками, пистолетами и даже с двумя пушками, уже спущенными в баркас. Дело шло ни больше, ни меньше, как за оскорбление американского флага и отмщение смерти соотечественников. К счастью, наступила ночь; ораторы, покричав до неистовства, наконец разошлись, положив на рассвете отправление экспедиции на берег.
   На заре офицер прислал на наш пароход объяснительную депешу. По пословице "утро вечера мудренее" умы на рассвете поуспокоились; но дело так не осталось: капитан с толпою пассажиров съехал на берег и отправился к тому дому, где содержался Мае Lane. После долгих переговоров было положено выдать нам на пароход пленника, с тем, однако ж, что мы его возьмем с собою и что он, с своей стороны, даст письменное обязательство никогда в центр Америки не возвращаться. Эта подписка была выдана офицеру, и Mac Lane был привезен на пароход. Сделка эта удовлетворила самолюбие американцев - и все успокоились. Чтоб не возвращаться к этому происшествию, скажу, как выполнил свое обязательство Mac Lane: прибыв в Акапулько, он зафрахтовал небольшую шхуну, купил пятьдесят винтовок, столько же револьеров, подобрал охотников и снова отправился кутить в Никарагуа.
   Военный эпизод не отбил у меня охоты добраться до С.-Хуан дель-Норте. Я собрался в путь с пассажирами пришедшего из С.-Франциско парохода. Несколько сот мулов, приготовленных для нашего отправления, картинно группировались на берегу. Посмотрев издали на отдельные наши партии, пускавшиеся в дорогу, должно было согласиться, что мы были очень похожи на толпы театраль

Другие авторы
  • Аксакова Вера Сергеевна
  • Леонтьев-Щеглов Иван Леонтьевич
  • Вульф Алексей Николаевич
  • Кудряшов Петр Михайлович
  • Языков Д. Д.
  • Карабанов Петр Матвеевич
  • Деледда Грация
  • Панаев Владимир Иванович
  • Фонтенель Бернар Ле Бовье
  • Алмазов Борис Николаевич
  • Другие произведения
  • Вяземский Петр Андреевич - Разбор "Второго разговора", напечатанного в N 5 "Вестника Европы"
  • Соловьев Всеволод Сергеевич - С. Мельников. Всеволод Соловьёв и Владимир Соловьёв о Блаватской и теософии
  • Пушкин Александр Сергеевич - К *** ("Я помню чудное мгновенье...")
  • Батеньков Гавриил Степанович - Развитие свободных идей
  • Вяземский Петр Андреевич - О новом французском поэте
  • Гаршин Всеволод Михайлович - Очень коротенький роман
  • Костров Ермил Иванович - Из стихотворения "Эклога. Три грации. На день рождения Ея Высочества Великия Княжны Александры Павловны"
  • Вяземский Петр Андреевич - Речь, произнесенная при открытии Императорскаго русского исторического общества...
  • Горбунов Иван Федорович - Смотрины и сговор
  • Гомер - Ф. Мищенко. Гомер, древнегреческий поэт
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
    Просмотров: 336 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа