Главная » Книги

Золотусский Игорь - Гоголь, Страница 24

Золотусский Игорь - Гоголь


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

ледил, - пишет Арнольди. - О сочинениях Тургенева, Григоровича, Гончарова отзывался с большою похвалой. "Это все явления, утешительные для будущего, - говорил он. - Наша литература в последнее время сделала крутой поворот и попала на настоящую дорогу".
  Так оно и было. Еще в 1846 году он писал Плетневу: "Современное нам время, слава богу, не без талантов". Через год в печати появилась "Обыкновенная история" И. Гончарова. Печатал свою "живую и верную статистику России", как назвал Гоголь его очерки. Казак Луганский - Владимир Даль. Вышли новые повести Ф. Достоевского - "Двойник", "Господин Прохарчин", "Хозяйка", "Неточка Незванова". В декабре 1849 года в доме Погодина Гоголь слушал в исполнении автора комедию А. Н. Островского "Свои люди - сочтемся". Гоголевское обращение к "обыкновенному" отозвалось в повестях "натуральной школы", в стихах Некрасова, в реализме Тургенева; его попытки обнять всего человека - в фантастической прозе Достоевского.
  Русская литература разветвлялась и уходила дальше - он иногда чувствовал себя остающимся на берегу и провожающим отходящие корабли. Однажды - это было еще в 1848 году - его пригласили к себе на обед Некрасов и его сторонники. Он прибыл, но просидел с ними недолго, оглядел их, пощупал несколькими вопросами и был таков.
  Он знал их заочно (на встречу прибыли Некрасов, Григорович, Гончаров, Дружинин), теперь воочию убедился, какие они разные и какая пропасть между ним и ими. Он был действительно "уходящим человеком" (как писал в письме к Жуковскому), они - приходящими, верней, уже пришедшими.
  Разговор не клеился. У всех па устах вертелись вопросы о литературе, но все знали, что Гоголь таких вопросов не любит, а не говорить о литературе, о борьбе партий, о Петербурге и Москве (все это входило в список запрещенных тем), о "Выбранных местах" - так о чем же говорить?
  Он не стал их хвалить из воспитательных соображений, в подробности тем более вдаваться не мог, ибо читал их все же невнимательно, ему важно было на лица их посмотреть, чтоб сравнить внутренне себя и их, а заодно и запастись некоторыми сведениями о типе литератора в России.
  Одеты они были с иголочки (а он знал, что Некрасов, например, до получения в руки "Современника" голодал и ходил в рваном пальто), ум и образованность были при них, но в том, что они, хотя и кратко, успели ему сказать о себе и о литературе, объявлялось во всем не то. Их называют моими детьми, думал он, но какие же они дети, если я, отец, не признаю в них своих детей?
  Тень Белинского все еще стояла между ними. Она напоминала, что они по разные стороны "баррикады", что за ним Москва, "Москвитянин", "Выбранные места" (о которых они без негодования не могли и думать), московские гостиные и московские замшелые убеждения. За ними Петербург, "Современник" и "Отечественные записки", новейшее направление, новейшие идеи. Он для них был почетный глава, и они пришли к нему на прием, как к почетному члену (коим он стал в Московском университете), чтобы отбыть минуту молчания, как перед статуей или портретом. Для них Гоголь, как ни много он значил в их собственном развитии, был конченый человек.
  Он сказал им что-то общее насчет того, что надо творить в тишине и не спешить печататься.
  - Но надобно и на что-то жить, Николай Васильевич, - возразил Некрасов.
  - Да, действительно, - сказал Гоголь и, как вспоминает описавший эту сцену Панаев, кажется, смутился.
  Он-то понимал, что придет время, и они разойдутся, как расходятся в жизни даже самые близкие люди, но пока их объединяли молодость и минута и сопротивление ему, Гоголю, которого они все еще считали Учителем. Из этого сопротивления и вырастали отчасти их понятия о литературной деятельности и борьбе.
  И еще одно смущало его: борьба эта как-то тесно сращивалась с делом. Завелись бесчисленные редакции, в редакциях - бесчисленные сотрудники, печатный станок воевал за просвещение, стоял за идеи, но и давал Доход.
  При Пушкине и редакций никаких не было (разве что у Булгарина и Греча), сотрудники лишь назывались сотрудниками, никто им не платил, литература так плотно не срослась с капиталом, хотя уже тогда обличал Шевырев ее доходы и темные дела.
  Наживались двое-трое плутов (вроде Булгарина), но те, кто создавал истинное искусство, не могли рассчитывать ни на богатство, ни на тесные отношения с миром ДЕЛА. Раньше, бывало, один Булгарин мухлевал и устраивал в своей газете оды кондитерским и галантерейным магазинам, за которые хозяева этих магазинов платит ему щедрыми обедами с шампанским. Раз в год Смирдин собирал литераторов и угощал их, но на обедах этих царило что-то торжественное, там уже не сводили счетов и не точили ножей на противника. Сейчас это ввелось повсеместно. Разбогатевшие издатели снимали целые этажи, устраивали при своих квартирах комнаты редакции, и в обеденной зале за огромным столом усаживалось сразу по многу лиц, тех же литераторов или книгопродавцев - одним словом, заинтересованных партнеров, которые знали, чего друг от друга хотят.
  Ему даже пришла в голову мысль, а не сделать ли Чичикова писателем. Ведь это повыгоднее, чем скупать мертвые души. Это и благороднее, чем подделывать завещания. Павел Иванович неглуп, хитер, сноровист и обладает фантазией. Кроме того, он в сем случае оправдает так неоправданно присваиваемое ему звание "образованного человека".
  Но то была игра, шутка. Классик откланялся и уехал. Будущие классики, недовольные и обиженные, разошлись по домам.
  Больше они от него ничего не ждали. Он где-то жил в Москве, что-то писал, намекали, что нечто значительное, способное поразить весь мир, - они относились к этим сообщениям спокойно. Да и Тургенев, наверное, посетив Гоголя в его квартире на Никитском бульваре, думал о нем как о своем же прошедшем, прошлом.
  
   4
  Но Гоголь еще жил. Мало того, он готовился печатать второй том, изучал греческий язык, намечал маршруты своих будущих поездок, читал актерам Малого театра "Ревизора", дописывал "Божественную Литургию". Он жил вспышками, наитиями, а лето 1851 года все прошло под знаком счастливого настроения, счастливого ожидания печатания.
  И вдруг наступает перелом. 2 сентября 1851 года он пишет матери: "Рад бы лететь к вам, со страхом думаю о зиме... Здоровье мое сызнова не так хорошо, и, кажется, я сам причиною. Желая хоть что-нибудь приготовить к печати, я усилил труды и чрез это не только не ускорил дела, но и отдалил еще года, может быть, на два. Бедная моя голова!.."
  То был первый вопль, посланный им в сторону Васильевки, вопль о спасении, потому что вновь нашло на него прежнее. Как бы в один миг рухнул построенный и готовый к сдаче дом, осели его стены, покривилась крыша, и весь он представился уродом, какой-то страшной карикатурой.
  Что произошло? Что вызвало этот тревожный поворот? Вероятно, нарушил он данный себе обет: не заглядывать в рукопись. Видно, споткнулся он на каком-то описании или опять высунуло свой нос "проповедничество", которого он так боялся и которое ненавидел со времен провала с "Перепиской", и он стал переписывать.
  С этого момента начинается быстрое и лихорадочное устремление к концу. Все нервы его приходят в расстройство, каждый пустяк беспокоит, подает намек, приводит в отчаяние. Подсвечник упадет при разговоре, он не только вздрагивает, он видит в этом примету. Незваный человек войдет во время чтения, он уже меняется в лице, сбивается с ритма и вянет.
  Все замечают, как начинает он худеть: бледный, мерзнущий с наступлением осени, он порывается уехать опять куда-то на юг, в Крым, что ли, но денег нет. И все-таки он садится в карету и отправляется через Калугу и Оптину пустынь в Малороссию. Он выезжает из Москвы в полном расстройстве, надеясь, как всегда, на дорогу, но па этот раз дорога уже не спасает его. Вовсе расклеившийся нервами прибывает он в обитель, где делает остановку. Из гостиницы в Козельске пишет он письма старцу Макарию и просит у него совета: как быть, ехать или не ехать, ехать ли домой, ехать ли в Крым или возвращаться в Москву. Тот успокаивающе отвечает ему: решайте сами, поступайте как хотите и не придавайте своей нерешительности значения, это пройдет.
  В первых числах октября Аксаковы были обрадованы неожиданным возвращением Гоголя. Он вернулся в Москву, впервые в своей жизни поворотив с дороги, попросту бросив ее. Сразу же по прибытии в столицу он ринулся к Аксаковым, но, не застав их, нанял первую попавшуюся карету и прибыл к нам в Абрамцево. Чего он хотел? Успокоиться? Отдохнуть? Увидеть их любящие лица и сказать себе: все хорошо, ты среди своих?
  Уже в конце осени он опять работает, вновь стоит перед своей конторкой, возводя разрушенное здание, собирая его по щепке, по кирпичу, по стеклышку. Начавши переписывать слово, фразу, перемарав страницу, он стал марать и дальше, и беловик вновь превратился в черновик - уже не листы, а главы пошли в переделку, и минутами он сознавал: более не смогу.
  Борьба с собой и мучительное приневоливание и переписывание высасывали его душу, и Гоголь на глазах менялся, казалось, еще вчера здоровый, молодой, он наутро глядел стариком, нос заострялся, бледность выступала на щеках, и бежал он опять от себя и от людей, перебегал с места на место, но некуда уже было скрыться. Оставался один конец, одно незаконное бегство, по о нем он и не смел помышлять, и еще в Одессе, когда зашел разговор о самоубийстве, он сказал: "Это такой нелепый грех..." Оставалось терпеть, оставалось взять себя в руки и вновь попробовать возродиться.
  К концу 1851 года состояние Гоголя улучшается. Он опять работает, опять текут спокойно его занятия, он готовит к печати собрание сочинений, вычитывает чистые листы и правит их. Его тесный уют вновь напоминает келью: две комнатки, одна - спальня и кабинет, другая - прихожая и гостиная, где он изредка принимает гостей. Над постелью, закрытой ширмою, висит икона, теплится лампада, и по вечерам слышат слуги и хозяева, как усердно он молится или произносит вслух псалмы.
  Все помнят, что Гоголь в эти дни особенно много говорил о смерти, страшился ее, и это приблизило роковую развязку. Еще в 1849 году, когда умерла Маргарита Васильевна Базили, он написал другу утешающее письмо и просил вместе с тем подробно описать ему ее последние минуты. Он просил у Базили прощения за этот интерес, но не мог скрыть его. Зачем ему это было нужно? Он хотел сверить свой страх с тем, что чувствуют в эти минуты другие - уходящие и свидетели их ухода. Сам он после смерти Вьельгорского избегал встреч с покойниками, не ходил ни на панихиды, ни на похороны. Смерть Маргариты Васильевны поразила его, она почти совпала с другим горестным событием - у Данилевского умер родственник жены. "Я был при кончине его и видел, - писал ему Данилевский, - последние минуты. Как ни говори о том, что "страшно зреть, как силится преодолеть смерть человека"... В первый раз я был свидетелем этих торжественных минут, глубоко неизъяснимое впечатление оставили они на меня... сколько величественного, умилительного, страшного, раздирающего сердце..."
  Базили писал другое. "Тьфу, брат, как пошлы все романы и все трагедии, где плаксы оплакивают своих возлюбленных. То ла смерть матери моих детей, того существа, с которым я привык жить и мыслить и чувствовать заодно". Базили писал ему, что, видя смерть жены, усомнился в бессмертии души, он не знал теперь, что говорить детям, как воспитывать их, как внушить им веру, которая до сего момента казалась ему, как и Гоголю, спасением, а обернулась безнадежностью.
  Гоголь и сам не знал, что ему ответить. И он сомневался, страшась сомнений и доверяя их отцу Матвею, когда тот приезжал к Толстому, не слышал от тог, ничего успокаивающего - отца Матвея начинали ужо раздражать эти колебания и слабость Гоголя, и он говорил: выбирайте. Что же вы мечетесь? Или искусство, или бог! Гоголь дал ему прочесть главу о священнике из второго тома "Мертвых душ" - глава отцу Матвею не понравилась. Он советовал уничтожить ее опять-таки потому, что священнический сан духовный, а Гоголь выносит его в сферу "прелести". И мало похожим казался ему этот священник на него самого - не подозревал оп опасности таких разговоров с Гоголем.
  В такие минуты Гоголь более, чем когда-либо, был подвержен слову, влиянию слова, неожиданному толчку со стороны, который мог привести к обвалу накопившихся горьких чувств. Все колебалось в нем, все было неустойчиво, зыбко, дрожаще, и твердый голос как нельзя более нужен был ему сейчас. Не за кого было ухватиться, не к кому прижаться, как прижимался он в детстве к матери. В последнюю их встречу с отцом Матвеем (уже в феврале) Гоголь решительно отказался последовать его совету - бросить писанье.
  Вдогонку уехавшему отцу Матвею он послал письмо, в котором просил простить того за нанесенные "оскорбления", и еще раз получил ответ: "Не унывайте, - не отчаивайтесь, во всем благодушествуйте... Решимость нужна - и тут же все и трудное станет легко, и невозможное по внушению врача будет весьма возможно. Так и сказано... когда немоществую, тогда силен..." Эти слова он и сам когда-то повторял тем, кто просил у него в беде поддержки. Сейчас они не помогали. Письмо это пришло уже, когда Гоголь слег, а произошло это после 11 февраля, когда совершилось то, чего ни он, никто не ждал, - уничтожение рукописи.
  
   5
  Все, что этому предшествовало, можно расчислить по дням. 26 января 1852 года умерла Екатерина Михайловна Хомякова. Гоголь любил ее - и как жену своего близкого знакомого, и как сестру Языкова. Когда родился у Екатерины Михайловны сын, его в честь Языкова назвали Николаем, и Гоголь крестил его. Она умерла внезапно, от эпидемии брюшного тифа, умерла беременной, ожидая дитя. Смерть эта как бы подкосила Гоголя. Он увидел в этом предзнаменование. Присутствуя 28 января на панихиде, он был как восковой - его никогда не видели таким. Гоголь не выстоял панихиду до конца - при этом он старался не смотреть на покойницу.
  Когда Хомяков, найдя в себе силы, вышел его проводить в переднюю, Гоголь обнял ею и плача сказал: "Все кончено". На похороны он не явился, сославшись на болезнь и недомогание нервов. Он сам отслужил по покойной панихиду в церкви и поставил свечу. При этом он помянул, как бы прощаясь с ними, всех близких его сердцу, всех отошедших из тех, кого любил. "Она как будто в благодарность привела их всех ко мне, - сказал он Аксаковым, - мне стало легче". И, немного задумавшись, добавил: "Страшна минута смерти". - "Почему же страшна? - спросили его, - только бы быть уверену в милости божией к страждущему человеку, и тогда отрадно думать о смерти". Он ответил: "Но об этом надобно спросить тех, кто перешел через эту минуту".
  Еще когда Хомякова была жива, но уже появились опасения в худшем исходе, он приезжал к ним и спрашивал, чем ее лечат. Ему говорили, что ей дают каломель. "Ни в коем случае! - вскричал он. - Это яд!" С некоторых пор он боялся лекарств и не доверял им. И когда она умерла, он узнал, что ей вновь давали каломель. Он приписывал ее кончину действию этого лекарства.
  "С этого времени, - как пишет лечивший Гоголя врач А. Т. Тарасенков, - мысль о смерти и о приготовлении себя к ней, кажется, сделалась преобладающей его мыслью".
  Приближался пост, и Гоголь решил на этот раз поститься по-настоящему. Обычно он не выдерживал строгих условий поста и быстро переходил на скоромное, говоря, что его организм так устроен, что он не может долго продержаться на постном. В этот раз он почему-то страшился, что не выдержит и вновь впадет в грех.
  В понедельник, 4 февраля, он был у Шевырева, сказал, что некогда заниматься корректурами. Шевырев заметил перемену во всем его облике. Он был угрюм, погружен в себя. Пробыл недолго и оказал, что чувствует себя слабо и хочет попоститься и поговеть.
  - Зачем же на масленой? - спросил его Шевырев.
  - Так случилось...
  5 февраля Шевырев после лекций заехал к Гоголю на Никитский. Тот собирался в церковь.
  - Как ты себя чувствуешь? - спросил Шевырев.
  - Плохо. - Он жаловался на расстройство желудка и сильное действие лекарства.
  - Как же ты, нездоровый, выезжаешь? Посидел бы дня три дома, и прошло бы. Вот то-то и не женат: жена бы не пустила тебя.
  Он улыбнулся этому.
  Все оставшиеся месяцы и дни своей жизни Гоголь искал места, где можно было бы найти наконец покой. Он звал Данилевского в Москву и просил его жить с ним одним домом. Он упрашивал Аксаковых не уезжать в Абрамцево, а снять квартиру в Москве и поселиться вместе с ним. Ему нужен был дом, семья, где он мог бы приютиться, освободиться от страха, развеять его. Но Аксаковы не могли снять квартиры - денег не хватало. Данилевский и подавно не мог на авось перебираться в белокаменную. С Погодиным ему жить не хотелось, с Шевыревым тоже. У Хомяковых отныне пусто было в доме. 9 февраля он последний раз приехал к ним и долго играл со своим крестником - будто прощался.
  
   6
  Продолжим летопись.
  5 февраля Гоголь провожает на вокзале Санкт-Петербургской железной дороги отца Матвея. Его узнают в толпе, любопытные подходят поближе, чтоб разглядеть живого автора "Мертвых душ". "С этих пор, - пишет Тарасенков, - бросил литературную работу... стал есть весьма мало... сон умерил до чрезмерности". Теперь Гоголь постится и большую часть времени стоит на коленях перед образами в своей комнате.
  6 февраля он у Шевырева. Все еще выезжает и навещает знакомых. Шевыреву кажется, что несколько посвежел лицом. Впрочем, следы бессонницы и усталости видны.
  7 февраля Гоголь едет на Девичье поле в церковь Саввы Освященного, которая в дни жизни у Погодина была его приходской церковью, приобщается святых тайн. Вечером он служит там же благодарственный молебен.
  8-го и 9-го он еще выезжает.
  10 февраля пишет письмо матери: "Благодарю вас, бесценная моя матушка, что вы обо мне молитесь. О, как много делает молитва матери!.. В здоровье моем все еще чего-то недостает, чтобы ему укрепиться. До сих пор не могу приняться ни за труды, как следует, ни за обычные дела, которые оттого приостановились...
  Ваш весь, вас любящий сын
  Николай".
  Последнее письмо Гоголя - последнее из всех, писанных им, - было письмо к матери. Отныне почтовая бумага и конверты более не понадобятся ему. Лишь обрывки и клочки тетрадных листов станут его записными книжками и тем, на чем оп запишет самые последние свои слова.
  Почерк его меняется. Мелкий, бисерно-убористый и похожий на нитку чистого жемчуга, он вдруг вырастет, приобретет детские формы: буквы станут выше, крупнее, перо медленнее будет двигаться по бумаге, выводя слова ясно, так ясно, чтоб и только начавший читать мог прочесть, чтоб и плохо видящий увидел.
  10 февраля Гоголь просит позвать к нему хозяина дома и передает ему готовую рукопись второго тома. Он желает отдать ее митрополиту Филарету, чтоб тот отобрал, что считает нужным, а остальное обрек уничтожению, как негодное или ложное. Толстой взять бумаги отказался. До этого - в ночь с восьмого на девятое - Гоголь видел себя во сне мертвым, слышал "голоса", велел соборовать его, призвав священника из ближайшего прихода церкви Симеона Столпника. Священник прибыл, поговорил с ним и собороваться отсоветовал.
  11 февраля наверху у графа было богослужение. Гоголь, отдыхая на каждой ступени, поднялся наверх и на коленях слушал службу. Его подняли, отвели в его комнаты. Предложили лечь в постель. Он отказывался. Дни и ночи он теперь проводил в кресле, подставляя себе под ноги скамеечку, чтоб можно было полулежать. В эту же ночь - с 11-го на 12-е - он молился до трех часов на коленях перед иконою. К трем часам разбудил мальчика своего Семена. Спросил его, холодно ли в той комнате, где он обыкновенно занимался. Мальчик ответил, что гораздо холоднее. Не послушался его убеждений лечь спать, оделся в теплый плащ, взял свечу и пошел в кабинет, велел мальчику следовать за собою, останавливался во всех комнатах и крестился. Пришедши в кабинет, велел мальчику открыть трубу, но так осторожно, чтобы не разбудить ни одного человека. Между тем перебирал свои бумаги: некоторые откладывал в портфель, другие обрекал. Эти последние велел мальчику связать трубкою и положить в камин. Семен бросился на колени и слезно убеждал его не жечь их, говоря ему, что он будет сожалеть о них, когда выздоровеет. "Не твое дело!" - отвечал он. Сам зажег бумаги. Когда обгорели углы, огонь стал потухать. Мальчик обрадовался. Но Николай Васильевич заметил это, велел развязать связку, еще подложить огня и ворочал бумаги до тех пор, пока они не превратились в пепел. В продолжение всего сожжения он крестился.
  По окончании дела от изнеможения опустился в кресло. Мальчик плакал и говорил: "Что это вы сделали?" - "Тебе жаль меня", - сказал ему, обнял его, поцеловал и заплакал сам. Крестясь по-прежнему, возвратился он в спальню, лег на постель и горько заплакал.
  Мы передаем эти подробности в изложении С. П. Шевырева. Хотя его в те минуты не было с Гоголем, но то, что он пишет, совпадает с показаниями других. Все пересказывали это событие со слов мальчика Семена Григорьева, крепостного Гоголя, который после смерти Гоголя, кстати, завещавшего отпустить его на волю, вернулся в Васильевку, остался при Марии Ивановне, потом был отдан в услужение Николаю Трушковскому, а потом затерялся. Он единственный, кто мог бы точно рассказать, как это случилось.
  Шевыреву, как человеку, которому Гоголь доверял (Семен это знал), он и рассказал. Важно одно - совершил Гоголь свой самосуд в состоянии трезвом и спокойном.
  Не было порыва, аффекта, о котором он бы через минуту после свершения страшной казни пожалел: бумаги не горели, а тлели, как могли тлеть на несильном огне толстые листы тетрадей, да еще сброшюрованных плотно. Обгорели лишь углы. И было время вынуть рукопись из печи (все же то была печь, а не камин) и спасти их. Но Гоголь поджег их свечой опять и еще подталкивал их, переворачивал, чтоб огонь взял все, чтоб не осталось ни клочка, ни памяти о том, что было.
  С другой стороны, что-то он все же откладывал в портфель, и это были письма - письма Пушкина в том числе. Он делал это сознательно, в полной уверенности, что поступает правильно, единственно верно, хотя - и оттого плакал он - понимал уже, что не сможет восстановить написанного. Это было не то сожжение, какое он учинял своим трудам прежде, это был расчет с писательством и с жизнью. Более ни жить, ни писать было печем и не для чего.
  "Надобно уж умирать, - сказал он после этого Хомякову, - а я уже готов, и умру". Тут действовала сила внушения, сила духа, уже приговорившая его сознание к мысли, что конец неминуем. "Он смотрел, как человек, - пишет Тарасенков, позванный к Гоголю впервые 13 февраля, - для которого все задачи разрешены".
  Он уже почти ничего не принимал из рук стоявшего бессменно у его изголовья Семена (после сожжения Гоголь перебрался на кровать и более не вставал), только теплое красное вино, разбавленное водой.
  Вокруг его кресла, а потом и постели валялись разбросанные обрывки бумаги с неоконченными записями на них. На одном слабеющей, но все еще ясно выводящей буквы рукой ДЕТСКИМ ПОЧЕРКОМ было написано:
  Одна из предсмертных записок Гоголя.
  "КАК ПОСТУПИТЬ, ЧТОБЫ ПРИЗНАТЕЛЬНО, БЛАГОДАРНО И ВЕЧНО ПОМНИТЬ В СЕРДЦЕ МОЕМ ПОЛУЧЕННЫЙ УРОК?"
  Далее шло еще что-то, обрывавшееся на средине фразы, даже на недописанном слове, и в самом низу обрывка был рисунок: книга захлопывает человека с лицом, напоминающим лицо Гоголя. Те же длинные волосы и тот же профиль с длинным носом, хотя все набросано нечетко, несколькими скрещивающимися линиями. Что хотел сказать он этими словами и этим рисунком?
  Жизнь кончена, и это его судьба - быть захлопнутым обложкой недописанной книги, книги, которую теперь уже никто не прочтет, книги, забравшей его жизнь и отпустившей его душу на свободу?
  Его лечили. Ему лили на голову холодную воду ("матушка, что они со мной делают?"), он просил e трогать его, говорил, что ему хорошо и он хочет скорее умереть. Его насильно раздевали, опускали в ванну, обматывали мокрыми полотенцами, сажали ему на нос пиявок. Он стонал, звал кого-то и просил подать ему лeстницу, но это было уже в ночь накануне смерти.
  Обеспокоенный хозяин дома созвал консилиум, все имевшиеся тогда в Москве известные врачи собрались у постели Гоголя. Он лежал, отвернувшись к стене, в халате и сапогах и смотрел на прислоненную к стене икону Божьей матери. Он хотел умереть тихо, спокойно. Ясное сознание, что он умирает, было написано на его лице. Голоса, которые он слышал перед тем, как сжечь второй том, были голосами оттуда - такие же голоса слышал его отец незадолго до смерти. В этом смысле он был в отца. Он верил, что должен умереть, и этой веры было достаточно, чтоб без какой-либо опасной болезни свести его в могилу.
  А врачи, не понимая причины его болезни и ища ее в теле, старались лечить тело. При этом они насиловали его тело, обижая душу этим насилием, этим вмешательством в таинство ухода. То был уход, а не самоубийство, уход сознательный, бесповоротный, как уход Пульхерии Ивановны, Афанасия Ивановича, понявших, что их время истекло. Жить, чтобы просто жить, чтобы повторяться, чтоб тянуть дни и ожидать старости, он не мог. Жить и не писать (а писать он был более не в силах), жить и стоять на месте значило для него при жизни стать мертвецом.
  Верный своей вере в то, что жизнь дается человеку для того, чтобы сделать свое дело и уйти, он и ушел от них, все еще думавших, что имеют власть над ним.
  Муки Гоголя перед смертью были муками человека, которого не понимали, которого вновь окружали удивленные люди, считавшие, что он с ума сошел, что он голодом себя морит, что он чуть ли не задумал покончить с собой. Они не могли поверить в то, что дух настолько руководил им, что его распоряжения было достаточно, чтоб тело беспрекословно подчинилось.
  Врачи терялись в догадках о диагнозе, одни говорили, что у него воспаление в кишечнике, третьи - что тиф, четвертые называли это нервической горячкой, пятые не скрывали своего подозрения в помешательстве. Собственно, и обращались с ним уже не как с Гоголем, а как с сумасшедшим, и это было естественным завершением того непонимания, которое началось еще со времен "Ревизора". Врачи представляли в данном случае толпу, публику, которая не со зла все это делала, но от трагического расхождения между собой и ПОЭТОМ, который умирал в ясном уме и твердой памяти.
  В начале 1852 года Гоголь писал Вяземскому: надо оставить "завещанье после себя потомству, которое так же должно быть нам родное и близкое нашему сердцу, как дети близки сердцу отца (иначе разорвана связь между настоящим и будущим)...".
  Он думал об этой связи, и смерть его - странная, загадочная смерть - была этой связью, ибо Гоголь в ней довел свое искание до конца.
  В восемь часов утра 21 февраля 1852 года дыхание его прекратилось.
  Лицо покойного, как пишет очевидец, "выражало но страдание, а спокойствие, ясную мысль". Рядом с диваном, на котором он умер, еще шли часы - они отсчитывали время, которое теперь принадлежало другим, и эти другие поняли, кого они потеряли. Горестным воплем из Петербурга отозвался на эту смерть Тургенев: "Да, он умер, этот человек, которого мы теперь имеем право, горькое право, данное нам смертию, назвать великим". Он писал, что Гоголь не выдержал в себе борьбы целого народа, он умер, потому что решился, захотел умереть. "Он стоял в главе стремления всей России к самосознанию, - откликался ему из Москвы его "идейный противник" Ю. Самарин, - он, так сказать, носил его в себе. Он стоял ближе всех к разгадке, и потому вся Россия смотрела на него с трепетным ожиданием, думая получить чрез него разгадку своей судьбы, во сколько эта разгадка в сфере художества может свершиться". "Это истинный мученик высокой мысли, мученик нашего времени", - писал С. Т. Аксаков сыновьям.
  Горевала Москва, горевал Петербург, горевала и вся Россия, внезапно обнаружившая, что осталась без Гоголя. Она как бы хлынула в эти дни в Москву, затопила ее улицы, Никитский бульвар и на руках вынесла гроб его из квартиры. Гроб поставили в церкви Московского университета. День и ночь текли толпы народа -таких похорон не видела древняя столица, не знала за всю свою историю. Сам генерал-адъютант А. А. Закревский и попечитель учебного округа В. И. Назимов явились ко гробу в орденах и лентах и встали по обе стороны его. Впрочем, как докладывал позже Закревский шефу жандармов Орлову, он прибыл более для слежения за порядком, но порядок установить было нельзя, потому что не из почтения, не из славы мишурной, минутной, громкой шел ко гробу народ, а из-за какого-то беспокойства, даже отчаяния, что умер тот, кто мог сказать слово, которому дано было его сказать и который служил этому долгу своему - жить в слове - бескорыстно.
  День и ночь дежурили у гроба Гоголя студенты и профессора Московского университета, гроб был засыпан цветами, голова Гоголя увита лавровым венком. Брали на память цветы, лавровые листья - хотели сохранить хоть что-то о нем. Утром 24 февраля М. С. Щепкин, переживший своего любимца, закрыл гроб крышкой. Гроб подняли на руки и понесли. И так до самого Данилова монастыря, где вырыта была могила, несли его на руках, восемь верст по глубокому сырому снегу, выпавшему накануне. Шли мужики и баре, генералы и торговые люди, слуги и студенты, писатели, простой народ, приезжие, и не было между ними в эту минуту различия - какие-то шаги отделяли генерала от Чаадаева, который тоже был здесь, Хомякова, плачущего, как дитя, от Грановского, старого от малого. Даже те, кто всегда остается спокойным, кто и в годы великих потрясений народных умеет думать о собственной обиде и прыщике на носу, смущенные обилием провожавшей гроб толпы, спрашивали:
  - Кого хоронят?
  И такие же, как они, уверенные, что не могут так хоронить простого коллежского асессора, отвечали им важно:
  - Генерала хоронят.
  Вот и удостоился он посмертно звания генерала, которое всегда высмеивал, к которому так недостижимо тянулись все его титулярные советники, безумные лжецы и врали, добрые люди и помешавшиеся несчастные. Вот и произвели его в этот ЧИН, который он всю жизнь презирал и над которым посмеивался.
  Не могли поверить люди, что умер писатель. Что такое писатель? Кто такой писатель? А вы знаете, кто перед вами стоит? Вы знаете, с кем вы разговариваете? Но генерал-губернатор в карете, едущий за траурной процессией, почетный эскорт жандармов по сторонам и эта текущая по белому снегу скорбно-темная река тысяч и тысяч смущала душу, "...толки в народе... - писал один из участников похорон, - анекдотов тьма, все добивались, какого чина. Жандармы предполагали, что какой-нибудь важный граф или князь... один только извозчик уверял, что умер главный писарь при университете, т. е. не тот, который переписывает, а который знал, как писать, и к государю, и к генералу какому, ко всем".
  Что ж, извозчик тот был прав. Знал умерший, как писать ко всем. И оттого все пришли поклониться ему в последний час. Мир сомкнулся над могилой Гоголя, враждовавшие между собой партии подали друг другу руки (через час, месяц, полгода они вновь разойдутся), но сбылась его мечта, и мгновение мира, воссоединения, единого вдоха пронеслось в ту минуту над Россией.
  
  В доме Талызина на Никитском бульваре, в квартире умершего составлялся акт об оставшемся имуществе "скончавшегося от простуды коллежского асессора Гоголя". Квартальный надзиратель Протопопов вынимал из шкафа вещи и указывал: "Шуба енотовая, крытая черным сукном, старая, довольно ношеная, два старых суконных сертука черного сукна, один из них фасоном пальто, черное люстриновое пальто старое, пикеневое старое пальто белого цвета, одно парусинное пальто старое..." Он останавливался, переводил дух и продолжал: "Одни панталоны трековые мраморного цвета, трое старых парусинных панталон", - квартальный при этом все время заглядывал в лежащую перед ним на столе опись, - "пять старых бархатных жилетов разных цветов... одна старая полотняная простыня, три старых холстинных простыни, семь шерстяных старых фуфаек, три пары нитяных и три шерстяных старых носков, три полотняных носовых старых платков..."
  Итого - вместе с золотыми карманными часами о двух золотых досках под No мастера 8291 и русскими и иностранными книгами, которых насчитывалось общей численностью двести тридцать четыре, имущество покойного Николая Васильевича Гоголя составляло стоимость в 43 рубля 88 копеек серебром.
  Основные даты жизни Н. В. Гоголя
  (по старому стилю)
  1809, 20 марта - В местечке Большие Сорочинцы родился Николай Васильевич Гоголь.
  1818-1819 - Гоголь в Полтавском поветовом училище.
  1820 - Жизнь в Полтаве на дому у учителя Г. Сорочинского.
  1821-1828 - Учение в Нежинской гимназии высших наук кн. Безбородко.
  1825, 31 марта - Смерть отца Гоголя Василия Афанасьевича Гоголя-Яновского,
  1828, конец декабря - Прибытие Гоголя в Санкт-Петербург.
  1829 - Стихотворение "Италия" (без подписи) напечатано в журнале "Сын отечества".
  - Выход поэмы "Ганц Кюхельгартен" под псевдонимом В. Алов.
  - Служба в Департаменте государственного хозяйства и публичных зданий.
  1830 - Гоголь - писец в Департаменте уделов.
  - В "Отечественных записках" напечатана (без подписи) повесть "Бисаврюк, или Вечер накануне Ивана Купала".
  1831-1835 - Гоголь - учитель истории в Патриотическом институте.
  1831, май - Знакомство с А. С. Пушкиным.
  - Выход в свет первой части "Вечеров на хуторе близ Диканьки".
  1832 - Выход в свет второй части "Вечеров на хуторе близ Диканьки".
  - Гоголь в Москве. Поездка в Васильевку.
  1834-1835 - Гоголь - адъюнкт-профессор по кафедре всеобщей истории при Санкт-Петербургском университете. 1835 - Вышли "Арабески" и "Миргород". Начаты "Мертвые души".
  - ноябрь - декабрь - Написан "Ревизор". 1836, 11 апреля - Выход в свет первого номера "Современника", где напечатаны "Коляска", "Утро делового человека" и статья "О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году".
  - 19 апреля - Премьера "Ревизора" в Александрийском театре.
  - 6 июня - Отъезд Гоголя за границу.
  1836-1839 - Жизнь за границей. Знакомство с А. А. Ивановым. 1839, сентябрь - 1840, май - Гоголь в России. Знакомство с В. Г. Белинским.
  1840, 9 мая - Знакомство с М. Ю. Лермонтовым.
  1840 - Болезнь Гоголя в Вене.
  1842, май - Вышли "Мертвые души".
  1842-1848 - Жизнь за границей.
  1842, декабрь - Первое представление "Женитьбы" в Петербурга.
  1842-1843 - Издание Сочинений Н. В. Гоголя, где впервые напечатаны "Шинель" и "Театральный разъезд".
  1844 - Создание фонда для помощи нуждающимся молодым студентам. - Смерть сестры Гоголя М. В. Трушковской.
  1845, весна - Болезнь Гоголя во Франкфурте.
  - Лето - Сожжение одной из редакций второго тома "Мертвых душ".
  1846 - Гоголь читает "Бедных людей" Ф. М. Достоевского. Написаны "Развязка Ревизора" и предисловие ко второму изданию "Мертвых душ".
  1847 - "Выбранные места из переписки с друзьями". "Авторская исповедь".
  1847, июнь-август - Обмен письмами между Гоголем и Белинским по поводу "Выбранных мест из переписки с друзьями".
  1848, февраль - Гоголь в Иерусалиме.
  - Осень - Начало "романа" с А. М. Вьельгорской. Знакомство с Гончаровым, Некрасовым, Григоровичем. Гоголь поселяется в Москве.
  1849 - Поездка в Калугу.
  - Гоголь слушает комедию А. Н. Островского "Свои люди - сочтемся" в исполнении автора.
  - Гоголь в Оптиной пустыни и в Васильевке.
  1850, осень - 1851, весна - Жизнь в Одессе.
  - Последнее пребывание Гоголя в Васильевке. Знакомство с И С. Тургеневым.
  1852, 26 января - Смерть Е. М. Хомяковой.
  - Ночь с 11 на 12 февраля - сожжение второго тома "Мертвых душ".
  21 февраля в 8 часов утра Н. В. Гоголь умер.
  24 февраля - Похороны Гоголя на кладбище Данилова монастыря.
  
   Краткая библиография
  
   ОСНОВНЫЕ ИЗДАНИЯ СОЧИНЕНИЙ Н. В. ГОГОЛЯ
  Сочинения П. В. Гоголя. Изд. 10-е. Текст сверен с собственноручными рукописями автора и первоначальными изданиями его произведений Николаем Тихонравовым. Т. 1-10. М., 1889.
  Гоголь Н. В. Полное собрание художественных произведений с биографией, написанной проф. А. И. Кирпичниковым. М., 1916.
  Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. Под ред. Н. С. Тихонравова и В. И. Шенрока. Пгр., 1919.
  Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. Т. I-XIV. М., Изд-во АН СССР, 1938-1952.
  
   О Н. В. ГОГОЛЕ
  Кулиш П. А. - Николай М. Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя в двух томах. Спб., 1856.
  Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя. Т. I-V. М., 1892-1897.
  Аксаков С. Т. История моего знакомства с Гоголем. М., Изд-во АН СССР, 1960.
  Анненков П. В. Литературные воспоминания. М., ГИХЛ, 1960.
  Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Т. 1-22. Пб., 1888-1910.
  Башуцкий А. Панорама Петербурга. Спб., 1834.
  Белинский В. Г. Полн. собр. соч. Т. 1-12. М., 1953-1956.
  Белозерская H., H. В. Гоголь, служба его в Патриотическом институте 1831-1835. - "Русская старина", 1887, No 12.
  Гиппиус В. Гоголь. Л., "Мысль", 1924.
  Гиппиус В. Литературное общение Гоголя с Пушкиным. - "Ученые записки Пермского ун-та". Пермь, 1931.
  Гоголь в воспоминаниях современников. М., ГИХЛ, 1952.
  Гоголь Н. В. Материалы и исследования под ред. В. В. Гиппиуса. Т. 1-2. М. - Л., Изд-во АН СССР, 1936.
  Гоголь-Головня О. В. Из семейной хроники Гоголей. Киев, 1909.
  Мария Ивановна Гоголь о себе. - "Русский архив", 1902, No 4.
  Гуковский Г. А. Реализм Гоголя. М., ГИХЛ, 1959.
  Дневник неизвестной. - "Русский архив", 1902, No3.
  Дуpылин С. Из семейной хроники Гоголя. Гос. академия худож. наук. М., 1928.
  Иванов А. А. Его жизнь и переписка 1806-1858. Издал Михаил Боткин. Спб., 1880.
  Иордан Ф. И. Записки. М., 1918.
  Иофанов Д. II. В. Гоголь. Детские и юношеские годы. Киев, Изд-во АН УССР, 1951.
  История Украинской ССР. Т. 1-2. Киев, "Наукова думка", 1969.
  Проф. Лавровский. Гимназия Высших наук кн. Безбородко в Нежине. Спб., 1881.
  Лемке Мих. Николаевские жандармы и литература 1826- 1855 гг. Спб., 1909.
  Литературное наследство. Т. 58.
  Отрывок из записок Е. В. Быковой, родной сестры Гоголя. - "Русь", 1885, No 26.
  Памяти Гоголя. Научно-литературный сборник, изданный историческим обществом Нестора-летописца. Киев, 1902 г.
  Письма А. О. Смирновой к Гоголю. - "Русская старина", 1883, No 6, 7, 10, 1890, No 6, 7, 11, 12.
  Пушкин А. С. Полн. собр. соч., в 10-ти тт. Изд. 3-е. М., Изд-во АН СССР, 1963-1966.
  Смиpнова А. О. Записки, дневник, воспоминания, письма. М., "Федерация", 1929.
  Смирнова А. О. Автобиография. М., "Мир", 1931.
  Степанов Н. Л. Н. В. Гоголь. М., ГИХЛ. 1959.
  Степанов Н. Л. Гоголь. М., "Молодая гвардия", ЖЗЛ, 1961.
  Тарасенков А. Т. Последние дни жизни Гоголя. Изд. 2-е, дополненное по рукописи. М., 1902.
  Xpапчeнко М. Б. Творчество Н. В. Гоголя. "Сов. писатель", 1959.
  В книге использованы материалы, хранящиеся в Центральном государственном архиве литературы и искусства, в рукописных отделах Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина, Государственной публичной библиотеки имени M. E. Салтыкова-Щедрина, Института русской литературы АН СССР (Пушкинский дом), Института литературы АН УССР и Центральной научной библиотеки АН УССР. Автор сердечно благодарит работников названных учреждений, а также сотрудников Государственной публичной исторической библиотеки за внимание и дружескую помощь.
  Особую благодарность приносит автор работникам отдела рукописей Центральной научной библиотеки АН УССР Анастасии Григорьевне Адаменко и Николаю Петровичу Визирю, а также краеведу из Полтавы Петру Петровичу Ротачу.

Другие авторы
  • Трефолев Леонид Николаевич
  • Дудышкин Степан Семенович
  • Ходасевич Владислав Фелицианович
  • Трилунный Дмитрий Юрьевич
  • Кони Федор Алексеевич
  • Давыдов Гавриил Иванович
  • Глинка Федор Николаевич
  • Пестов Семен Семенович
  • Ривкин Григорий Абрамович
  • Коржинская Ольга Михайловна
  • Другие произведения
  • Лесков Николай Семенович - Житие одной бабы
  • Филиппов Михаил Михайлович - Готфрид Лейбниц. Его жизнь, общественная, научная и философская деятельность
  • Катенин Павел Александрович - Из письма П. А. Катенина - А. С. Пушкину
  • Мольер Жан-Батист - О представлении Ханжеева
  • Бестужев-Марлинский Александр Александрович - Аммалат-бек
  • Амфитеатров Александр Валентинович - Морская сказка
  • Аксаков Сергей Тимофеевич - Воспоминания. (Очерки)
  • Верн Жюль - Зеленый луч
  • Куприн Александр Иванович - Каприз
  • Уэллс Герберт Джордж - Когда спящий проснется
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
    Просмотров: 236 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа