Главная » Книги

Короленко Владимир Галактионович - В голодный год, Страница 12

Короленко Владимир Галактионович - В голодный год


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

-лукояновски,- объявлялись опасными. Князь Оболенский выслал административно целый санитарный отряд (доктора Богомольца), снаряженный одесским обществом врачей для помощи голодающим и больным Елисаветградского уезда, и с его легкой руки то же отношение к частной помощи водворилось во всей России. Таким образом, то, что мне казалось нелепой фантасмагорией на границе крепостнического Лукояновского уезда,- стало общим правилом: границы голодающих губерний закрывались для частной помощи и для гласности... Весь огромный район, охваченный спорадическими голодовками, был превращен в сплошной Лукояновский уезд, и господа лукояновцы, осмеянные и осужденные в свое время всею русской печатью и общественным мнением,- имели полное основание торжествовать, как победители.
   Последствия теперь уже очевидны. Сначала сравнительно скромная растрата чиновника Министерства финансов, г. Касперова, потом - "неосторожная" сделка его высокопревосходительства, товарища министра господина Гурко с темным международным проходимцем Лидвалем, обездолившая сразу целые районы, охваченные ужасами голода... И в том самом Нижнем-Новгороде, где блестящий генерал Баранов "при свете гласности" отстаивал начала "сильной власти" в продовольственном деле,- один из его преемников, гонитель гласности, тусклый и незначительный барон Фредерикс, фактически использовал эту сильную власть для известных уже сделок за счет голодающего населения... В свое время в печати сообщалось, что "новый продовольственный устав" получил начало в Нижнем, в проектах барановской комиссии. Характерно, что и г. Лидваль отправился на арену всероссийской деятельности из того же Нижнего-Новгорода, снабженный благословениями и напутствиями нижегородского администратора...
   Пожалуй, в этом сопоставлении и заключается самая очевидная мораль голодного года.
  
   С новым урожаем 1892 года последние мои столовые были закрыты. Я наскоро отобрал у заведующих отчеты и 27 июля мчался уже в Работки с тяжелыми опасениями на сердце. Моя семья жила в это время около Работок, и в нескольких десятках саженей стоял под горой холерный барак. А вокруг него реяли, как черные птицы, отголоски холерных толков...
   С тяжелым чувством оставлял я там свою семью и теперь летел, сломя голову, и думал о том, отчего голодные легенды поднимались и падали в бессилии перед фактом, как падает пыль, поднятая ветром над степью. А легенда о холере оделась плотью и кровью и промчалась таким ураганом над нашей родиной...
  

ПРИЛОЖЕНИЕ

  

ИЗ ЖУРНАЛА СОБРАНИЯ

НИЖЕГОРОДСКОЙ ГУБЕРНСКОЙ ПРОДОВОЛЬСТВЕННОЙ КОМИССИИ

27 МАЯ 1892 ГОДА

  

Особое мнение В. Короленко

  
   "К проекту ответа (на запрос мин. внутр. дел), выработанному Подкомиссией, я имею сделать несколько замечаний, касающихся самых начал, на которых строится продовольственное дело, так как мне кажется, что критике должны подлежать ныне не только подробности, но прежде всего самые принципы, из которых эти подробности истекают. Никто уже, кажется, не оспаривает положения, что нынешнее бедствие является результатом не одних стихийных случайностей последнего года. Случайности эти встретились с условиями хозяйства, глубоко подорванного целым рядом предшествующих лет, и оно не нашло в себе силы для стойкого сопротивления. А если это так, то ясно также, что рациональная система, направленная на борьбу с этим явлением, не может ограничиться мерами, рассчитанными на новое такое же бедствие, принимаемыми тогда, когда оно уже разразится. Необходимо прежде всего предупреждать возможность в будущем такой же катастрофы. Необходимо устранить условия, которые истощали и обессиливали земледельческое хозяйство страны, необходимо помогать крестьянскому хозяйству постоянно, чтобы не быть вынужденными делать все это сразу и спешно, как это пришлось ныне. Не дай бог встретить еще в будущем такие годы, а это непременно должно случиться, если прежние условия останутся в силе, и не дай бог,
   чтобы нам пришлось бороться теми же средствами, потому что это значило бы, что мы ничему не научились.
   Мы слышали нередко в течение последних месяцев, что помощь, оказываемая ныне населению, производит деморализующее влияние. Может быть, это и неожиданно, но из всего, что мне пришлось видеть и продумать за это время, я тоже вынес это прискорбное убеждение. Но не потому помощь оказывала такое влияние, что располагала к беспечности, лени и пьянству, как это утверждают многие. Эти соображения кажутся мне совершенно неосновательными: в народе привычка к труду создавалась веками и, конечно, не могла исчезнуть в одну зиму. Я имею в виду другую сторону дела. Нас не унижает только то, что мы получаем по праву. Не унижает плата за труд, не унижает кредит, истекающий из кредитоспособности берущего, или страховая премия, выдаваемая в случае несчастия.
   Имело ли наше крестьянство, постигнутое неурожаем, право на помощь? - Несомненно. Государственная необходимость и государственная польза требовали поддержки населению, несущему главную массу повинностей и тягот. Но действительно ли на практике нынешнего года пособие выдавалось русскому крестьянину так, как выдается оно человеку, имеющему право на то, чего он просит, как выдается банковская ссуда кредитоспособному заемщику или страховая премия давнему плательщику? Несомненно - нет! Достаточно вникнуть в смысл так называемой "проверки списков на местах", явления, получившего как бы право гражданства и составляющего почти логическую необходимость при нынешней постановке дела, достаточно вдуматься в значение этих обысков в амбарах, избах, подпольях и даже в печках, чтобы понять истинный характер этой ссуды. Крестьянин рассматривался не как полноправный хозяин, приходящий, чтобы заключить известную, хотя бы и льготную кредитную сделку, или страхователь, давно оплативший свою премию, а как попрошайка, который прежде всего подлежит подозрению в утайке имущества с целью вымогательства. С момента просьбы, а часто и ранее ее всякий крестьянин оказывался в положении подозреваемого и обыскиваемого, а то, чем он законно владеет, обращалось в поличное, сообразно взгляду ближайшего начальства на "необходимое" и "излишнее" имущество. Несомненно, что отношения, возникающие на этой почве, недостойны ни русского крестьянства, основного зерна нашего народа, которое только клевета может обвинять в огульной порочности, ни представителей власти. Несомненно, что такая постановка глубоко симпатичного и необходимого дела помощи деморализует тех и других, создавая самые нежелательные взаимные чувства.
   А между тем, нельзя отрицать также многочисленных фактов утайки и неправильных показаний об имуществе. Происходят они не от порочности и лживости русского народа, а от неправильной постановки дела. Кому прежде всего выдается ссуда? - Тому, кто докажет, что он совершенно разорен, то есть вполне некредитоспособен. А с кого брали всегда и вперед будут взыскивать выданное за круговой порукой? - С более кредитоспособных, со среднего, еще не окончательно разорившегося хозяина. Совершенно понятно, что те, кто всегда платил, кто будет платить и впредь, считают себя вправе и брать прежде других. В этом есть внутренняя справедливость, и если для ее осуществления приходится дать неправильную отметку о наличном (скудном, во всяком случае) имуществе, то ложь считается лишь формальной, что легко встретить во всех, даже наиболее развитых классах общества (вспомним хотя бы оценки городских и иных имуществ, подлежащих сборам).
   Что же нужно, чтобы устранить этот глубоко прискорбный характер явления в будущем? Прежде всего: ясное и точное разграничение помощи государственно- и земско-хозяйственной, поддерживающей плательщика, и филантропической (хотя бы тоже с помощью государства), оказываемой нищему. Последнему нужна даровая милостыня, первому - рациональный кредит и страховая премия, которые бы осуществляли и укрепляли его кредитоспособность. Отсюда мое первое положение, что в основание для организации продовольственного дела должны лечь: начало широкого земледельческого кредита и принцип страхования в той или другой форме. Под кредитом же, в широком смысле, я разумею и те производительные затраты государства на улучшение крестьянского хозяйства, которые подлежат возврату косвенному в виде подъема платежных сил населения. Все это, конечно, не легко, но и положение нашего отечества тоже трудное, и было бы прискорбной ошибкой думать, что мы выйдем из него без напряженных усилий. Нужно искать не того пути, который легче, а того, который действительно ведет к цели.
   Второй вопрос, подлежащий принципиальному решению, состоит в том, кто должен вести продовольственное дело в случае бедствия, подобного нынешнему. Согласно обсуждаемому проекту - в обычное время продовольственное хозяйство остается в руках земства. Иначе, конечно, и быть не может, так как иначе не было бы и самого земства, которое, как известно, преобразовано, но не упразднено. Но в случаях "обострения продовольственных обстоятельств",- проект изъемлет дело из рук обычных хозяев и передает в особое смешанное учреждение, состоящее под председательством губернатора. Прежде всего я нахожу не совсем ясным выражение "обострение продовольственных обстоятельств", определяющее момент этого изъятия. Если мы признали, что бедствие, подобное нынешнему, есть результат взаимодействия стихийных случайностей и органического расстройства,- то очевидно также, что характер явления прежде всего - постепенное возрастание. И действительно, голод подкрадывался к нам годами, и уже прошлой весной 1891 года губерния дала кое-где картины бедствия более острого, чем нынешнее, смягченное правительственной помощью. Но в таком случае,- как же уловить момент изъятия продовольственного дела из одних рук и передачи его в другие? Голод в одной волости, в двух, трех, в уезде, в двух уездах, в губернии... Достаточно ли этого для отнятия продовольственного дела из рук земства? С одной стороны, сплошного голода во всей губернии не было даже и ныне, с другой - для существа дела, для его губернской организации почти безразлично, есть такое же обострение в соседних губерниях или нет. Это вопросы, касающиеся государственного казначейства, для данной же губернии достаточно того, что она поражена неурожаем, независимо от других. Итак, если земство ведет дело продовольствия, когда неурожай постигает его губернию, то дело, очевидно, не должно меняться от того, что и в других губерниях земства вынуждены делать то же. Изменятся подробности, сущность дела останется та же.
   Между тем, проект предполагает, повидимому, какой-то резкий поворотный пункт, вроде формального объявления войны, с которого начинается мобилизация военных сил страны. В действительности такого пункта быть не должно, если только дело будет поставлено правильно. Если уже брать это сравнение,- неурожая с войной, то из примера военно-продовольственного учреждения, интендантства, мы не должны упускать одну очень существенную черту: интендантство есть учреждение, продовольствующее армию в мирное, обычное время. Единственное, сколько мне известно, изменение по существу в его организации с началом военных действий состоит в выделении полевого интендантства. Но и это изменение вызвано таким условием, какого нет в нашем случае: армия передвигается, губерния же остается на месте. Итак, оставляя в стороне вопросы о достоинствах или недостатках интендантства по существу, мы должны взять из него основной и, несомненно, правильный принцип: то самое учреждение, которое ведет обычное продовольственное дело в губернии, должно вести его и в случае "обострения затруднений". Ломка и перемены ввиду надвигающейся грозы могут повлечь только потрясения, замедление и ошибки. Учреждение должно лишь быть настолько эластично, чтобы могло расширять сферу своих действий по требованию обстоятельств. А для этого земские учреждения имеют законное средство в усилении состава управ на время неурожая. Затем гласность, составляющая в земстве укоренившуюся традицию, и живая связь с населением, с обществом, которое, как это видно из нынешнего опыта, должно быть непременно привлекаемо к делу распределения помощи, являются важными добавочными соображениями в пользу защищаемого мною мнения.
   Оба высказанные нами принципа связываются в одно целое следующим образом: земство, как орган государственно-хозяйственной жизни, должно взять на себя проведение широких мер сельскохозяйственной помощи, в виде кредита страхового и сельскохозяйственных улучшений. Эта работа, трудная, но необходимая, составляющая жизненный узел нашего благосостояния, должна вестись и в нормальное время. Неурожаи, хотя бы частичные,- есть всегда, нужда в помощи никогда не прекращается. Нужно только не запускать, а расширять эту работу. Необходимо определить и подымать постепенно кредитоспособность русского крестьянина. Раз это будет сделано заранее,- нет надобности в экстренных мерах, в обысках и проверке списков. Земская статистика дает общую картину урожая и недорода, учреждения, которые еще должны быть созданы,- имеют наготове необходимый материал для кредита. Общее же руководительство должно находиться в привычных руках, и работа только усиливается с неурожаем или, вернее, только меняет формы... Администрации же должно принадлежать широкое право контроля. Это отделение власти исполнительной в деле продовольствия и власти контролирующей я считаю необходимейшей гарантией успеха дела, гарантией, которая совершенно исчезает с соединением обеих функций в одном, хотя бы и смешанном учреждении.
   Позволю себе закончить повторением. Это только общие принципы. Я не обольщаю себя относительно трудностей их выполнения. С делом этим связана, несомненно, необходимость упорной работы в самых разнообразных отраслях нашей жизни. Несомненно, однако, и то, что из трудных положений, вроде настоящего, и не может быть легкого выхода.
  
   1893-1907
  

ПРИМЕЧАНИЯ

  
   Очерки "В голодный год" находятся в непосредственной связи с работой по оказанию помощи голодающим крестьянам, которую Короленко вел в 1892 году в деревнях Лукояновского уезда Нижегородской губернии. "Наблюдения, размышления и заметки" из записей дневника писателя перешли на столбцы газеты "Русские ведомости" (ряд номеров за 1892 и 1893 гг.), затем на страницы журнала "Русское богатство" (NoNo 2, 3, 5 и 7 за 1893 год) и в конце 1893 года вышли отдельной книгой. Историю написания и появления в печати "Голодного года" писатель рассказывает в соуснике очерков "Земли! земли!" ("Голос минувшего", 1922 г., кн. 1) в главе "К истории одной книги": "...Я решил побывать на местах, присмотреться к бедствию и написать ряд статей о голоде. Приступая к этим очеркам "Голодного года", я имел в виду не только привлекать пожертвования в пользу голодающих, но еще поставить перед обществом, а может быть и перед правительством, потрясающую картину земельной неурядицы и нищеты земледельческого населения на лучших землях. Печать оставалась единственным скромным средством общественного воздействия... Задача при наших порядках была нелегкая.
   Мне нужно было провести эти очерки через цензурные затруднения. Сначала они печатались в "Русских ведомостях" с некоторыми невольными выкидками. Потом ежемесячный журнал "Русское богатство" решил перепечатать их из газеты, чтобы дать их в более цельном, менее разбросанном и значительно дополненном виде. Журнал был подцензурный, но цензура мягче относилась к перепечаткам, особенно из московских изданий. Воспользовавшись этим, я стал в первоначальный текст "Русских ведомостей" вставлять дополнения, которые цензор пропускал подряд, не замечая, что это позднейшие вставки. Наконец, то, что окончательно задерживалось петербургской цензурой,- я проводил в других журналах, некоторые главы прошли в "Русской мысли"...
   Вот к каким хитростям приходилось прибегать русскому писателю, который тридцать лет спустя после освобождения крестьян хотел в самой скромной форме говорить в печати о невозможном положении земледельческого народа. В своих очерках я описывал лишь то, что видел... У меня была надежда, что, когда мне удастся огласить все это, когда я громко на всю Россию расскажу об этих дубровцах, пралевцах и петровцах, о том, как они стали "нежителями", как "дурная боль" уничтожает целые деревни, как в самом Лукоянове маленькая девочка просит у матери "зарыть ее живую в земельку", то, быть может, мои статьи смогут оказать хоть некоторое влияние на судьбу этих Дубровок, поставив ребром вопрос о необходимости земельной реформы, хотя бы вначале самой скромной.
   Русский писатель - большой оптимист, а я тоже русский и писатель. Если мне удастся,- думал я,- обратить внимание хотя бы на эти пределы народного бедствия, на этих "нежителей", если удастся показать, как они остаются до сих пор в прежней крепостной зависимости и к какому справедливому озлоблению это подает повод, то, быть может, начнется некоторое движение в стоячей воде и наконец приступят хоть к этому маленькому уголку реформы... Об ней заговорит литература, ученые общества... Лиха беда начать. В этом деле все так связано одно с другим, что стоит нарушить этот запрет, эту печать невольного молчания, тяготеющего над вопросами земли,- и необходимость серьезной земельной реформы выступит сразу во всем объеме...
   В июле месяце 1893 года я напечатал в "Русском богатстве" последние заключительные главы "Голодного года", и мы решили издать его отдельной книгой. Книга была набрана. Но вдруг над нею нависла цензурная гроза...
   В Воронеже был вице-губернатором некто Позняк. Покойный писатель Эртель писал мне, что этот вице-губернатор, присутствуя на вечере в пользу голодающих, на котором читались выдержки из моего "Голодного года",- пришел в ужас и с трудом поверил, что все это напечатано в легальной газете. И случилось так, что этот же Позняк был вскоре назначен членом главного управления по делам печати. Одним из первых его дел по вступлении в новую должность была большая докладная записка, составлявшая донос одновременно на меня и на цензурное ведомство, допустившее печатание моих очерков.
   ...Теперь цензор Позняк выступал не с гласными возражениями, а с келейным бюрократическим доносом. "Итак "черный передел",- говорил он в своей записке, обобщая по-своему мои призывы к пересмотру наших земельных порядков.- Вот до чего договорился г-н Короленко, откровенно братаясь на страницах подцензурного журнала о единомыслии с органами подпольной прессы..."
   Легко представить себе тревогу, какая водворилась в цензурном ведомстве. Ведь это оно, начиная с цензора Елагина и кончая цензурным комитетом и главным управлением,- допускало в течение многих месяцев проповедь "черного передела", тогда как, по словам Позняка, подобные идеи не могут быть терпимы даже и в бесцензурных органах печати, как "опасные для общественного спокойствия" и "порождающие несбыточные надежды в малограмотных слоях общества"...
   Но... давно уже сказано, что Россия только и жива чиновничьей непоследовательностью. Бывают порой счастливые случайности, и одна из них оказалась в пользу моей книги. В то время в недрах самодержавного строя были еще живы деятели первой либеральной половины царствования Александра II. Они уже были не ко двору, но самодержавие благодушно предоставляло им нечто вроде почетной опалы...
   Один из таких обломков был некто Деспот-Зенович, поляк, бывший сибирский губернатор, известный своей честностью и независимостью. Теперь он состоял "членом совета министра внутренних дел" и живо интересовался литературой и общественными вопросами. Между прочим он следил за моими очерками и ждал выхода книги.
   Узнав о записке Позняка, он поднял маленькую бурю в высших чиновничьих кругах. Он был человек настойчивый и пользовался большим уважением в своей среде. Ему удалось заинтересовать даже
   Победоносцева и Плеве. Первому он указал на мой теплый отзыв об одном действительно интересном священнике. Второй,- тогда еще не министр фактически, но уже министр в возможности,- слегка либеральничал и был в естественной оппозиции к фактическому министру внутренних дел Дурново...
   Я говорю не о знаменитом Петре Николаевиче Дурново, тогда еще директоре департамента полиции, а о другом Дурново, Иване Николаевиче, бывшем черниговском предводителе дворянства и ека-теринославском губернаторе. С миросозерцанием уездного предводителя, некоторым внешним лоском, достаточным для придворного представительства, но необыкновенно невежественный и легкомысленный,- он едва ли прочел в своей жизни хоть одну русскую книгу. И это-то, быть может, спасло мой "Голодный год"! Когда Деспот-Зенович пристал к нему,- он обещал прочесть, но исполнить это обещание было выше его сил. Несколько раз он отговаривался недосугом и, наконец, чтобы отделаться, сказал:
   - Да, да, прочел... Совершенно с вами согласен...
   - Значит, книга будет пропущена?
   - Да, да... Я им скажу...
   - Конечно, книгу вашу он не прочел,- говорил мне впоследствии Деспот-Зенович.- И бог знает еще, что вышло бы, если бы прочел...
   Разумеется, взгляды Позняка были ему гораздо ближе, чем взгляды писателя Короленко, но... Как бы то ни было, книга была спасена, и даже цензурное ведомство вздохнуло с облегчением".
   В начале ноября 1893 года книга "В голодный год" вышла в свет. В связи с этим Короленко записал 7 ноября в дневнике: "Я и доволен и не доволен. Доволен потому, что она чуть не погибла, висела на волоске,- и все-таки вышла и все-таки хоть что-нибудь в ней сказано из того, что у нас погибает в цензуре. Но мне грустно видеть, как она неполна и бледна". Накануне Короленко писал А. И. Иванчину-Писареву, заведывавшему издательством журнала "Русское богатство", о максимальных скидках книгопродавцам, о том, что ни одной своей книжки ему не хотелось распространить быстрее. "Пусть расходится бедное мое детище, унылое, серое и невзрачное, пока его еще не гонят и позволяют показываться в люди".
   Книга "В голодный год" выдержала семь отдельных изданий и была напечатана в полном собрании сочинений Короленко, изд. А. Ф. Маркса, 1914 г. Изменение цензурных условий после 1905 года дало писателю возможность в шестое издание книги в 1907 году внести значительные дополнения и изменения. К книге было приложено также "Особое мнение В. Короленко", изложенное им в
   Нижегородской продовольственной комиссии 27 мая 1892 года. Последующие издания почти не отличались от шестого. В настоящем томе "В голодный год" печатается по последней авторской редакции.
   Стр. 106. ...в письмах (покойного ныне) Фета.- Речь идет о поэте Фете (Шеншине) Афанасии Афанасьевиче (1820-1892), бывшем по своим политическим взглядам крайним консерватором.
   Стр. 107. Анненский Н. Ф.- см. в восьмом томе настоящего собрания сочинений статью Короленко "Третий элемент" и примечания к ней.
   Стр. 109. ...известный генерал H. M. Баранов, моряк, "герой Весты".- Баранов Николай Михайлович (1837-1908) - генерал-лейтенант, бывший моряк, участник русско-турецкой войны, затем петербургский градоначальник, губернатор виленский, архангельский и с 1883 по 1897 год - нижегородский (см. в восьмом томе настоящего собрания сочинений статью "Третий элемент"). Относительно "Весты" см. в шестом томе настоящего собрания сочинений примечание к стр. 186.
   Стр. 142. Котерия (франц. coterie - кружок) - сплоченная группа лиц, преследующих какие-либо узкогрупповые своекорыстные цели.
   Стр. 149. ...яркая фигура Колупаева или Дерунова - персонажи из "Пошехонских рассказов" Салтыкова-Щедрина.
   Стр. 159. Мымрецов - персонаж из очерка Г. И. Успенского "Будка".
   Стр. 163. Все это уже известно... из брошюры Л. Н. Толстого.- Имеется в виду статья Л. Н. Толстого "О средствах помощи населению, пострадавшему от неурожая". Статья была помещена в сборнике "Помощь голодающим", выпущенном 10 декабря 1891 года газетой "Русские ведомости"; через несколько дней она вышла отдельной брошюрой (см. Полное собрание сочинений Л. Н. Толстого, т. 29, Гослитиздат, 1954).
   Стр. 164. Авсеенко в одном из своих романов сравнивал нашу русскую жизнь с гороховым киселем.- Авсеенко Василий Григорьевич (1842-1913) - сотрудник "Русского вестника", а затем издатель "С.-Петербургских ведомостей", автор романов преимущественно из жизни великосветского чиновничьего общества.
   Стр. 223. ...он слывет настоящим Лекоком.- Лекок - сыщик, герой "уголовного" романа "Г-н Лекок" французского писателя Эмиля Габорио (1835-1873).
   Стр. 231. В докладе благотворительному комитету, в свое время напечатанном в газетах.- Статья Короленко "Поездка в Лукояновский уезд Нижегородской губернии (Доклад Нижегородскому благотворительному комитету)" была напечатана в газете "Русские ведомости", 1892 г., NoNo 93 и 97 (4 и 10 апреля).
   Стр. 286. Мастерская картина, набросанная Л. Н. Толстым в его известной брошюре "Как помочь голодающему населению" - См. примечание к стр. 163.
  

Другие авторы
  • Чешихин Всеволод Евграфович
  • Ишимова Александра Осиповна
  • Керн Анна Петровна
  • Шумахер Петр Васильевич
  • Долгорукая Наталия Борисовна
  • Журавская Зинаида Николаевна
  • Бутягина Варвара Александровна
  • Поспелов Федор Тимофеевич
  • Глаголев Андрей Гаврилович
  • Оськин Дмитрий Прокофьевич
  • Другие произведения
  • Айзман Давид Яковлевич - Айзман Д. Я.: биографическая справка
  • Бухарова Зоя Дмитриевна - В холодный, скучный мрак моей печальной ночи...
  • Страхов Николай Николаевич - Вечерние огни. Собрание неизданных стихотворений А. Фета. Москва, 1883
  • Бунин Иван Алексеевич - Три рубля
  • Вяземский Петр Андреевич - Стихотворения
  • Герцен Александр Иванович - Вместо предисловия или объяснения к сборнику
  • Вяземский Петр Андреевич - (О переводе)
  • По Эдгар Аллан - Красная смерть
  • Быков Петр Васильевич - Н. А. Александров
  • Кони Анатолий Федорович - А.С. Пушкин
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
    Просмотров: 355 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа