Главная » Книги

Грибоедов Александр Сергеевич - А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников

Грибоедов Александр Сергеевич - А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

  
  А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников --------------------------------------
  Серия литературных мемуаров
  Под общей редакцией: В. Э. Вацуро (редактор тома), Н. К. Гея, С. А. Макашина, А. С. Мясникова, В. Н. Орлова
  М., "Художественная литература", 1980
  OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru --------------------------------------
  
  
  
  
  СОДЕРЖАНИЕ
  С. А. Фомичев. Личность Грибоедова
  
   А. С. ГРИБОЕДОВ В ВОСПОМИНАНИЯХ СОВРЕМЕННИКОВ
  С. И. Бегичев. Записка об А. С. Грибоедове
  В. И. Лыкошин. Из "Записок"
  А. И. Колечицкая. Из "Моих записок"
  Н. Н. Муравьев-Карский. Из "Записок"
  П. А. Вяземский. Дела иль пустяки давно минувших лет
  Письма из Петербурга. 1828 г.
  Е. П. Соковнина. Воспоминания о Д. Н. Бегичеве
  А. А. Бестужев. Знакомство мое с А. С. Грибоедовым
  П. А. Каратыгин. Мое знакомство с Александром Сергеевичем Грибоедовым
  A. Н. Муравьев. Из "Моих воспоминаний"
  Н. В. Шимановский. Арест Грибоедова
  П. М. Сахно-Устимович. Из "Описания чеченского похода. 1826"
  Э. В. Бриммер. <О Грибоедове>
  И. Л. Липранди. Из "Дневных записок"
  Д. И. Завалишин. Воспоминания о Грибоедове
  Д. В. Давидов. Из "Записок во время поездки в 1826 году из Москвы в Грузию"
  Из "Записок, в России цензурой не пропущенных"
  В. А. Андреев. Из "Воспоминаний из кавказской старины"
  К. А. Полевой. Из статьи "О жизни и сочинениях А. С. Грибоедова"
  П. А. Бестужев. Из "Памятных записок"
  К. Ф. Аделунг. <Письма к отцу. 1828 г.>
  Д. Ф. Харламова. Еще несколько слов о Грибоедове
  Г. А. Рассказ Амбарнума
  К. К. Боде. Смерть Грибоедова
  Д. А. Смирнов. Рассказы об А. С. Грибоедове, записанные со слов его друзей
  В. К. Кюхельбекер. Из "Дневника"
  А. С. Пушкин. Из "Путешествия в Арзрум во время похода 1829 года"
  
  
  
  
  ПРИЛОЖЕНИЕ
  Послужной список А. С. Грибоедова за 1829 год
  В. Шереметевский <О В. В. Шереметеве>
  Следственное дело А. С. Грибоедова
  Из донесений М. Я. фон Фока
  И. С. Мальцов. Из донесений
  Реляция происшествий, предварявших и сопровождавших убиение членов последнего российского посольства в Персии
  Комментарии
  Именной указатель
  
  
  
  ЛИЧНОСТЬ ГРИБОЕДОВА
  Все, что мы знаем о человеке отдаленной эпохи, мы черпаем, казалось бы, только из трех источников: из собственных его дневников и писем, из официальных документов и из воспоминаний его современников. Каждый из этих источников имеет свои достоинства и недостатки. Откровенная, искренняя самохарактеристика может граничить с самообманом. Точность документа тоже бывает призрачной. Воспоминания же современников крайне противоречивы. Здесь нужно принимать во внимание и вполне понятные ошибки памяти (обычно воспоминания пишутся на склоне лет), и беллетризацию действительных событий, и намеренное искажение истины в силу разных причин (цензурных, пристрастных, деликатных и т. п.), и поспешность суждений случайных знакомых, вольно Или невольно преувеличивающих степень близости к знаменитому современнику.
  Впрочем, субъективность восприятия - недостаток относительный. Вступающие подчас в резкое противоречие свидетельства различных людей о своем современнике в своей совокупности сохраняют живой его облик, изменчивый, неоднозначный, полнокровный. Но и самые достоверные мемуары - тем не менее всего лишь "слова, слова, слова". В памяти же последующих поколений человек остается прежде всего своим делом, и к нему, в конечном счете, примеривается все остальное. Позднейшие догадки и домыслы соперничают с фактами - тем более успешно, если по каким-то причинам вспоминания о выдающемся деятеле (да и официальные свидетельства о нем) долгое время находятся под спудом. Тогда недостаток информации компенсируется воображением: в восприятии следующих поколений закрепляется легенда о загадочной личности.
  Так случилось с Грибоедовым.
  
  
  
  
   1
  "Написать его биографию было бы делом его друзей; но замечательные люди исчезают у нас, не оставляя по себе следов", - с горечью заметил в 1835 году о Грибоедове Пушкин. Поэт знал, конечно, что биография Грибоедова пять лет назад была уже опубликована. Принадлежала она перу Ф. В. Булгарина, поспешившему объявить себя самым преданным другом покойного. Современниками эта претенциозная попытка была справедливо оценена как величайшая бестактность.
  
  
   Ты целый свет уверить хочешь,
  
  
   Что был ты с Чацким всех дружней.
  
  
   Ах ты бесстыдник, ах злодей!
  
  
   Ты и живых бранишь людей,
  
  
   Да и покойников порочишь, - писал Вяземский {О взаимоотношениях Грибоедова с Булгариным см. на с. 394-398 наст. изд.}.
  Призыв Пушкина остался безответным, и не стоит строго винить друзей драматурга в том, что они не выполнили своего долга. Когда спустя четверть века после гибели Грибоедова самый близкий ему человек, Степан Никитич Бегичев, предпринял попытку рассказать о друге, он заполнил воспоминаниями лишь тонкую тетрадочку и так и не решился отдать ее в печать. Вчитываясь в его записку, мы сейчас понимаем, почему во многих случаях мемуарист вынужден переходить на невнятную скороговорку, многое утаивать.
  Вспоминая петербургские годы Грибоедова (1815-1818), Бегичев замечает: "С его неистощимой веселостью и остротой, везде, когда он попадал в круг молодых друзей, был он их душой", - и далее переходит к повествованию о театральных знакомствах Грибоедова. Но ведь круг петербургских друзей молодого драматурга был неизмеримо шире - и прежде всего это были молодые вольнолюбцы И. Д. Якушкин, П. Я. Чаадаев, С. П. Трубецкой, И. Д. Щербатов, Я. Н. Толстой {Активный деятель ранних декабристских организаций Я. Н. Толстой в 1835 г. писал о Грибоедове как об одном из "ближайших друзей своих" {ЛН, 47-48, с. 104).}, П. А. Муханов и многие другие. О них в воспоминаниях Бегичева нет ни слова, как нет ни слова и о том, что сам Бегичев в эти годы вступил в Тайное общество.
  "Не имею довольно слов объяснить, до чего приятны были для меня частые (а особливо по вечерам) беседы наши вдвоем", - свидетельствует Бегичев и ограничивает темы этих бесед литературными замыслами и персидскими впечатлениями друга. Но ведь были и иные темы! "Вспомни наш разговор в Екатерининском, - напишет в конце 1826 года Бегичеву Грибоедов. - Теперь выкинь себе все это из головы. Читай Плутарха, и будь доволен тем, что было в древности. Ныне эти характеры более не повторятся".
  "На возвратном пути из Петербурга 1825 года Грибоедов... проехал в Грузию через Крым, который желал видеть. А в начале 1826 года отправлен он был генералом Ермоловым по делам службы в Петербург", - говорит Бегичев, помня, конечно, что в Грузию Грибоедов отправился прежде всего через Киев, куда специально для встречи с ним собрались руководители Южного тайного общества. "По делам" же "службы" - глухой намек на арест Грибоедова, препровожденного с фельдъегерем в Петербург, и на его более чем стодневное заключение.
  О гибели Грибоедова Бегичев только обмолвился: "всем известна его трагическая кончина", и четверть века спустя эта тема была запретной для печати. Официальная точка зрения на катастрофу в Тегеране была установлена задолго до того, как были получены сколько-нибудь подробные о ней сведения. В отношении министра иностранных дел от 16 марта 1829 года к командующему Кавказским корпусом указывалось: "При сем горестном событии _его величеству отрадна была бы уверенность_, что шах персидский и наследник престола чужды гнусному и бесчеловечному умыслу и что сие происшествие должно приписать опрометчивым порывам усердия покойного Грибоедова, не соображавшего поведение свое с грубыми обычаями и понятиями черни тегеранской..." {Журн. "Русская старина". СПб., 1872,  8, с. 194-195 (курсив наш. - С. Ф.).} Сомневаться в такой трактовке событий впоследствии не дозволялось.
  Многое могли бы припомнить о Грибоедове и другие его ближайшие друзья: Вильгельм Кюхельбекер, Александр Одоевский, Александр Бестужев - из них только последний попытался описать знакомство с Грибоедовым (записка эта появилась в печати в 1860 г.), но смог коснуться лишь нейтральных тем, и, не будь его показания в Следственном комитете: "С Грибоедовым, как с человеком свободомыслящим, я нередко мечтал о желании преобразования России", - мы были бы вынуждены оцепить их знакомство как чисто литературное.
  Конечно, знакомства Грибоедова не исчерпывались декабристским кругом. Среди товарищей его были писатели и артисты, композиторы и музыканты, профессора и путешественники, офицеры и генералы, чиновники и дипломаты, польские изгнанники и грузинские друзья... Многие из них нам хорошо известны; о других мы с трудом выискиваем сведения; о третьих только догадываемся. Кто, например, скрывался за инициалами П. Н., помеченными в путевом журнале драматурга 1819 года в списке его близких, которым он, по-видимому, собирался писать, - быть может, это инициалы той женщины, от любви к которой Грибоедов "чернее угля выгорел" (см. его письмо к Бегичеву от 4 января 1825 г.)?
  Грибоедов отнюдь не был замкнутым человеком, как это закрепилось в легенде: он тянулся к людям и люди тянулись к нему; вынесенная из гусарских лет привычка к непринужденному дружескому общению с окружающими позволяла ему легко заводить новые знакомства. И жизнь его складывалась так, что сферы его общения причудливо менялись: огромное, по-московскому чтимое родство и свойство в детстве, университетские приятели, сослуживцы-гусары в годы войны, потом кавалергарды, преображенцы, семеновцы в Петербурге, литераторы и театралы, чиновники Коллегии иностранных дел, кавказские и персидские приятели и недруги, новые московские и петербургские знакомства 1823-1825 годов, встречи в Киеве и в Крыму 1825 года, товарищи по гауптвахте Главного штаба 1826 года, и снова Кавказ, и снова Персия,
  Об этом необходимо вспомнить, чтобы оценить сравнительную бедность мемуарной литературы о Грибоедове. Менее десятка специальных мемуарных очерков, ему посвященных; почти столько же пространных и связных рассказов мы можем извлечь из записок и дневников его близких и дальних знакомых, в остальном же - множество мимолетных штрихов к характеристике Грибоедова, сохранившихся в воспоминаниях и письмах его современников. Дробность этого материала, проникавшего в печать в разных изданиях и в разные годы (в основном в конце XIX века), затрудняла целостное представление о реальном облике Грибоедова.
  Личность его представлялась загадочной и странной.
  
  
  
  
   2
  Странной казалась судьба Грибоедова уже ближайшим его потомкам. С одной стороны, автор полузапрещенной комедии, отчаянно смелой сатиры, известной более по спискам, нежели по печатным изданиям (напомним, что без цензурных изъятий это произведение в России было опубликовано лишь в 1862 году). С другой - опытный дипломат, в несколько лет сделавший блестящую карьеру, оборванную трагической гибелью. "Грибоедов Александр Сергеевич мало известен, - век спустя писал Н. Я. Берковский. - Грибоедов построил "Горе от ума". Еще популярна тегеранская смерть Грибоедова и, кажется, надпись, сделанная женой на памятнике" {Н. Я. Берковский. Текущая литература. М., 1930, с. 184.}. По законам легенды два эти события (создание "Горя от ума" и гибель автора) подавляют, как будто засвечивают все остальное, накладываются одно на другое. Остается единственное - горе от ума. Сначала вольнолюбивые идеалы юности, дружба с декабристами, творчество - потом трезвый расчет, чины и награды, дружба с Булгариным, творческое бесплодие... Перевел - 14 декабря 1825 года, Следственный комитет и "очистительный аттестат".
  Такова схема, которая нередко определяла беглые замечания и пространные суждения о Грибоедове. Убогая схема! Ибо в нее не вписывается главное дело жизни Грибоедова - его бессмертная комедия.
  "Горе от ума"... - изумлялся А. Блок, - я думаю, - гениальнейшая русская драма; но как поразительно случайна она! И родилась она в какой-то сказочной обстановке: среди грибоедовских пьесок, совсем незначительных; в мозгу петербургского чиновника с лермонтовской желчью и злостью в душе и с лицом неподвижным, в котором "жизни нет" {А. Блок. Собр. соч. в 8-ми томах, т. 5. М.-Л., 1962, С 168.}.
  Цитирует здесь Блок стихотворение Баратынского "Надпись", которое считалось посвященным Грибоедову и которое - как это давно неопровержимо установлено - не имеет к нему никакого отношения. Но до сих пор, открывая популярный роман Ю. Тынянова "Смерть Вазир-Мухтара", мы вслед за заглавием читаем эпиграф:
  
  
   Взгляни на лик холодный сей,
  
  
  
  Взгляни: в нем жизни нет;
  
  
   Но как на нем былых страстей
  
  
  
  Еще заметен след!
  
  
   Так ярый ток, оледенев,
  
  
  
  Над бездною висит,
  
  
   Утратив прежний грозный рев,
  
  
  
  Храня движенья вид.
  И возникает в памяти позднейший, написанный в 1873 году портрет Грибоедова кисти Крамского. Высокий, гладкий лоб спокойного мыслителя, черные густые брови, оттеняющие мраморную бледность лица, взгляд сквозь очки, прикованный к чему-то стороннему, тонкие губы, язвительно сжатые в полуусмешке... Холодный лик...
  Проверим это впечатление свидетельствами современников.
  "Грибоедов был хорошего роста, довольно интересной наружности, брюнет с живым румянцем и выразительной физиономией, С твердой речью" (В. Андреев).
  "Кровь сердца всегда играла на его лице" (А. Бестужев).
  
  
  
  
  ...ты ясен был...
  
  
   Твои светлее были очи,
  
  
   Чем среди смехов и забав,
  
  
   В чертогах суеты и шума,
  
  
   Где свой покров нередко дума
  
  
   Бросала на чело твое, -
  
  
   Где ты прикрыть желал ее
  
  
   Улыбкой, шуткой, разговором...
  
  
  
  
  
  (В. Кюхельбекер)
  Не было, оказывается, холодного лика у Грибоедова!
  
  
  
  
   3
  Замечательное единодушие мы встречаем у мемуаристов в определении главного качества личности Грибоедова.
  "Это один из самых умных людей в России", - заметил о нем Пушкин, и редкий человек, знавший драматурга, не повторил того же. А это были разные люди, каждый со своим представлением об уме (вспомним рассуждения грибоедовской героини: "...что гений для иных, а для иных чума..."). Обаяние личности Грибоедова было неодолимо. Показательны отзывы о нем педанта и службиста (по-своему неглупого) Н. Н. Муравьева-Карского. "Человек весьма умный и начитанный, - брюзжит полковник при первом знакомстве с поэтом, - но он мне показался слишком занят собой". Чуть позже он через силу, явно нехотя, признает: "Человек сей очень умен и имеет большие познания". И наконец, не может уже подавить невольного восхищения: "Образование и ум его необыкновенны".
  Ум Грибоедова воспринимался в качестве абсолютной величины, чуждающейся ограничительных определений (таких, например, как "практический", "язвительный", "книжный" и т. п.). Это необходимо подчеркнуть хотя бы с той целью, чтобы не сводить разговор об уме Грибоедова к нередкому, к сожалению, в критической литературе суррогату: политическому скептицизму. Вспомним одного из первых биографов писателя, благонамеренного его почитателя Д. А. Смирнова, простодушно убежденного в том, что "Грибоедов, собственно, не принадлежал к заговору (декабристов)... уже потому не принадлежал, что не верил в счастливый успех его. "Сто человек прапорщиков, - часто говорил он, смеясь, - хотят изменить весь государственный быт России!" {"Беседы в Обществе любителей российской словесности при Московском университете", М., 1868, вып. 2, с. 20.}. От кого слышал биограф об этой фразе? Ближайшим друзьям драматурга запомнилось нечто противоположное. С. Бегичев вспоминал, как Грибоедов однажды сказал, "что ему давно входит в голову мысль явиться в Персию пророком и сделать там совершенное преобразование; я улыбнулся, - продолжает Бегичев, - и отвечал: "Бред поэта, любезный друг!" - "Ты смеешься, - сказал он, - но ты не имеешь понятия о восприимчивости и пламенном воображении азиатцев! Магомет успел, отчего же я не успею?" И тут заговорил он таким вдохновенным языком, что я начинал верить возможности осуществить эту мысль". Декабрист П. Бестужев писал, в сущности, о том же: "...Грибоедов - один из тех людей, на кого бестрепетно указал бы я, ежели б из урны жребия народов какое-нибудь благодетельное существо выдернуло билет, не увенчанный короною для начертания необходимых преобразований". "Способности человека государственного" в Грибоедове несомненны и для Пушкина.
  Но и эти "способности" не исчерпывали ни гения Грибоедова, ни высшей цели его жизни - жизни, исполненной крутыми поворотами судьбы.
  В юности Грибоедов избрал ученое поприще. Получив редкое по тем временам систематическое, глубокое и разностороннее образование, он готовился уже к испытаниям на звание доктора прав. Отечественная война 1812 года круто изменила жизненные планы. Сложившийся ученый стал корнетом гусарского полка.
  Сразу же после войны он вышел в отставку, чтобы отдаться давно уже осознанному призванию - поэзии. Пришлось, однако, считаться с прозой жизни: средства существования могла обеспечить только служба. "Что за жизнь!.. - посетует Грибоедов в 1819 году. - Да погибнет день, в который я облекся мундиром иностранной коллегии", "...кончится кампания, - мечтает он в 1827-м, - и я откланяюсь. В обыкновенные времена никуда не гожусь... Я рожден для другого поприща".
  До конца дней своих не сможет Грибоедов сбросить мундир и отдаться своему призванию. Не сможет он и равнодушно, механически "исполнять обязанности" - будет щедро отдавать ум, дарования, энергию не службе, нет, - а служению отечеству. После его смерти Н. Н. Муравьев найдет в себе силы, чтобы честно сказать: "...Грибоедов в Персии был совершенно на своем месте... он заменял нам там единым своим лицом двадцатитысячную армию... не найдется, может быть, в России человека, столь способного к занятию его места".
  Деятельный ум Грибоедова вызревал в жизненных испытаниях. "Вот еще одна нелепость, - записывает он в дневнике, - изучать свет в качестве простого зрителя. Тот, кто хочет только наблюдать, ничего не наблюдает, так как, будучи бесполезным в трудах и отяготительным в удовольствиях, он никуда не имеет доступа. Наблюдать деятельность других можно не иначе, как участвуя лично в делах..." Потому и дипломатическое поприще, столь блистательно им освоенное, было для него узким. Проект Российской Закавказской компании, явившийся итогом его изучения Востока, сложился в мыслях человека той эпохи, когда, по выражению Пестеля, "дух преобразования заставлял умы клокотать".
  Для обывателя проект этот представлялся одним из грибоедовских чудачеств. "Когда Грибоедов ездил в Петербург, увлеченный воображением и замыслами своими, - иронизирует Н. Муравьев, - он сделал проект о преобразовании всей Грузии, коей правление и все отрасли промышленности должны были принадлежать компании наподобие Восточной Индии. Сам главнокомандующий и войска должны были быть подчинены велениям комитета от сей компании, в коем Грибоедов сам себя назначал директором, а главнокомандующего членом; вместе с сим предоставил он себе право объявлять соседственным народам войну, строить крепости, двигать войска и все дипломатические сношения с соседними державами". Узкий честолюбец, Муравьев и подозревает в проекте прежде всего честолюбивые помыслы; профессиональный военный, он не способен оценить основную созидательную идею замысла возрождения полудикого края "для новой, неведомой ему жизни"; не война, а зиждительный труд увлекает воображение Грибоедова: "Никогда войско, временно укрощающее неприятеля или готовое только истребить его, не может так прочно обуздать и усмирить вражду, как народонаселение образованное и богатое, которое оттеснит до крайних пределов варварские племена или примером своим и обоюдностию выгод сольет их с собою в один состав, плотный и неразрывный. Таким образом, при расчистке лесов или водворения усадеб и хлебопашеств исчезают хищные звери..."
  Нет, не случайно педанту и рационалисту Муравьеву Грибоедов представлялся странным человеком. Ум Грибоедова был тоже по-своему очень практичным - но и крылатым, обгоняющим время, поистине свободным. И эта свобода определяла грибоедовский стиль повседневного поведения, чуждающегося строгих этикетных норм, манеру его речи, вдохновенной и захватывающей, его несветскую откровенность, его просветительское вольнодумство. Конечно, особенно с годами, Грибоедов умел "властвовать собою". Но прав ли Вяземский, писавший на склоне лет о Грибоедове: "Вообще, не был он вовсе, как полагают многие, человеком увлечения: он был более человеком обдумывания и расчета"? Вспомним, что сам мемуарист, рекомендуя драматурга А. И. Тургеневу, писал в 1824 году: "Познакомься с Грибоедовым: он с большими дарованиями и пылом", - а в 1828-м, - наблюдая за Грибоедовым и Пушкиным, с удовольствием отмечал: "В Грибоедове есть что-то дикое... в самолюбии: оно, при малейшем раздражении, становится на дыбы, но он умен, пламенен, с ним всегда весело. Пушкин тоже полудикий в самолюбии своем, и в разговорах, в спорах были у него сшибки задорные".
  "Человек обдумывания и расчета" - и "с пылом", "пламенен". Очевидно, так оно и было: и то, и другое. Раскованность поведения Грибоедова - при его уме - вовсе не была плодом простодушия. "Главными отличительными его свойствами были, сколько я мог заметить, - писал Кс. Полевой, - большая сила воли и независимость в суждениях и образе жизни... он не находил ничего невозможного для ума и воли..."
  Грибоедов был дипломатом и экономистом, историком и лингвистом, музыкантом и композитором. Но главным делом своей жизни он считал поэзию ("Поэзия!!! Люблю ее без памяти, страстно"); она воспринималась им как средство преобразования жизни - поэзия, находящая отклик в сердцах людей, воспламеняющая и (вдохновляющая их- Такая поэзия требовала от поэта глубоких и разнообразных знаний. "Талант, - по определению Грибоедова, - есть способность души принимать впечатления и живо изображать оные; предмет - природа, а посредник между талантом и предметом - наука". Такая поэзия должна быть мужественной и действенной.
  Вот эту сущность грибоедовских высших требований к себе и следует иметь в виду, оценивая его личность, внешнюю неожиданность некоторых его поступков, приступы отчаяния (всегда преодолеваемого, однако), - то противоборство "пылких страстей" и "могучих обстоятельств", которое наложило печать на всю судьбу Грибоедова.
  
  
  
  
   4
  Советские исследователи многое сделали для прояснения и личности, и судьбы Грибоедова, обнаружив несостоятельность ряда принципиальных суждений о нем, бытовавших в "веке минувшем" на правах самоочевидных будто бы истин. Важнейшие открытия их определены утверждением неслучайности, закономерности появления высшего достижения грибоедовского творчества - комедии "Горе от ума", органически связанной с национальной литературной традицией, с литературно-общественным движением первой четверти XIX века. Кровное идейное родство Грибоедова с революционными устремлениями декабристов, его близость к декабристским тайным обществам сейчас, особенно после исследований академика М. В. Нечкиной, тоже не вызывают сомнения. Как ни трактовать решение Следственного комитета, выдавшего драматургу "очистительный аттестат", - как результат заступничества влиятельных Яиц и собственной обдуманной тактики подсудимого, перехитрившего царских сатрапов, или как следствие необнаружения глубоко законспирированных связей петербургских заговорщиков с Кавказским корпусом - в любом случае мы вправе не доверять основательности этого аттестата. Один из самых ближайших друзей Грибоедова А. А. Жандр знал, что говорил, когда на вопрос о "действительной степени участия Грибоедова в заговоре 14 декабря" отвечал уверенно и определенно: "Да какая степень? Полная".
  Немало исследований посвящено и дипломатической деятельности Грибоедова, в том числе две книги, О. И. Поповой и С. В. Шостаковича, выявивших дипломатическое искусство Грибоедова и развеявших лживую легенду о нем как "неловком дипломате", якобы виновном в своей гибели.
  И все же в судьбе Грибоедова не все окончательно прояснено. Особенно это относится к последним годам его жизни, после поражения восстания декабристов, - то есть к тому периоду его биографии, который представляется наиболее документированным: если бы была издана "Летопись жизни Грибоедова", то едва ли не половину ее составили бы события 1826-1828 годов.
  Последний год жизни Грибоедова, как известно, послужил материалом романа Ю. Н. Тынянова "Смерть Вазир-Мухтара", где автор "Горя от ума" представлен жертвой вдруг - после 14 декабря 1825 года - "переломившегося времени".
  Роман Тынянова был закончен в 1927 году и с тех пор переиздан десятки раз. Блестящий романист создал прекрасное произведение, в котором главный герой столько же художественно убедителен, сколько и исторически недостоверен. В противоречии между образом и его реальным прототипом нет еще ничего исключительного - достаточно вспомнить Наполеона и Кутузова в романе Л. Толстого "Война и мир". И если концепция Тынянова до сих пор оказывает влияние на трактовку личности Грибоедова, то только потому, что научной биографии автора "Горя от ума" еще не создано.
  Последний период жизни писателя, насильственно оборванной, представляется итогом его судьбы, и это не может не отбрасывать свет на весь его облик. Как бы ни были высоки и прекрасны идеалы молодости, их жизнестойкость проверяется в зрелости, и жалким кажется человек, изменивший своим высоким убеждениям.
  С особым вниманием поэтому мы вчитываемся в мемуары, касающиеся последних лет жизни Грибоедова.
  
  
  
  
   5
  В 1826 году, после освобождения из-под ареста по делу декабристов, Грибоедов возвратился к месту службы на Кавказ в то время, когда по высочайшей воле была предрешена отставка генерала А. П. Ермолова. Командование Кавказским корпусом перешло к любимцу нового царя, И. Ф. Паскевичу. В ту пору когда из военной и гражданской администрации Кавказа выживались все ермоловские любимцы, Грибоедов, бывший в числе первых из них, не только уцелел, но и вскоре стал фигурой чрезвычайно влиятельной. "Представь себе, - писал А. Всеволожскому его брат, - что son factotum est (его, т. е. Паскевича, доверенное лицо. - С. Ф.) Грибоедов, что он скажет, то и свято... Подробно все знаю от Дениса Васильевича (Давыдова. - С. Ф.), который всякий день со мной" {С. В. Шостакович. Дипломатическая деятельность А. С. Грибоедова. М., 1900, с. 120.}.
  В "Записках Дениса Васильевича Давыдова, в России цензурой не пропущенных", изданных в Лондоне в 1863 году и хорошо известных с тех пор на родине, этому событию посвящено немало горьких слов: "...в Грибоедове, которого мы до того времени любили как острого, благородного и талантливого товарища, совершилась неимоверная перемена. Заглушив в своем сердце чувство признательности к своему благодетелю Ермолову, он, казалось, дал в Петербурге обет содействовать правительству к отысканию средств для обвинения сего достойного мужа, навлекшего на себя ненависть нового государя... в то же самое время Грибоедов, терзаемый, по-видимому, бесом честолюбия, изощрял ум и способности свои для того, чтобы более и более заслужить расположение Паскевича, который был ему двоюродным братом по жене".
  Таково обвинение, и если оно справедливо, то все остальное в жизни Грибоедова последних лет предстает в резко определенном свете: расчетливость, карьеризм, непорядочность, которым пожертвованы идеалы молодости...
  Но справедливо ли это обвинение? "Что Грибоедов был человек желчный, неуживчивый, - возражает Давыдову кавказец В. Андреев, - это правда, что он худо ладил с тогдашним строем жизни и относился к нему саркастически - в этом свидетельствует "Горе от ума"; но нет поводов сомневаться в благородстве и прямоте Грибоедова потому только, что он разошелся с Ермоловым или был ему неприязнен при падении, сделавшись близким человеком Паскевичу. Во-первых, он был с последним в родстве, пользовался полным его доверием и ему обязан последующей карьерой; тогда как у Ермолова Грибоедов составлял только роскошную обстановку его штаба, был умным и едким собеседником, что Ермолов любил... Грибоедов, чувствуя превосходство своего ума, не мог втайне не оскорбляться, что он составляет только штат Ермолова по дипломатической части, но не имеет от него серьезных поручений..."
  Оба мнения пристрастны, но на стороне первого - авторитет любимца русского общества, поэта-партизана Дениса Давыдова. Однако пусть второй мемуарист ничем не знаменит, это не позволяет с пренебрежением отмахнуться от его показаний. В конце концов авторитет создателя "Горя от ума" тоже многое значит. И все-таки для выяснения истины важно было бы свидетельство современника, знающего обстоятельства дела из первых рук, но не принимавшего в нем непосредственного участия.
  Есть такой свидетель - А. С. Пушкин. "Его рукописная комедия "Горе от ума" произвела неописанное действие, - скажет он, - и вдруг поставила его наряду с первыми нашими поэтами. Несколько времени потом совершенное знание того края, где начиналась война, открыло ему новое поприще; он назначен был посланником. Приехав в Грузию, женился он на той, которую любил... Не знаю ничего завиднее последних годов бурной его жизни. Самая смерть, постигшая его посреди смелого, неровного боя, не имела для Грибоедова ничего ужасного, ничего томительного. Она была мгновенна и прекрасна".
  Пушкин знал об обстоятельствах отставки Ермолова - прежде всего от него самого, как знал о тяжелых предчувствиях Грибоедова перед последним его отъездом на Восток - от самого Грибоедова. Но никакого ощущения ущербности грибоедовской судьбы нет в словах Пушкина. "Не знаю ничего завиднее последних годов бурной его жизни..." - мог ли поэт завидовать предателю?
  Должны быть приняты во внимание при анализе этой истории и собственные показания Грибоедова.
  В разных по времени отзывах Грибоедова о Ермолове нетрудно уловить, что восхищение в них сочетается с непременными оговорками, в которых то скрыто, то явно прорывается осуждение Ермолова, личности крайне противоречивой. М. С. Щепкин вспоминал, в частности: "Я сказал в глаза Алексею Петровичу, - говорил Грибоедов, - вот что: зная ваши правила, ваш образ мыслей, приходишь в недоумение, потому что не знаешь, как согласить их с вашими действиями; на деле вы совершенный деспот". - "Испытай прежде сам прелесть власти, - отвечал мне Ермолов, - а потом и осуждай" {"Ежегодник императорских театров", СПб., сезон 1907-1908, с. 190.}.
  Потому-то и роль Грибоедова при Ермолове была незначительной: с ним можно было быть совершенно откровенным, но направлять его действия никому бы не удалось. Паскевичем же можно было руководить. Перед Грибоедовым открывался простор деятельности поистине государственной при тех почти неограниченных полномочиях, которыми был наделен наместник Грузии. Грибоедов, как свидетельствуют современники, имел большое влияние и в период персидской кампании, и в гражданских делах по управлению Кавкавом. Деятельной натуре Грибоедова такое поприще предоставлялось впервые в жизни.
  Была, однако, как мы сейчас все более отчетливо понимаем, и еще одна" едва ли не самая важная причина, которая удерживала Грибоедова на Кавказе. Облегчение участи осужденных декабристов - вот то дело, которому он последовательно и умело служил последние годы, используя все возможные каналы: влияние на Паскевича; дружеские отношения со многими кавказскими военачальниками, от которых зависела судьба разжалованных декабристов; прямая помощь осужденным деньгами и словом участия, которое тоже многого стоило.
  Вполне понятно, что эта сторона деятельности Грибоедова выявляется с трудом. Но и то, что нам уже известно, позволяет говорить о Грибоедове как о самом, пожалуй, удачливом защитнике осужденных. Мы знаем, какое участие принимал Грибоедов в судьбе А... Одоевского. 3 декабря 1828 года драматург писал из Тавриза Паскевичу: "Теперь без дальних предисловий, просто бросаюсь к вам в ноги и, если бы с вами был вместе, сделал бы это и осыпал бы руки ваши слезами. Вспомните о ночи в Тюркменчае перед моим отъездом. Помогите, выручите несчастного Александра Одоевского... Может ли вам государь отказать в помиловании двоюродного брата вашей жены, когда двадцатилетний преступник уже довольно понес страданий за свою вину, вам близкий родственник, а вы первая вынче опора царя и отечества..." А. Одоевский из сибирской каторги был переведен на Кавказ после смерти Грибоедова, как и А. Бестужев, который писал в 1832 году из Дербента: "Тяжело мне было здесь сначала, и нравственно еще более, чем физически. Паскевич грыз меня особенно своими секретными. Казалось, он хотел выместить памяти Грибоедова за то, что тот взял слово мне благодетельствовать, даже выпросить меня из Сибири у государя. Я видел на вей счет сделанную покойным записку... Благороднейшая душа! Свет не стоил тебя... по крайней мере, я стоил его дружбы и горжусь этим" {Журн. "Русский вестник". М., 1861,  3, с. 321.}.
  В письме к декабристу А. А. Добринскому Грибоедов писал 8 ноября 1826 года: "...по прибытии моем в Тифлис, я говорил о вас с главнокомандующим; он принял мое ходатайство благосклонно. Потом Паскевич поручил мне, перед своим отъездом в Елисаветполь, обратиться от его имени к Алексею Петровичу с ходатайством на Шереметева, который разделяет вашу печальную участь, и снова получил в ответ, что он не находит никакого затруднения сделать представление кому следует о том, чтобы перевести вас обоих в один из полков, назначенных к действиям против неприятеля". За участие в кампании позднее и А. А. Добринский, и Н. В. Шереметев были представлены к чинам. Едва ли можно сомневаться в том, что давнишний друг драматурга Н. Н. Оржицкий, разжалованный в 1826 году в солдаты, тоже получил чин прапорщика не без помощи Грибоедова {См. газ. "Русский инвалид", 1828, 22 марта.}.
  В своих записках Петр Бестужев рассказывал, какое деятельное участие принимал Грибоедов в его судьбе, как и в судьбе младшего брата, Павла, по молодости не вовлеченного в заговор, но сосланного на Кавказ из злобной мести самодержца славному роду Бестужевых.
  Очевидно, дальнейшие исследования обнаружат и другие факты помощи Грибоедова декабристам. Не так давно, например (внутри двойного листа), в письме Грибоедова П. М. Устимовичу 2 декабря 1828 года из Тавриза, была обнаружена тайная приписка: "Еще просьба о разжалованном Андрееве. Любезный друг, я знаю, кого прошу. Заступите мое место при графе (Паскевиче-Эриванском. - С. Ф.), будьте в помощь этому несчастливцу. При сем и записка об нем. Сестра моя заливается слезами, говоря о несчастных его родителях" {См.: М. Медведев. Горе... от царя. - Газ. "Неделя", 1960,  17, с. 18.}.
  Нет, расчетливые честолюбцы (вспомним обвинения Д. Давыдова) ведут себя иначе. Одним только повседневным подвигом самоотверженной помощи осужденным декабристам Грибоедов заслужил право на благодарную память потомков.
  
  
  
  
   6
  Многие из знакомых Грибоедова вспоминали о приступе мрачного настроения, с которым Грибоедов отправился 6 июня 1828 года из столицы в последний свой путь на Восток. Возвращение в Персию в чине посланника было вызовом судьбе, и Грибоедов отчетливо понимал это.
  Однако все дальнейшее поведение свидетельствует не только о мужестве и самообладании, о блестящей храбрости Грибоедова, но и о том, что жизнедеятельной его натуре была чужда мысль о смерти.
  Не иссякали творческие замыслы, но требовательность большого мастера не позволяла спешить с обнародованием уже написанных произведений. Трагедия "Грузинская ночь" хранилась в его памяти {Об этом свидетельствовал В. Ф. Одоевский. См.: В. Ф. Одоевский. Музыкально-литературное наследие. М., 1956, с. 374.}, но даже Бегичеву Грибоедов отказался ее прочесть. "Я теперь еще к ней страстен, - говорил он, - и дал себе слово не читать ее пять лет, а тогда, сделавшись равнодушнее, прочту, как чужое сочинение, и если буду доволен, то отдам в печать". Знаменательный штрих: в тот же день драматург говорил другу о предчувствии скорой смерти, однако творчество рассчитывал на долгие годы. Рядом с "Грузинской ночью" волновали воображение поэта еще несколько грандиозных замыслов, частично уже осуществленных: трагедии "Федор Рязанский", "1812 год", "Радамист и Зенобия". Только этих творческих планов хватило бы на долгую жизнь.
  До чего же неверна часто цитируемая фраза о том, что на кронверке Петропавловской крепости было затянуто шесть, а не пять петель, - шестой будто бы была удавлена муза Грибоедова. Не мог человек, приготовившийся к смерти, обдумывать рассчитанный на многие годы проект Российской Закавказской компании. А ведь этот проект активно разрабатывался после назначения Грибоедова полномочным министром в Персию. За три месяца до тегеранской катастрофы второй секретарь посольства К. Ф. Аделунг надеется принять участие в этом предприятии, о чем сообщает отцу: "Грибоедов пошлет меня в будущем году в Кашмир, чтобы там закупить шерсть и пригнать овец".
  Оптимистическую устремленность натуры Грибоедова по-особому оттеняет его дружеская привязанность к молодежи. Александр и Владимир Одоевские, Николай и Александр Мухановы, Петр и Василий Каратыгины, Федор Хомяков и Карл Аделунг - все это юные приятели, друзья, воспитанники Грибоедова, которых он не устает опекать. С годами его интерес к молодому поколению возрастает. "Радушие Грибоедова ко мне, - справедливо замечал Кс. Полевой, - объясняю я только добрым расположением его ко всем молодым людям, в которых видел он любовь к труду и просвещению. Может быть, оттого говорил он со мной обо многом пространнее, нежели с равными себе или с старыми своими знакомыми, что хотел, как видно, передать юноше верные понятия, к каким привели его необыкновенный ум и опытность". Точность этого наблюдения подтверждается письмом юного А. И. Кошелева (в будущем видного деятеля славянофильства) к матери, написанным весной 1828 года: "Я познакомился с Грибоедовым. Какой прекрасный человек, хотя несколько оригинальный: кто ему не нравится, он не скрывает; но зато он совсем не петербуржец относительно тех, К кому чувствует расположение. Я его раз видел у кн. Одоевского; я ограничился совершенно равнодушным поклоном, но он подошел ко мне и наговорил мне кучу любезностей" {Н. Колюпанов. Биография А. И. Кошелева, т. I, кн. 2. М., 1889, с. 203.}.
  Следует подчеркнуть, что после разгрома декабрьского восстания именно молодое поколение сохраняло в себе жизненные силы, готовилось к коренной переоценке ценностей, что обусловило напряженные общественно-философские искания русского общества следующих десятилетий. В 1827 же году в "Кратком обзоре общественного мнения", подготовленном III Отделением, сообщалось: "М_о_л_о_д_е_ж_ь, т. е. дворянчики от 17 до 25 лет, составляет в массе самую гангренозную часть империи. Среди этих сумасбродов мы видим зародыши якобинства, революционный и реформаторский дух, выливающиеся в разные формы и чаще всего прикрывающиеся маской р_у_с_с_к_о_г_о п_а_т_р_и_о_т_и_з_м_а. Тенденции, незаметно внедряемые в них старшими, иногда даже их собственным

Другие авторы
  • Сементковский Ростислав Иванович
  • Заблудовский Михаил Давидович
  • Левит Теодор Маркович
  • Вейнберг Андрей Адрианович
  • Иванов-Классик Алексей Федорович
  • Вахтангов Евгений Багратионович
  • Воинов Владимир Васильевич
  • Новорусский Михаил Васильевич
  • Морозов Иван Игнатьевич
  • Стахович Михаил Александрович
  • Другие произведения
  • Сала Джордж Огастес Генри - Мрачные картины
  • Позняков Николай Иванович - Прекрасная заря
  • Давыдов Денис Васильевич - Из "Записок во время поездки в 1826 году из Москвы в Грузию"
  • Айхенвальд Юлий Исаевич - Глеб Успенский
  • Островский Александр Николаевич - Карло Гольдони. Кофейная
  • Москвин П. - Невольная преступница
  • Розен Егор Федорович - Тайна розы
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Основания русской грамматики
  • Чулков Михаил Дмитриевич - Из сборника "Пересмешник, или славенские сказки"
  • Гримм Вильгельм Карл, Якоб - Двое королевских детей
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
    Просмотров: 1186 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 1
    0
    1 StephenDakax   [Материал]
    http://mysite.ru - http://mysite.ru

    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа