Главная » Книги

Золотусский Игорь - Гоголь, Страница 10

Золотусский Игорь - Гоголь


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

очно видящий быт.
  Сном о двух крысах, пишет Белинский, имея в виду начало "Ревизора", "открывается цепь призраков, составляющих действительность комедии". Для городничего, продолжает он, "Петербург... мир фантастический, которого форм он не может и не умеет себе представить". Поэтому и Хлестаков - "сосулька" - для него вполне может быть представителем этого мира: может быть, там именно такие "сосульки" и правят всем? Вывод Белинского: "Ревизор" "более походит на действительность, нежели действительность походит сама на себя, ибо все это - художественная действительность...".
  Но все это будет напечатано в 1840 году, а сейчас пресса талдычит совсем иное. "Нас так легко не проведешь! - откликнулся на премьеру Булгарин. - Даже последний писарь земского суда, в самом отдаленном городишке, разгадал бы того мнимого ревизора". Конечно, соглашался Булгарин, взятки у нас берут. "Берут, но умно, дают еще умнее". Невдомек ему было, что Хлестаков никаких взяток не берет, он одалживает, он искренне верит, что понравился чиновникам, что личными своими качествами завоевал их доверие и любовь. "Нужно только, чтоб тебя уважали, любили искренне" - эти его слова относятся и ко взяткам. Ему-то кажется, что из любви дают, из расположения, ибо он-то знает, что никакая он не "особа". Но Булгарин твердит: "Хлестаков только коллежский регистратор, а в этом чине не поручается осматривать губернии, что известно всем подканцеляристам в русском царстве". Да, конечно, автор все это придумал, придумал, чтоб повеселить публику, но к России это не имеет никакого отношения. "Подобного цинизма мы никогда не видели на русской сцене... грязное двусмыслие... уши вянут..." А как же аплодисменты царя?
  Странные вещи иногда творятся: правая рука не знает, что делает левая, а иногда левая сознательно делает не то, что правая. Иные называют это политикой, другие - неразберихой, третьи, как Гоголь, - великой путаницей. Эту-то путаницу он и изобразил в "Ревизоре", где все смешалось и перемешалось: страх с подобострастием, чувство вины с желанием выскочить в генералы (городничий) , ханжество и доносительство - с чтением Пушкина. Только опытные пройдохи, как герои "Ревизора", могли попасться на удочку простодушия и естественности, которую закинул им, сам того не ведая, Иван Александрович Хлестаков. Да поведи он себя иначе - тут же спросили бы они у него подорожную и нужные документы, отвели бы в часть и заставили бы платить трактирщику. Но он вел себя настолько натурально, так бесстрашно-невинно, что эти щуки и караси клюнули. Им это показалось высшей игрой, высшим искусством в роли инкогнито, ибо само слово это наводило на них затмение ума и сердца.
  Клюнули на простодушие, на искренность, которая показалась сверхложью, притворством, черт знает какой дьявольской искусностью. Недаром городничий говорит: "бес попутал, с каким дьяволом породнились". Хлестаков - дьявол, потому что дьявольски притворчив, наивен, почти дитем сумел представиться, а они-то его и поняли! Явись им плут, плут их же породы, только рангом повыше, они бы так не дрожали. Они бы тут же ему цену установили и по цене бы приняли ("Видывали мы всяких ревизоров", - говорит городничий), сколько надо дали бы или, наоборот, не дали бы, притворились бы святошами, ползали бы на коленях.
  "Берут, но умно, дают еще умнее" - в этом Булгарин был прав. Но тут он становился на точку зрения Земляники и городничего, ибо, попадись ему такой же "инкогнито", он бы слишком легкомысленного его вида тоже испугался. Привычно бояться страшного, но непривычно иметь дело с нестрашным. А оно-то, оказывается, вызывает еще больший страх. Хлестаков есть нарушение традиции, разрушение стереотипа, он полная аномалия в представлениях о ревизоре и ревизующих.
  Коллежский регистраторишко надул город, а его автор, чуть чином повыше, надул Россию. Она-то думала, что он ей фарс подсунул, малороссийскую сценку или историю из жизни Сандвичевых островов.
  "Чему смеетесь?" - этого вопроса городничего, обращенного к залу, еще не было в тексте 1836 года. Но его задавал себе не один ум. Над кем мы смеялись? Уж не над собой ли?
  Было о чем задуматься и от чего почесать в затылке. Какой-то мальчишка (Гоголь был на три года старше Хлестакова), наверняка обедающий за счет того же аглицкого короля и кропавший до того статейки (точь-в-точь как его герой), позволил себе посмеяться над теми, на которых - встреться он с ними в их кабинетах - не посмел бы и глаз поднять.
  Меж тем вот что думали о комедии некоторые из его единомышленников. 19 января 1836 года Вяземский писал Александру Тургеневу: "Вчера Гоголь читал нам новую комедию "Ревизор". Петербургский департаментский шалопай, который заезжает в уездный город и не имеет чем выехать в то самое время, когда городничий ожидает из Петербурга ревизора. С испуга принимает он проезжего за настоящего ревизора, дает ему денег взаймы, думая, что подкупает его взятками и прочее. Весь этот быт описан очень забавно и вообще неистощимая веселость; но действия мало, как и во всех произведениях его. Читает мастерски и возбуждает "беглый огонь" раскатов смеха в аудитории. Не знаю, не потеряет ли пьеса на сцене, ибо не все актеры сыграют, как он читает. Он удивительно живо и верно, хотя и карикатурно, описывает наши административные нравы. У нас он тем замечательнее, что, за исключением Фонвизина, никто из наших авторов не имел истинной веселости. Он от избытка веселости часто завирается, и вот чем его веселость прилипчива".
  На чтении 18 января 1836 года (оно происходило у Жуковского) "барон Розен один из всех присутствующих не показал автору ни малейшего одобрения и даже ни разу не улыбнулся и сожалел о Пушкине, который увлекся этим оскорбительным для искусства фарсом и во все время чтения катался от смеха". Кто еще, кроме Жуковского, Пушкина и Вяземского с Розеном (все - костяк будущего "Современника"), был на этом чтении, достоверно неизвестно. Возможно, Крылов (пришедший потом на премьеру), В. Ф. Одоевский, Кукольник... "Кукольник и Розен, - пишет И. И. Панаев, - не любившие друг друга, в оценке Ревизора сошлись совершенно".
  Отзыв Пушкина неизвестен. Пушкин смеялся - не смеяться было нельзя. Но что он говорил о пьесе - не дошло до нас. Косвенно он отозвался на нее статьей Вяземского в "Современнике", уже тогда, когда Гоголя не было в России.
  Комедия в кружке Пушкина была принята, конечно, благосклонно. Именно отсюда она порхнула и выше, добралась до дворца и так легко проскользнула мимо Дубельта. Вполне возможно, что на первом чтении присутствовал и М. Ю. Вьельгорский, который стал ее заступником перед царем. Но главное впечатление слушавших пьесу в тот вечер выражено Вяземским: "неистощимая веселость". Никакой оборотной стороны смеха не подмечено. Никакого переворота в русском театре и русской литературе не угадано. Гоголь ставится вслед за Фонвизиным, Грибоедов не поминается. "Неистощимая веселость", "истинная веселость" (тут Вяземский почти повторяет отзыв Пушкина о "Вечерах"), "избыток веселости"... Гоголь проходит по разряду комика, который этим и красен, этим и занимателен. Ничего более.
  Надо сказать, что та редакция комедии, которую Гоголь читал у Жуковского, и даже та, которая явилась потом на сцене, сильно отличается от текста "Ревизора", привычного нашему глазу и уху. Мы сейчас имеем дело, по существу, с четвертым вариантом пьесы, законченным в 1842 году. "Ревизор" образца 1836 года был и "грязнее" и "смешнее", нежели тот, к которому мы привыкли. Он еще как бы наполовину увязал в том смехе, в том безотчетном состоянии веселья, которое овладело его автором в конце 1835 года. Он писался лихо, быстро, и смех в нем действительно "завирался", как завирается гоголевский Хлестаков.
  Из Скакунова он превратился в Хлестакова, и связь этих двух фамилий очевидна: Скакунов скачет, Хлестаков нахлестывает. И тот и другой подгоняют жизнь, торопят события, спешат, готовые надорваться в спешке. Так же спешил и их автор. Но уже и в этих черновых вариантах "Ревизор" был "Ревизором". Он присутствовал в них со своей идеей и своим сверхзамыслом. Из Хлестакова так и хлещет, но хлещет не только вранье, но и желание понимания. У него слезы льются, как у мальчишки.
  Позже Гоголь уже ваял "Ревизора", он сбивал резцом лишние куски мрамора, он линию выводил, гармоническое соответствие частей выстраивал. Такова судьба многих гоголевских творений. Так писался "Портрет", так делался "Бульба". Так создавались и "Мертвые души".
  Гоголь здесь, говоря его словами, "развернулся" (про Хлестакова у него сказано: "он развернулся, он в духе"), пустил музу наугад и смело вверился ей. Он часто писал так, заглатывая куски, не успевая переварить их, отделать, он оставлял это на потом, ему важно было не упустить минуту, схватить ее, как ухватывает Хлестаков свой "миг" в пьесе.
  Упусти его, дай времени провиснуть, обмякнуть - и комедия лопнет, лопнет пружина ее и пружина характера Хлестакова. "Я в минуту", "я вмиг", "я сейчас", - твердит он, и мы чувствуем лихорадочность гонки за временем. Ему, может быть, даже хочется опередить ход часов, выскочить за пределы их, ибо, пойди все как положено, то есть вступи в свои права быт, не быть Хлестакову и не быть его "мгновению". Тут "чудеса", тут "неестественная сила", тут "ход дела чрезвычайный". Темп скачки чувствуется в "Ревизоре". Тройка ждет Хлестакова за окном. Он тут проездом, он на минуту задержался и в минуту же развернулся и сгорел, как падающая звезда. Миг вспышки его судьбы и есть время пьесы. Могла ли она писаться иначе, как не "единым духом" и не в один присест, как и обещал Гоголь Пушкину?
  Но почему именно "Ревизор" стал вехой на его пути? Это было, по существу, его первое публичное объяснение с русским миром, если считать русским миром и Россией ту образованную и полуобразованную часть нации, которая шла в театр. Театр тоже был кафедра, но с этой кафедры Гоголь мог говорить не только с кучкой студентов. В театре были царь, министры, но там была и галерка. Сюда шли и купец, и чиновник, и слуга, и военный. Русский мир причудливо смешивался в театре и являлся в своем многообразии, в том числе в многообразии мнений.
  Гоголь хотел влиять. Он хотел учить эту публику, призывать ее к своим идеалам и смеяться над тем, что ему кажется смешным. Читателя он своего в глаза не видел (если исключить родственников и литераторов). Книги кем-то раскупались и где-то читались. Отзывы прессы, как правило, ничего не стоили, там все было предопределено: хвалили своих, ругали чужих. При ничтожном числе журналов и газет они все же распределялись по "партиям", и статья Белинского, скажем, была исключением: партия шла на партию, и это была "критика".
  В театре зритель смеялся, хлопал и свистел в присутствии автора, и тот мог видеть, чему смеются, чему хлопают и что освистывают. Он ждал какого-то единого порыва, какого-то объединения в переживании. Ему казалось, что "Ревизор" объединит Россию. Но произошло наоборот. Он почти перессорил всех своей пьесою. Министр негодовал на одно, чиновник на другое, литератор на третье, купец на четвертое. Да и те, кому пьеса нравилась, понимали ее совсем не так. В громе смеха тонула идея - тот призыв к очищению, который скрывался в глубине комедии.
  Это был удар не только по самолюбию. Это было поражение Гоголя-учителя, Гоголя-пророка, Гоголя-проповедника. Он говорил потом, что хотел собрать все дурное в России и разом над ним посмеяться. Но он собрал в "Ревизоре" и все лучшее в себе, чтоб, как мог на этом этапе, до конца высказаться.
  Удар был настолько силен, что его можно сравнить только с эффектом немой сцены в комедии. Рвутся постромки тройки, и она с размаху, с разбегу расшибается об эту немоту, как расшибается горестно гоголевский смех о состояние отчаяния.
  Оставалась одна надежда - журнал. И хотя Гоголь задумал уже бежать, с журналом его связывают обязательства перед Пушкиным. Может быть, здесь удастся, думал с сомнением он, правя по вечерам корректуру свежих листов и вымарывая лишние строки. Он печатал в первом номере "Коляску", "Утро делового человека", рецензии и статью "О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году". Из 319 страниц текста 119 принадлежали Пушкину, 82 - Гоголю. Плечом к плечу с Пушкиным можно было себя чувствовать спокойнее. Все-таки Гоголь был не один: те самые пять-десять понимающих в искусстве людей, на поддержку которых он мог рассчитывать, окружали его.
  
   Глава третья
  
   Пушкин
  Он действительно в то время слишком высоко созрел для того, чтобы заключать в себе это юношеское чувство; моя же душа была тогда еще молода; я мог принимать живей к сердцу то, для чего он уже простыл.
  
   Гоголь - П. А. Плетневу, декабрь 1846 года
  
   l
  Пушкин давно задумал издание, которое должно было противопоставить торговому направлению в литературе строгую меру искусства. Журнал должен был быть не только литературным, но и, как сейчас говорят, общественно-политическим. Идея о нем зародилась еще во времена "Литературной газеты", которой так и не удалось стать подлинной газетой Пушкина. Ее узколитературный характер, отсутствие прозы и критики сделали ее пищей одиночек: подписчиков не было, популярности тоже.
  По подсчетам вездесущей "Пчелы", в то время в России один журнал издавался на 674 тысячи человек. В то же время во Франции - на 52 тысячи, в Англии - на 46 тысяч, в Париже - на 3700 человек, в Берлине - на 1070. Даже в отсталой Испании один журнал обслуживал 50 тысяч человек. С журналами и читателем в России было худо. Берясь за издание "Современника", Пушкин вступал на неблагодарный путь борьбы с массовым спросом и массовым потреблением, уже зарождавшимися тогда в России.
  Сенковский поставил дело литературы на широкую ногу. Номера редактируемой им "Библиотеки для чтения" выходили вовремя и поспевали к подписчику к сроку, что было невиданным делом на Руси, где книжки журналов привыкли опаздывать на месяц-два, а то и на полгода. Даже Гоголь должен был поставить в заслугу Осипу Ивановичу Сенковскому эту оперативность. Тем более он негодовал на "Московский наблюдатель", который выходил нерегулярно, поворачивался медленно и не мог соперничать хотя и с толстою (по величине объема), но поворотливою "Библиотекой". Как ни прискорбно это признать, но "Библиотека" была первым массовым журналом в России. Да и пушкинский "Современник", может быть, никогда не состоялся бы, не будь этого раздражающего факта существования пошлой "Библиотеки".
  Нужен был орган, который помог бы подлинной литературе обрести своего защитника и покровителя. Нужно печатное мнение, противопоставленное мнениям "Библиотеки" и "Пчелы". В начале 1836 года Пушкин получает разрешение на издание "Современника". Он приглашает в ближайшие сотрудники Гоголя, Одоевского, Вяземского, Розена, ведет переговоры с литературною Москвою, думает о привлечении Белинского. Гоголь в этом списке занимает первое место. И не только потому, что Пушкин рассматривает его как автора, но и оттого, что Гоголь берется вести библиографию и критический отдел журнала. Это предполагает уже большую короткость отношений между ним и Пушкиным.
  Но... одно дело - литературное единомыслие перед лицом Булгарина и Сенковского, высокий контакт поверх личных отношений, контакт в сфере искусства; другое - когда вместе берешься делать журнал. Журнал один, и мнение у него должно быть единым, одним, как и политика в отношении литературных соперников, и оценка конкретных явлений словесности. Тут раздваиваться, противоречить себе весьма опасно. Литературная политика, какая она ни есть, все же политика, а та требует ущемления личного мнения и личного вкуса во имя единства.
  Вот это-то испытание единством и предстояло выдержать Пушкину и Гоголю, когда они сошлись над составлением первого номера "Современника". И здесь надо отметить различие, которое все явственней проступало меж ними во взглядах, в характерах и в течении их несхожих судеб. Если Гоголь на исходе 1835 года заряжен желанием смеяться (что он и осуществляет в "Женитьбе" и "Ревизоре", "Носе" и "Коляске"), если он полон жизни и надежд на нее ("все трын-трава"), то Пушкин полон иным:
  
   Поредели, побелели
  
   Кудри, честь главы моей...
  
   Сладкой жизни мне не много
  
   Провожать осталось дней:
  
   Парка счет ведет им строго,
  
   Тартар тени ждет моей.
  
   Не воскреснем из-под спуда,
  
   Всяк навеки там забыт:
  
   Вход туда для всех открыт.
  
   Нет исхода уж оттуда.
  Холод, охлаждающий эти стихи, исходит из той неведомой бездны, которая видится уже поднявшемуся на перевал своей жизни Пушкину. Перед лицом этой беспощадной истины он все ищет спасения, ищет выхода и помышляет о бегстве. Пушкин пишет стихотворение "Странник", где герой бежит из города, из дома, от семьи, бежит от жизни самой, чтоб там найти и покой и свет. "Давно, усталый раб, замыслил я побег..." - писал Пушкин в 1834 году. Но тогда он хотел бежать в "обитель дальную трудов и чистых нег". Теперь перед ним открывается еще более дальняя даль. Там свет неясный светит и спасенья "тесные врата".
  Странник, как и герой "Пророка", "безверием томим". В пути ему встречается юноша, который читает Книгу - ее страницы и освещены тем таинственным светом, который манит странника, и юноша указывает ему путь к спасенью.
  
   Как раб, замысливший отчаянный побег...
  
   духовный труженик... -
  пишет о страннике Пушкин.
  "Усталый раб" и "духовный труженик" - одно лицо. Это поэт, который силится порвать круг земной жизни и страшится пустоты.
  
   "Я осужден на смерть и позван в суд загробный -
  
   И вот о чем крушусь: к суду я не готов,
  
   И смерть меня страшит".
  
   "Коль жребий твой таков, -
  
   Он возразил, - и ты так жалок в самом деле,
  
   Чего ж ты ждешь? зачем не убежишь отселе?"
  
   И я: "Куда ж бежать? какой мне выбрать путь?"
  
   Тогда: "Не видишь пи, скажи, чего-нибудь", -
  
   Сказал мне юноша, даль указуя перстом.
  
   Я оком стал глядеть болезненно-отверстым,
  
   Как от бельма врачом избавленный слепец.
  
   "Я вижу некий свет", - сказал я наконец.
  
   "Иди ж, - он продолжал, - держись сего ты света;
  
   Пусть будет он тебе единственная мета,
  
   Пока ты тесных врат спасенья не достиг,
  
   Ступай!" - И я бежать пустился в тот же миг.
  Стихотворение "Странник" написано по мотивам книги Д. Беньяна "Странствие паломника", но, как всегда, Пушкин вкладывает в чужой сюжет свою судьбу. В обстоятельствах жизни странника много общего с обстоятельствами жизни Пушкина. То же непонимание со стороны дома и города, то же деспотическое желание близких удержать его возле себя.
  Побег кончается возвратом, возвращением в круг жизни и круг искусства.
  В Михайловском, где Пушкин получает запрос Гоголя о сюжете комедии, он пишет "...Вновь я посетил". Ни тени веселого настроения, которого ждет от него Гоголь, нет в нем. Эти стихи тоже прощание, но светлое, просветленное, открывающее дорогу тем, кто идет вослед. "Племя младое, незнакомое" уже заслоняет побелевшую главу Пушкина. Он это чувствует, но не ропщет. Среди этого племени - Гоголь. Пушкину тридцать шесть лет, Гоголю двадцать шесть. Эти десять лет, как пропасть, разделяют их.
  Как раз в те дни, когда готовился к печати первый номер журнала, Пушкин уехал в Святые Горы. Он поехал туда хоронить мать. Он положил ее рядом со своим дедом и бабкой, возле стен Святогорского монастыря. Небольшое кладбище все поросло травой. На крутогорбых его склонах ютились могилы монахов с безымянными каменными надгробьями. И здесь Пушкин выбрал место для себя:
  
   ...но ближе к милому пределу
  
   Мне все б хотелось почивать...
  Он уже думал о том, что там, Гоголь еще весь был здесь.
  Позвав Гоголя в журнал, Пушкин рассчитывал на его молодость, на трудолюбие, на разносторонние таланты. Он рассчитывал и на его преданность и послушание.
  Но он забывал о характере Гоголя, о его самолюбии, о том, что Гоголек, как называл его Жуковский, был не тот Гоголек, который наведывался к нему из Павловска со своими тетрадями и робко ждал, когда они с Натальей Николаевной встанут от чая, а Гоголь, который при всем благоговении к своему кумиру уже чувствовал право говорить с ним как равный.
  Гоголь пришел в журнал, чтобы помочь Пушкину, чтоб быть рядом с Пушкиным, чтобы отстоять дело Пушкина. То было святое дело искусства, высокого искусства, которое одно только и могло удовлетворить их. Но ничто высокое не обходится без вязкого, ничто великое не рождается на чистом месте - оно порой из грязи растет, из навоза, оно на журнальном суглинке восходит, на перегное. И нужны годы, чтоб оно выросло. С этой простой истиной не хотел считаться молодой сотрудник Пушкина. Он сразу взял круто, он взял ту неимоверно высокую ноту, которая грозила сорвать все дело, изолировать "Современник" от текущей литературы и обескровить его как журнал. Доселе не являвшийся на страницах периодических изданий (за исключением нескольких мельканий), Гоголь решил громко сказать свое слово и разом очистить поле литературной брани.
  Меж тем тут требовалось умение лавировать, маневрировать, учитывать и другие самолюбия, и реальность борьбы. Вести ее в одиночку было невозможно. Нужны были хитрость, осторожность, возвышение над страстями, но возвышение не высокомерное, не абсолютистское, а дипломатическое, тактическое.
  При всех своих житейских способностях к дипломатии, к маневру и обвораживанию нужных лиц Гоголь не показал той же гибкости на поприще журнальном. Он тут же открыл огонь из всех батарей и, главное, во все стороны, не щадя ни противников, ни сочувствующих, ни возможных союзников "Современника". Он написал статью "О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году", в которой не оставил камня на камне от всего, что производилось русским печатным станком. В маленьких рецензиях, которые должны были составить библиографический отдел журнала, он тоже был крайне строг. Так он, например, почти начисто списал, как ничтожные, "Исторические афоризмы М. Погодина", на которого Пушкин рассчитывал как на свою важную опору в Москве. Досталось от Гоголя и комедии Загоскина "Недовольные;). Этот юноша писал о далеко не юноше Погодине, что у того виден "юношеский порыв". Про комедию Загоскина было сказано, что она никакая не комедия и "действия" в ней "нет вовсе". Гоголь потешался над жалкими изделиями литературной кухни, давая волю воображению. Про альманах "Мое новоселье" он написал: "Какое странное чувство находит, когда глядим на него: кажется, как будто на крыше опустелого дома, где когда-то было весело и шумно, видим перед собою тощего мяукающего кота". Он перечислял авторов этого альманаха и добавлял: "кроме того, написали еще стихи буква С., буква Ш., буква Щ.", а повести некоего Я. А. "Убийственная встреча" отвел две убийственных строки: "Эта книжечка вышла стало быть где-нибудь сидит же на белом свете и читатель ее".
  Пушкину пришлось большинство из этих рецензий снять. Снял он и отзыв Гоголя о комедии Загоскина. Но то же самое позволил себе Гоголь и в статье, и никакая правка уже не могла спасти ее - скрепя сердце Пушкин должен был согласиться на печатание ее, хотя понимал: хлопот не оберешься.
  Нож гильотины упал прежде всего на Сенковского, и голова барона Брамбеуса под крики и завывания смеха покатилась с плахи на площадь. Две трети статьи Гоголь отвел "Библиотеке для чтения". Он даже помиловал "Северную пчелу" и "Сына отечества" и их издателей - Булгарина и Греча, и весь свой гнев обратил на "слона между... четвероногими", как он назвал журнал Сенковского.
  Гнев был направлен и на Сенковского лично, и на его способы редактуры, и на дух издания, отдающего литературным рынком, и на ученость Сенковского, и на художественные сочинения Сенковского, и на монополию Сенковского. В черновом варианте статья была еще резче, но и того, что осталось, было достаточно. Булгарин, которого, повторяем, Гоголь помиловал (всего лишь назвав "Северную пчелу" "корзиной, в которую сбрасывал всякий, что ему хотелось"), замер в шоке. Он долго не мог сообразить, кто же автор статьи - сам Пушкин, князь Вяземский или еще кто-то. На Гоголя даже не пало его подозрение, он не мог предположить, что такую дерзость позволит себе самый молодой из сотрудников. Доброжелательно предупреждал он Пушкина, что трудно будет поэту вести журнал, доброжелательно оговаривал свое расположение к будущему изданию (когда вышли в свет объявления о подписке на "Современник"), надеясь втайне, что в нем ни тронут его, - и на тебе!
  Что же говорить о Сенковском, которого в статье обвиняли в жульничестве, в коммерции на почве литературы, в плагиате, в отсутствии знания Востока, в наглости, в невежестве, в потакании своим литературным приятелям. Обиделась и Москва, новый журнал которой - "Московский наблюдатель" - Гоголь назвал вялым и неповоротливым, неспособным противостоять "Библиотеке". О редакторе "Московского наблюдателя" В. П. Андросове говорилось, что его имя слишком неизвестно, ибо стоящий во главе журнала "должен быть видным лицом". Не заслужил одобрения и восславивший Гоголя "Телескоп". И ему ставилось в вину, что он недостаточно сильно действовал против Сенковского, который, пока его противники разворачивались, собрал пять тысяч подписчиков.
  Такое отделение всей журналистики от "Современника" не было на руку Пушкину. Он почувствовал это, как только вернулся в Петербург из Михайловского; из Москвы уже шли слухи о недовольстве статьей Гоголя. Никто не знал автора статьи, но все приняли ее за программу журнала. Пушкину пришлось поспешно отступать. Гоголь требовал только великого, то есть подобного себе, и это был его юношеский просчет - так считал Пушкин.
  Он объявил об этом открыто в третьем номере "Современника", напечатав реплику некоего А. Б., будто бы присланную из Твери, - в ней говорилось о несогласии со многими положениями автора статьи "О движении журнальной литературы". Пушкин в сноске к реплике и от своего имени замечал, что мнения эти "выражены с юношескою живостию и прямодушием" и оттого не могут быть сходны с его собственными. А. Б. называл статью Гоголя "сбивчивой", в некоторых местах - забавной, а в некоторых - невежественной, и советовал молодому автору: "Врачю, исцелися сам!"
  Реплика А. Б. появилась, когда Гоголя уже не было в России. Но нарекания и обиды в связи со статьей он пережил, еще будучи сотрудником Пушкина. Кто знает, что стояло за правкой статьи, за безжалостным вымарыванием из нее дорогих сердцу автора мест, за снятием подписи Гоголя (вначале она была), за устранением из текста упоминаний о тех оскорблениях, которые нанес г. Гоголю редактор "Библиотеки для чтения".
  У Гоголя были основания гневаться на Сенковского. Тот назвал его в "Библиотеке" писателем "грязным", он зарезал главу из его романа по причине ее подражательности неистовой французской словесности (которой сам подражал), он в рецензии на "Ревизора" невинно предлагал изменить финал комедии, женить Хлестакова на Марье Антоновне. Он играл именем Гоголя, выставив это имя на обложке своего журнала и не напечатав ни одной его строки. При этом он широко публиковал Пушкина, Жуковского и превозносил их до небес, как бы вдвое унижая их молодого единомышленника. Он ни во что не ставил его, даже не стремясь залучить Гоголя в свой журнал, хотя, казалось бы, должен был это делать для подписки. Для него Кукольник был Гете, а Гоголь - Поль де Кок.
  Да и маменька, без ума влюбленная в сына, писала ему, что сочинения Брамбеуса, которые ей так нравятся, наверное, принадлежат Никоше, но только он скрывает свое авторство. Гоголь мог предполагать, что такого рода догадки она высказывала и другим. Вся Полтавщина могла считать его сочинителем бездарных творений барона.
  Конечно, журнал Сенковского был журнал. В нем присутствовали и смесь, и наука, и финансы, и политика, и изящная словесность. В нем даже являлись недурные философские статьи. Это было чтение, способное занять самые разные вкусы и сословия в долгие зимние вечера, в дороге, в деревенском безделье, в кондитерской, когда скучающий городской человек только делает вид, что занят, а на самом деле смотрит в окно и выглядывает, не пробежит ли мимо какая-нибудь шляпка. "Библиотеку", не моргнув, можно было закрыть на любом месте и открыть на любом месте, не неся никаких потерь, она, как приправа к обеду, не мешала есть обед. А иное воображение могло найти в ней для себя обильную пищу.
  Рядом с сочинениями Пушкина, Жуковского, Державина, Вяземского, Ершова, Даля, Одоевского, Дениса Давыдова, Лермонтова, Козлова, с обстоятельными статьями о хлебопашестве оно могло отыскать и пикантные страницы из повестей самого барона.
  В повестях этих описывались страсти. Тут влюблялись в женщин-мертвецов, мрачные разбойники нападали на женщин и мертвецы вели записи в дневниках, тут лица взрывались "судорожною игрою жил", "челюсти" прекрасных героинь "сощелкивались" и "корчь крючила" их пальцы. Более всего отличался барон по части клубнички. Он писал об "обуреваемых роскошию грудях", о "душе женщины, испаряющейся из тела в горячий туман любви". "Почему такая душа, - рассуждал он, - не попадает в жесткое, медное мужское тело, а душа мужская - смелая, гордая, брыкливая, жадная крови, увлаженная началами всех высоких добродетелей и всех нечистых страстей, душа без страха... не завалится случайно в тихое, роскошное, пуховое тельце девушки?" Срывая покровы с сокровенного, барон описывал "гром, молнию, удар и дождь", которые возникают как следствие "наэлектризованности" героя и героини.
  Одним словом, противно было читать. Но - читали. "Вкуса никакого", - писал Гоголь о повестях Брамбеуса, и это относилось не только к вкусу самого Сенковского, но и раскупавшей его толпы. Драматизм ситуации состоял в том, что, защищая Сенковского, Пушкин косвенно вынужден был защищать и вкус толпы - то самое отношение к литературе, которое ему было чуждо, враждебно.
  Гоголь это знал. Он понимал, как противоречит себе Пушкин, как он уступает обстоятельствам, - он судил Пушкина, он был молод..
  
   2
  Еще до этого инцидента Гоголь позволял себе пикироваться с Пушкиным, посмеиваться над ним, иронизировать на его счет. Сочинения самого Гоголя той поры дают нам лучшие представления о природе их отношений. В них видны и бытовые расхождения, и поэтические, расхождения в тактике, в привычках, в понимании задачи и облика поэта. Пушкин в этих сочинениях поминается не раз. И всякий раз стрелы Ученика пролетают как бы мимо Учителя, но вместе с тем весьма близко от него. То поручик Пирогов невзначай роняет фразу о Пушкине, приравнивая его в своих вкусах к Булгарину и Гречу, то Поприщин, переписывая бездарный куплет, замечает: "Должно быть, Пушкина сочинение", то Иван Александрович Хлестаков признается целому уезду, что он с Пушкиным на дружеской ноге.
  Тут и пародия на самого себя ("Помните ли вы адрес? на имя Пушкина в Царское Село"), и намек на неразборчивость Пушкина в знакомствах, на доступность его личной жизни взгляду толпы, на некоторую публичность ее. В той редакции "Ревизора", которую слушал в исполнении Гоголя поэт, Хлестаков рассказывал, как Пушкин пишет стихи: "А как странно сочиняет Пушкин. Вообразите себе: перед ним стоит в стакане ром, славнейший ром, рублей по сту бутылка, какова только для одного австрийского императора берегут, - и потом уж как начнет писать, так перо только тр... тр... тр... Недавно он такую написал пиэсу: Лекарство от холеры, что просто волосы дыбом становятся. У нас один чиновник с ума сошел, когда прочитал. Того же самого дня приехала за ним кибитка и взяли его в больницу..."
  Реплика эта поразительно совпадает со строками из письма Пушкина к жене от 11 октября 1833 года из Бол-дина: "Знаешь ли, что обо мне говорят в соседних губерниях? Вот как описывают мои занятия: Как Пушкин стихи пишет - перед ним стоит штоф славнейшей настойки - он хлоп стакан, другой, третий - и уж начнет писать! - Это слева".
  Но образ пишущего Пушкина впоследствии трансформировался совсем в другое лицо - в некое подобие человека, мимо которого проскакивает, пробегая по вверенному ему департаменту, Хлестаков. "Я только на две минуты захожу... с тем только, чтобы сказать: это вот так, это вот так, а там уже чиновник для письма... пером только: тр, тр... пошел писать..." Это отчасти и о себе. Это сам Хлестаков (как и Гоголь в свое время), чиновник для переписывания: и писание и переписывание смешиваются здесь не случайно, образуя двойной оборот иронии, направленной и на низкое уважение публики к труду литератора, и на Пушкина косвенно.
  Гоголь позволяет себе так играть с Пушкиным в своей комедии.
  Безусловно, это игра, это обыгрывание пушкинской известности с примесью гоголевской иронии по отношению к этой известности, гоголевского снижающего юмора. Тут и смех, и слезы, и неразгаданная улыбка Гоголя, который, почитая Пушкина, все же позволяет себе и щекотать своего кумира.
  Демократ Гоголь иронизирует над аристократом Пушкиным, про которого он почти в то же самое время пишет Данилевскому: "Пушкина нигде не встретишь, как только на балах".
  Гоголь как бы и в бытовом смысле отталкивается от Пушкина, противопоставляя его шумному образу жизни уединение одинокого художника. Тут не сходятся уже не два разных гения, но и два типа творца, один из которых - удачливый, гармонический и гениально-беспечный Пушкин, второй - весь жертва искусству, изгой света и обычаев его, обитатель чердака, лишенный женского общества, - Гоголь. Скрытая, очень глубоко скрытая ирония и критика слышится здесь у Гоголя, она весело задрапирована гомерическими подробностями о роме, который берегут только для австрийского императора, и о цене этого рома ("по сту рублей бутылка").
  Смех и ирония падают как будто бы на всех этих поручиков Пироговых и Хлестаковых, на их вкусы, мешающие Булгарина с Пушкиным, Сенковского с Пушкиным, и т. д., но и по касательной проходят и по самому поэту. Таково уж свойство гоголевского смеха: он как бы обращен в две стороны - в сторону тех, кто судит о предмете, и на сам предмет.
  Гоголь благоговеет перед Пушкиным, но он видит и незавидную участь поэта - участь быть игрушкой в руках судьбы, которая, вознося, может и унизить. Поворачиваясь к нам комической стороной, Пушкин в сочинениях Гоголя (в этих обмолвках и репликах по поводу его) одновременно и трагичен, ибо его имя игрушка в руках света, в руках толпы.
  Так играла в то время с именем Пушкина булгаринская "Пчела", именуя Пушкина "нашим Поэтом", "нашим Гением". Она присваивала Пушкина, указывала на свои права на него, как демонстрируют эти права поручик Пирогов и Хлестаков. Пушкин в их рассказах - средство похвастаться "высоким" знакомством, может быть, близостью к царю, с которым поэт лично беседует. Это все равно что похвастаться своим знакомством с графом Кочубеем, который тоже стоит в перечне "знаменитостей" у Хлестакова, и знакомством с которым, как мы помним, хвастал перед маменькой и провинцией сам Гоголь.
  Так что, как ни близки были Пушкин и Гоголь в то время, как ни сталкивала, ни сводила их за одним делом судьба, они и дело-то это понимали уже каждый по-своему, мудрость Пушкина не сходилась с нетерпимостью Гоголя, с его преувеличениями, с его амбицией.
  И сам Гоголь был иным, вовсе не тем, за кого его принимали и читатель, и зритель, и критика, и опять-таки Пушкин. Еще в статье "Несколько слов о Пушкине", вошедшей в "Арабески" и бывшей сплошным панегириком Пушкину, он определил это различие. Защищая Пушкина от остывшей к нему публики, от упреков тех, кто винил Пушкина в отходе от высоких тем его поэтической молодости, Гоголь защищал и себя, и свое право на "обыкновенное" в искусстве. Конечно, писал он, какой-нибудь горец или иной романтический герой "гораздо ярче какого-нибудь заседателя" или "нашего судьи в истертом фраке, запачканном табаком", но "они оба - явления, принадлежащие к нашему миру". Конечно, описывать "заседателя" невыгодно с точки зрения успеха у публики, но, черпая со дна жизни, поэт "ничуть не теряет своего достоинства", а "даже, может быть, еще более приобретает его".
  В этой статье Гоголь впервые обосновывал свою главную поэтическую идею - извлечь "необыкновенное" из "обыкновенного". Это уже была цель Гоголя, а не Пушкина, как, впрочем, судья в истертом фраке и заседатель были героями Гоголя, а не Пушкина. Пушкин мог коснуться их, обежать их жизнь сочувственным взглядом, но понять их изнутри, как Гоголь, он уже не мог. Точнее, у него была другая задача.
  "Чем предмет обыкновеннее, - писал Гоголь в статье о Пушкине, - тем выше нужно быть поэту, чтобы извлечь из него необыкновенное..." И это "тем выше" относилось не столько к Пушкину, сколько к автору статьи.
  Сходясь, Гоголь и Пушкин отталкивались, в сближении самоопределялись, ясней видели каждый свое назначение. Пожалуй, Пушкину в этом смысле и не нужен был Гоголь (он когда-то так определялся по отношению к Державину), но Гоголю нужен был Пушкин.
  Отсюда его намеки и наскоки, его амбициозные параллели и прозрачные оговорки. Все в них - и близость и далекость, и солидарность и соперничество. Точно так же поступит с Гоголем позже Достоевский. В первой же своей повести "Бедные люди" он не только выразит несогласие с его "Шинелью" (в оценке Девушкина), но и спародирует гоголевский стиль в творениях бездарного литератора Ратазяева. Самоопределяясь, Достоевский будет отталкиваться от Гоголя. Наследуя, он будет противоречить ему, поклоняясь его авторитету, посягать и на авторитет.
  Итак, за всеми этими "играми" скрывалось нечто серьезное. Свершилось это все на отрезке 1833-1836 годов, во время наинтенсивнейшего сотрудничества Пушкина и Гоголя, их прямого союза на литературной почве.
  И не только литературной. Гоголь бывает у Пушкина (Пушкин реже - у Гоголя), читает ему свои повести и пьесы, Пушкин правит корректуру "Арабесок" (и, может быть, "Миргорода"), пишет рецензии на "Вечера", хвалит "Ревизора" и через Вяземского и Жуковского хлопочет о постановке того на сцене. Пушкин смеется "Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем" и "Женитьбе". Он в курсе всех дел и планов Гоголя.
  Чуть что Гоголь отправляет к нему слугу с запиской, чтоб Пушкин то-то прочел и, если надо, выправил (да, да, так и просит "поправить"). Наконец, Пушкин привлекает Гоголя к участию в "Современнике". И не просто привлекает, а делает его главным автором и сотрудником журнала. Это ли не доверие и не близость?
  Пушкин - заступник Гоголя на житейском поприще. Именно Пушкин печатает в "Современнике" не принятые нигде сцены из "Владимира III степени" и отвергнутый всюду "Нос". Чего же еще? "Чего же боле?" - можем мы сказать словами самого Пушкина. И... тем не менее все далее отходят поэты друг от друга, отходят и творчески и лично, что выливается во внезапный отъезд Гоголя за границу, отъезд без прощания с Пушкиным.
  
   3
  Пушкин вернулся из Михайловского в те дни, когда "Ревизор" репетировался в театре. Он обещал Гоголю побывать на премьере, но не смог - траур по случаю смерти матери все еще держал его дома. Он и делами "Современника" не мог как следует заниматься, хотя надо было готовить в печать материалы второго номера. Едва управившись со вторым номером, Пушкин выезжает в Москву, чтоб на месте внести разъяснения по поводу нападок Гоголя на московские журналы. Он успокаивает Погодина, "наблюдателей" - авторов "Московского наблюдателя), ищет знакомства с Белинским, которого хочет привлечь в журнал.
  Кстати, имя Белинского было упомянуто в черновом тексте статьи Гоголя, но не появилось в печати. О Белинском Гоголь писал: "В критиках Белинского, помещающихся в "Телескопе", виден вкус, хотя еще не образовавшийся, молодой и опрометчивый, но служащий порукою за будущее развитие, потому что основан на чувстве и душевном убеждении". Самое удивительное, что в письме А. Б., за которым скрывался Пушкин, было повторено то же самое, почти слово в слово, только молодость и опрометчивость были поставлены в упрек Гоголю как и неупоминание критик Белинского. "Жалею, писал А. Б., - что вы, говоря о "Телескопе", не упомянули о г. Белинском. Он обличает талант, подающий большую надежду..." У Гоголя, когда он прочитал это письмо, были основания обижаться на Пушкина: ссылки на молодость и юношеские заскоки автора статьи "О движении журнальной литературы" почти выдавали и имя автора ее - самым молодым сотрудником Пушкина был Гоголь. Вполне возможно, что с текстом письма А. Б. (или, во всяком случае, с его идеями) Пушкин был вынужден познакомить в Москве и Погодина и Шевырева.
  Так или иначе, по он отмежевывался от Гоголя, и Гоголь, если не знал это, то чувствовал. В своей статье он косвенно задел и А. Ф. Смирдина, а со Смирдиным Пушкин уж вовсе не хотел ссориться. И несмотря на льстивые замечания в статье Гоголя о деятельности книгоиздателя Смирдина, несмотря на видимое отделение Смирдина от Сенковского, статья все же била и но Смирдину - прибыль от издания "Библиотеки" извлекал и он.
  Было ли произнесено имя Гоголя как автора нашумевшей статьи в Москве и Петербурге, неизвестно. Думаем, что Пушкин скорей всего сохранил тайну авторства Гоголя, чтоб не подвести его. Об этом говорит тот факт, что Булгарин, откликнувшийся на первый номер пушкинского журнала в статье "Северной пчелы" от 6 июня 1836 года, еще не знал, по ком бить. Он бил наугад, он разил всех, на кого накопился его гнев, но более всего налегал на издателя, подозрев

Другие авторы
  • Бурлюк Николай Давидович
  • Писарев Александр Александрович
  • Измайлов Александр Ефимович
  • Коллонтай Александра Михайловна
  • Бойе Карин
  • Блейк Уильям
  • Ермолов Алексей Петрович
  • Ершов Петр Павлович
  • Хмельницкий Николай Иванович
  • Струве Петр Бернгардович
  • Другие произведения
  • Леонтьев Константин Николаевич - Кто правее?
  • Шулятиков Владимир Михайлович - Н. А. Добролюбов
  • Гливенко Иван Иванович - Краткая библиография
  • Полевой Николай Алексеевич - Полевой Н. А.: биобиблиографическая справка
  • Неизвестные Авторы - Стихотворная сатира первой русской революции (1905-1907)
  • Мамин-Сибиряк Д. Н. - Под землей
  • Одоевский Владимир Федорович - Заметки о Москве
  • Тугендхольд Яков Александрович - Нагота - во французском искусстве
  • Горький Максим - Предисловие к "Ренэ" Шатобриана и "Адольфу" Б.Констана
  • Гусев-Оренбургский Сергей Иванович - Глухой приход
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
    Просмотров: 269 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа