Главная » Книги

Станиславский Константин Сергеевич - Работа актера над ролью, Страница 24

Станиславский Константин Сергеевич - Работа актера над ролью



тист, не смущаясь, начал стихотворение сначала.
   На роковом слове он опять остановился и... смутился. Подождав немного, он вернулся к предыдущей фразе в надежде, что забытое слово само собой скажется по инерции с разбегу. Опять на том же слове он остановился. Стихотворение Пушкина, которое он читал, было известно всем со школьной скамьи и потому в зрительном зале и за кулисами нашлось немало добровольцев-суфлеров, которые сначала шопотом, а потом и громко подавали выскочившее из стихотворения слово. Но старик уже не слышал ничего. Я просунул ему в дверь павильона книгу, раскрытую на той странице, на которой было напечатано стихотворение. Он почти грубо вырвал книгу из моих рук и при этом спутал страницу. Стоя на сцене перед замершей толпой, старый артист нервно перелистывал страницы. Шорох бумаги был слышен во всех углах театра.
   Потеряв надежду найти то, что он искал, старый артист швырнул книгу на ближайший стул, принял торжественную позу и начал декламировать стих сначала.
   На роковом слове он остановился, а по всей зале пронесся шорох. Бедный старик замолчал, вытер пот и ослабевшей походкой пошел к двери в противоположной стенке павильона. Дверь оказалась заколоченной гвоздем. Он резко толкнул ее. Павильон закачался, но дверь не отворилась. В публике засмеялись сдавленным смехом. Старый артист направился к портальному сукну и хотел пролезть за кулисы. Но щель оказалась настолько узкой, что он застрял в ней. Под громкий смех публики старик протискивался за кулисы, втягиваясь в темную щель.
   - Какое безобразие, - возмущался чей-то голос рядом со мной. - Почтенный старый артист, а приходит на концерт в таком виде.
   Я хотел заступиться за беднягу, но в этот момент ко мне подбежали несколько литераторов, устроителей спектакля, и с чем-то поздравляли меня. Оказывается, что они только что получили разрешение на чтение целиком всего стихотворения Лермонтова на смерть Пушкина, то есть с последними строками, до того времени запрещенными цензурой для публичного чтения:
  
            А вы, надменные потомки
         Известной подлостью прославленных отцов...
  
   - Вы первый откроете им двери цензурной тюрьмы и выпустите на свободу гениального узника, - радовались за меня устроители-литераторы.
   Но я далеко не разделял их чувств и настроений. Напротив, я холодел от страха, так как не знал и не учил этих строк наизусть и помнил их лишь понаслышке.
   - Я не могу их читать, я не готовил их, - как гимназист, отнекивался я.
   Но либералы так насели на меня, что с моей стороны не последовало дальнейшего возражения. Я решил, что прочту последние строчки по книжке.
   Не помню, что было дальше. Говорят, что я прочел стихи каким-то чудом прилично. Но то, что я пережил тогда, стало для меня на всю жизнь страшным кошмаром.
   В злосчастном спектакле, который заставил меня вспомнить описанное происшествие, этот страшный кошмар повторился. От ужаса я не помню, что было, как я играл, как кончил спектакль и как закрылся занавес...
   Повидимому что-то произошло, так как я был весь в поту и на меня все косились. Когда же мы, исполнители пьесы, столпились у выходной двери со сцены, я чувствовал, что мои товарищи актеры боялись, чтоб я не заговорил с ними. Они поспешно разбежались, лишь только мы все протиснулись через дверь, ведущую со сцены в уборные, и очутились в широком коридоре с лестницей наверх.
   Никто даже не простился со мной. Я остался один.
   "Уж не принимают ли они меня за сумасшедшего?!" - мелькнуло у меня в голове.
   Придя в уборную, я повалился на кресло перед гримировальным столом и почувствовал себя совсем разбитым.
   Между тем, - подумал я, - это самая легкая из всех моих ролей, которую прежде я играл шутя.
   Но, как бы то ни было, - утешал я себя, - мытарство кончено и "я отдохну, я отдохну!" - процитировал я из "Дяди Вани" Чехова. Конец настал не данному спектаклю, а всей моей артистической карьере. Было ясно, что она кончена и что после только что пережитого падения у меня не хватит силы воли заставить себя переживать испытанное. Нет, лучше умереть. Я сорвал с себя парик, бороду, усы и швырнул их с негодованием на стол.
   И это сделал я, который привык беречь малейшие атрибуты костюма, грима и всего относящегося к роли.
   Сидя изможденный перед зеркалом, я смотрел на свое лицо, запачканное подготовительным для наклеек гримом. Предварительная загрунтовка и [обработка] лица дает в каждой роли свой особый грим. Иногда этот грим ничего не выражает, но в других случаях подготовительный грим дает лицу неожиданное выражение. Мое лицо понравилось мне.
   "Бросать сцену с такими данными", - подумал я.
   Мне стало жаль самого себя. Сентиментальные струнки завибрировали в душе. Мы, актеры, любим играть интересные роли не только на сцене, но и в жизни. А роль артиста, во цвете лет прощающегося со сценой, казалась мне интересной.
   "Я в последний раз сижу за этим гримировальным столом, - старался я растрогать себя.-Жизнь театра потечет теперь без меня, обо мне забудут. Или нет, напротив, обо мне будут всегда помнить, но я не вернусь сюда. Заменят одну роль, другую и тогда поймут, чем я был для театра".
   У меня в глазах уже защекотало от мысленно создаваемой сентиментальной картины моей разбитой жизни. Предо мной раскрывалось бесконечное пространство свободного времени, которое прежде все целиком уходило на театр.
   Конечно, завтра я еще приду на беседу. Нельзя же бросить дело, не повидав Творцова. Я поговорю с ним после беседы или напишу ему. Какое счастье, что я благодаря болезни Волина свободен целых пять дней. За это время я успею уладить все. Но успеют ли меня заменить?! Ну как мне придется еще несколько раз выходить на сцену и испытывать то, что я пережил сегодня?! Нет, это выше моих сил!
   Я отыскал в столе список труппы и стал соображать, кто может меня скоро заменить. Оказалось, что меня никто не может заменить. Я незаменим?!
   Это открытие мне было приятно и ободрило меня.
   Я мог бы долго просидеть так в уборной со своими думами.
   Но нетерпеливый электротехник вывел меня из задумчивости. Электрический свет замигал, напоминая мне о том, что я засиделся против правил театра, задерживал людей и зря жег свет.
   Я заторопился, чтобы не остаться в темноте.
   Ночной сторож, принявший уже театр на ночь, приотворил дверь моей уборной, буркнул что-то, осторожно закрыл дверь и долго возился около нее, заводя сторожевые часы ключом, который был приделан к стене рядом с дверью моей уборной.
   Пока я шел домой, раздевался и ложился в постель, я старался понять: куда девалась прежняя радость, которая неизменно сопровождала каждое мое выступление на сцене.
   Бывало, стоило мне почуять запах газа, которым прежде освещали сцену и театр, и я уже волновался.
   Специфический запах гримировальных красок и лака действовал на меня магически.
   Лежа в постели в темноте, я вспоминал свои сценические выступления.
   Пятилетним ребенком я участвовал в живых картинах "Четыре времени года". Я изображал зиму со старческой бородой из ваты. Мне указывали позу, я держал ее, и все кругом удивлялись! Пока устанавливали других участвующих в картине, я уже забывал свою позу, которую мне снова давали. Я снова держал ее, и снова все удивлялись. Наконец, в последнюю минуту предо мной зажгли свечу, изображавшую костер, и строго-настрого запретили трогать ее. Именно поэтому я ее тронул в тот момент, когда пошел занавес.
   Вата вспыхнула, поднялся крик, меня куда-то потащили, потом долго бранили, а я горько плакал25.
   "Еще тогда судьба предсказывала мне мою горькую артистическую участь, - подумал я. - Сегодня предсказания сбываются".
   Второй мой выход был также в живой картине - "В цветах". Я изображал бабочку, целовавшую розу. В момент поднятия занавеса я повернулся лицом в публику и плутоватыми детскими глазками здоровался с сидевшими там братьями, тетями и бабушками. Это также имело шумный успех, и он был мне приятен.
   Потом я живо вспомнил, как я в осенний дождливый день ехал гимназистом из Москвы в деревню со станции железной дороги и держал, обхватив руками, большой картон с париками, красками и другими гримировальными принадлежностями. Предстоящий спектакль сильно волновал меня...
   Я вспомнил тесную комнату, заваленную костюмами, обувью, я которой гримировался весь мужской персонал нашей тогдашней юной домашней импровизированной труппы.
   - Неужели это ты! невозможно узнать?! - удивлялись мы друг другу26.
   ...Усталость пригнула меня к подушке, прежде чем я успел докончить обзор моей артистической жизни.
   Проснувшись наутро и вспомнив то, что было накануне, я увидел, что мое отношение к событиям изменилось. Оно стало менее острым и безнадежным. Правда, мое решение оставить сцену не изменилось, но где-то в глубине души я чувствовал, что это временное решение и не стоит ему очень-то верить. Мне уже не казалось невозможным еще раз выйти на сцену. Во мне уже зарождалась какая-то уверенность в себе. Тем не менее я избегал думать о том, что меня пугало, зарождало панику.
   Закинув руки за голову, я долго лежал в кровати и выбирал свою будущую карьеру.
   А что если остаться в театре, но не в качестве актера? Им быть я не могу, это ясно, я не могу выходить на сцену. А что "ели взять такую должность, в которой не надо встречаться непосредственно с публикой?
   Кем мне быть? Режиссером, - решил я. - Однако сразу им не сделаешься, надо быть сначала помощником, возиться с рабочими, с бутафорами, с конторой, с сотрудниками и статистами. Они манкируют. Надо их экстренно заменять, спасать спектакль, выкручиваться.
   "Нет, эта должность не по мне, - решил я. - У меня нет для нее ни терпения, ни выдержки".
   "Поступлю в контору", - решил я. Но через минуту я уже почувствовал, как мне трудно будет сидеть за счетами, когда рядом на сцене будут репетировать новую и интересную пьесу, вроде "Горе от ума".
   Уж лучше не иметь этой приманки и сидеть днем в конторе какой-нибудь другой, не театральной, а вечером ходить в театр на правах друга, советника и мецената.
   "Беда в том, - соображал я, - что я не в ладу с цифрами. Есть люди, которые начнут делать выкладки, и все у них ладится, все выходит выгодно. Мои же калькуляции всегда убыточны. А если я ошибаюсь, то всегда не в свою пользу, я всегда обсчитываю себя".
   "Лучше всего деревня, - решаю я. - Жить в природе, встречать весну, провожать осень, пользоваться летом".
   "Да, да, в деревню, в природу!!- решил я. - Деревенская жизнь показалась мне раем. Физический труд днем, а вечером жизнь для себя, с хорошей женой, с семьей, вдали от всех, в неведении".
   Мне было легко менять один [образ] жизни на другой, так как внутри я уже отлично понимал, что никуда не уйду из своего милого родного театра. Вероятно, под влиянием этого почти бессознательного решения я заторопился вставать, чтобы, сохрани бог, не опоздать на беседу по "Горе от ума"27.
  

* * *

  
   Когда я шел по улице из дома в театр, мне казалось, что на меня больше, чем когда-нибудь, смотрели прохожие, и я был уверен, что это происходило потому, что им известно все, что они жалеют меня, а может быть, и смеются надо мной. Я торопился и шел с опущенной головой. При этом мне вспомнился рассказ одной увядшей красавицы: "Прежде, в молодости, бывало, - говорила она, - наденешь новую шляпу, идешь по улице, все оглядываются, чувствуешь себя молодой, бодрой, и несешь высоко голову, и летишь, точно тебя подхлестывает сзади. А недавно надела я новую шляпу, иду, а все оглядывают. Уж не расстегнулось ли у меня что-нибудь сзади, уж не прилепил ли мне бумажку какой-нибудь уличный шалун! Я пустилась бежать со всех ног, точно кто меня сзади подхлестывал. Но только на этот раз не с поднятой, а с опущенной головой".
   Так и я торопился в театр с опущенной головой, избегая взглядов прохожих.
   Когда я вошел в театр и здоровался с товарищами, мне опять показалось, что на меня по-вчерашнему косятся, что меня жалеют и избегают. Я подошел к одному, к другому, чтобы проверить свои подозрения.
   К сожалению, они подтвердились. Один из товарищей спросил меня даже:
   - Как твое здоровье сегодня?
   Я так растерялся от этого вопроса, что ответил:
   - Благодарю, лучше.
   Этим ответом я подтвердил его предположение.
   Но вот кто-то из артистов приветливо поздоровался со мной. Я рванулся к нему, схватил его руку и долго тряс ее в знак благодарности за лестное внимание ко мне, всеми отверженному.
   Я поздоровался с Чувствовым. Мне хотелось узнать, как он относится ко мне после вчерашнего. Но он не обратил на меня внимания, так как был занят разговором с учеником Юнцовым, недавно принятым в школу при театре.
   - Почему же не раздают ролей?- беспокоился Юнцов.
   - Раздай, так никого и не будет на беседах, - спокойно объяснял Чувствов, сося поднесенный ему леденец.
   - Почему?- интересовался новичок.
   - А потому, что наш брат, актер, так создан. - Как же?
   - Да так же, по-актерски. Давай им роль - тогда и весь спектакль интересен и нужен; нет роли - будет гулять по Кузнецкому. Вот проследите: теперь - толпа народа, а как раздадут роли, только и останутся одни исполнители да небольшая группа не занятых в пьесе актеров, которые побездарнее.
   - Почему же только бездарные?
   - Только они и приносят жертвы искусству.
   - А таланты?
   - Таланты привыкли, чтоб им самим приносили жертвы.
   - Когда же начнут раздавать роли?- беспокоится новичок.
   - Вот когда обговорят общими усилиями пьесу, заставят всех прослушать то, что потом пришлось бы объяснять каждому в одиночку, введут в общих чертах, так сказать, в курс намеченных работ.
   - Тогда и распределят роли? - допытывается новичок.
   - Нет, роли-то у них давно распределены, они только не говорят.
   - И маленькие роли тоже распределены?- продолжает допытываться нетерпеливый Юнцов.
   - И маленькие.
   - И статисты?
   - И статисты.
   - Ах! - почти по-детски от нетерпения вздохнул ученик.
   - Что вы?
   - Очень уж долго.
   - Что долго-то?
   - Пока все беседы пройдут, - признался Юнцов.
   - А вы ходите, слушайте и старайтесь помочь общей работе, сказать что-нибудь дельное, - советовал ему кто-то из старших. - Режиссура очень прислушивается к этому.
   - Да ведь все равно у них уж расписаны все роли.
   - Это ничего не значит. Нередко в последний момент меняют даже главных исполнителей.
   - Да ну?!- настораживается Юнцов.
   - Бывали случаи, когда на беседах совершенно неожиданно наиболее интересно истолковывал роль такой артист, о котором и не думали. Тогда планы режиссера менялись, и ему передавали главную роль.
   - Вот как это делается?! - изумился Юнцов. - Так я пойду. Прощайте, спасибо.
   И он побежал в фойе, куда уже собирали звонком артистов.
   От Чувствова я узнал, что [Творцова] не ждали на репетицию, так как он все еще председательствовал на съезде, и что он приедет в театр не ранее четырех часов, то есть по окончании беседы. Я пошел в контору и написал там записку, в которой просил [Творцова] уделить мне непременно в этот же день полчаса времени по экстренному и чрезвычайно важному для меня делу.
   Передав записку инспектору театра, я просил, чтобы ее вручили тотчас же по приезде [Творцова], так как дело мое к нему очень, очень важное.
   Потом я пошел на беседу и скромно сел в тени, подальше от всех. Я ведь был уже почти посторонний театру. Народу было много, хотя значительно меньше, чем в прошлый раз. Мне бросилось в глаза то обстоятельство, что премьеры сидели не за большим столом, а в задних рядах, тогда как спереди, ближе к председательскому месту, то есть к Ремеслову, расположились сотрудники, ученики и вторые актеры.
   - Плохой знак для Ремеслова! - подумал я.
   После вчерашней беседы и после дебатов накануне в уборной Рассудова Ремеслов держался несравненно скромнее.
   "Первый запал сбили",- решил я.
   В своем вступлении в начале беседы Ремеслов с горечью признался в том, что его программа энергичной работы не встретила сочувствия, и потому он уступает желанию большинства, но снимает с себя ответственность за продуктивность предстоящей беседы.
   Опять начались вчерашние ненужные разговоры, речи, доклады. Становилось нестерпимо скучно. Актеры поодиночке стали выходить из комнаты. Ремеслов торжествовал и нарочно не останавливал ораторов, когда они уклонялись в сторону от темы.
   Но вот поспешно вошел Чувствов, а вскоре за ним на цыпочках, с утрированной, по-актерски сыгранной осторожностью вошел старый режиссер Бывалов и уселся поодаль, предварительно спросив разрешения присутствовать на беседе у "коллеги", то есть у Ремеслова, и это было сделано не без театральной рисовки. Мы любили толстую небольшую фигуру Бывалова, с жирным лицом, большой лысиной и слащавой улыбкой из-под коротких стриженых усов.
   Пропустив двух-трех скучных ораторов, старик Бывалов попросил слова.
   Артисты насторожились, готовясь внимательно слушать.
   - Боже мой, боже мой! - заговорил Бывалов слащавым, немного театральным деланным тоном.
   Сколько воспоминаний связано с "Горе от ума"! Мерещатся гимназические парты, учитель в грязном фраке с золотыми пуговицами, черная грифельная доска, захватанные гимназические книги с детскими нелепыми рисунками, точно иероглифами, на полях.
   Вспоминаются утренние спектакли на праздниках в нашем дорогом седом Малом театре.
   Люблю, люблю тебя, наивная прекрасная старина! Люблю тебя, моя Лиза, плутовочка с голубыми глазенками, в туфляшках на высоких каблуках! Милая француженка, субреточка, вострушка-щебетушка! Люблю и тебя, мой неугомонный скиталец Чацкий, оперный красавец с завитыми волосами, милы" театральный фат и Чайльд-Гарольд во фраке и бальных ботинках, прямо из дорожной кареты! Милая наивность! Люблю твое коленопреклонение Рауля де Нанси из "Гугенотов" перед Валентиной, графиней де Невер, с высоким до диезом 28!
   Лица актеров вытягивались и принимали понемногу все более и более удивленное выражение.
   - Что это, шутка?! Ирония?! Ораторский прием?! Доказательство от противного?! - говорили они друг другу.
   А старый режиссер тем временем предавался апологии отживших традиций и казался серьезным и искренним.
   - Милые, милые дети мои, Саша Чацкий и Соня Фамусова, - пел он свои воспоминания, - оставайтесь навсегда такими, какими я узнал вас в своем детстве. Люблю тебя...
   - Постой, постой! Передохни... - остановил его один из товарищей артистов.
   - Со многим не согласен, а многое приветствую! -вдруг вовсе горло закричал Чувствов.
   Признаюсь, что это заявление одного из самых талантливых артистов сбило с толку даже меня, несмотря на то, что я догадывался о каком-то заговоре.
   Тут поднялся невообразимый крик: "Долой старое! Давайте новое! Долой Бывалова, долой Ремеслова!" Актеры повскакали со своих мест, спорили, убеждали, протестовали, окружив тесным кольцом Бывалова и Чувствова.
   Я с трудом пробрался к ним.
   - Объясни мне, что такое, я ничего не понимаю! - кричал я Чувствову в ухо.
   - Потрясай, потрясай основы! - крикнул он мне в свою очередь в самое ухо. - Расшевеливай маститых, - добавил он.
   - Не понимаю! - отвечал я.
   - Говори какую хочешь ересь! - торопливо объяснил он, мне, выбравшись из толпы и отводя меня в сторону.
   - Зачем?- недоумевал я.
   - Расшевеливай премьеров: пока они не заговорят, дело не двинется.
   - Браво! - завопил он, отходя. - Кричи: протестую! - шепнул он, на минуту подбежав ко мне.
   - Протесту-у-у-ю! Долой Бывалова! - заорал я.
   Старый режиссер стоял в актерской позе среди галдевшей толпы и чувствовал себя, как на репетиции народной сцены, в своей настоящей сфере, руководителем большой театральной толпы, которую наконец он забрал в руки. Бывалов эффектно, с пафосом кричал на специально для народных сцен выработанной ноте.
   - Дети! Прошу слова! Дайте сказать!
   С трудом удалось ему остановить разбушевавшихся актеров.
   - Что это значит?- говорите вы себе. - Как? Он, старик Бывалов, поседевший в боях, как старый наполеоновский капрал! Бывалов, всю жизнь искавший все нового и нового с фонарем Диогена! И вдруг он призывает нас назад, к милой седой старине?! Да, дети мои милые, призываю! Что же делать! Я таков! Значит, стал стар, не гожусь! Дети переросли меня. Судите меня, буйные сектанты, молодые бродилы-заводилы... строители новой жизни!
   Все расселись по местам.
   - Вот я уже на скамье подсудимых! - в шутку жаловался Бывалов. - Говорю, да, люблю старые традиции... Я таков! - продолжал он с почти женской сентиментальностью, слащаво и с пафосом декламируя свои восклицания.
   Каждый из нас давно понял игру и замысел старого режиссера, но делал вид, что поддавался на удочку, понимая, что Бывалов старался для общей пользы и успеха дела.
   - Я слышал сейчас голос мудрости, опыта и благоразумия, и он оживил меня, - заговорил Ремеслов, едва прекратились овации. - От всего сердца благодарю коллегу за авторитетную поддержку. Господа! Да как же можно относиться к завоеваниям науки и искусства с такой беспощадностью, с такой... простите меня... с такой самоуверенностью и легкомыслием? Как? Целый ряд великих ученых и критиков изучили гениальные произведения. Смолоду, со школьной скамьи нам объясняли их ценность и красоты, лучшие таланты столиц и провинции, вроде Щепкина, Садовских, Милославского, Крамолова-Кравцова29, навсегда запечатлели их в незабываемых образах. Все вместе общими усилиями создавали великие традиции, и вдруг приходят молодые люди, не спорю, очень способные, но еще ничем не проявившие себя в нашем искусстве, и одним взмахом сметают все то, что добыто веками.
   Я говорю, конечно, о тех, кто высказывал свои смелые мнения на этих беседах, кто только что кричал: долой старое, давай новое. Но разве плохое новое лучше прекрасного старого? К сожалению, мы еще не слыхали ни одного заявления более старших и талантливых представителей, которые создали этот театр.
   Я заговорил сейчас для того, чтобы подкрепить мнение моего почтенного коллеги, который по опыту знает значение в искусстве вековых традиций. Доверьтесь же опыту, господа. Ведь мы же не в первый, а, может быть, в сотый раз имеем дело с произведением нашего гения.
   - Вот это-то и плохо, - проговорил кто-то.
   - Мы же знаем лучше, чем вы, как приступать к величайшему из созданий русской сцены.
   Никто, кроме четы Играловых, не поддержал горячего воззвания Ремеслова. Да и Играловы похлопали в мягкие части ладоней, точно в подушку. Сам Ремеслов быстро, точно с разбегу, подошел к Бывалову и с пафосом потряс ему руку. Старый режиссер с сентиментальной и язвительной улыбочкой, с головой набок и сложенными на животе ручками потряс руку Ремеслова, а глаза его, хитро улыбаясь, продолжали говорить: "люблю, люблю вас, традиции".
   Слова попросил Рассудов. Все приготовились слушать его со вниманием.
   - Я не согласен ни с одним словом Бывалова. "Горе от ума" моя любимая пьеса, - начал Рассудов. - Я смотрел ее во всех постановках, со всеми выдающимися исполнителями. Я расспрашивал у стариков и современников Щепкина о прежних постановках и утверждаю, что пьесе удивительно не повезло на русской сцене. Я утверждаю, что не было ни разу такой постановки, которая могла бы сколько-нибудь удовлетворить запросы культурного зрителя. В то время как пьесам Островского, Чехова повезло на русской сцене, нашим лучшим классикам - Гоголю и Грибоедову - не удается показать себя во всей красоте, глубине и полноте. На них однажды и навсегда надеты мундиры, притом не по плечу им, не по мерке, совсем иного покроя, чем хотелось бы их создателям. Мундиры эти давно уже полезли по швам, так как они слишком узки, чтоб вмещать все большое содержание гения, в них заключаемое. Тем не менее никто не решается снять эти мундиры с Грибоедова и Гоголя, так как время и привычки их однажды и навсегда узаконили и нарекли традицией. Вспомним, какая постановка "Ревизора" стала традиционной. Именно та, которую заклеймил Гоголь в своем знаменитом письме после "Ревизора": "Ревизор сыгран, а на душе темно" 30. Гоголь говорит в этом письме самым подробным образом о том, чего не следует делать исполнителям; и именно то, чего не следует делать, становится обязательным для всех и навсегда. Смешнее всего то, что эти вековые традиции, которые заклеймил Гоголь, и поныне оправдываются сносками на то самое письмо Гоголя, которое их однажды и навсегда заклеймило.
   А попробуйте-ка изменить эту ложную традицию - и все завопят: "Кощунство!" Мы хорошо знаем такие попытки и помним, как они были приняты.
   А между тем сам Гоголь держался в вопросе о возобновлении старых пьес совсем иного мнения.
   В его письме к [А. П. Толстому] вы найдете приблизительно такую мысль:
   "Вы говорите, - пишет Гоголь, - что нет новых пьес, что нечего ставить?! Возьмите любую хорошую старую пьесу и поставьте ее по-новому так, как этого требует современный зритель... и получится новая пьеса"31.
   Сам Гоголь толкает нас на то, чтобы традиции не фиксировались однажды и навсегда, а наш почтенный режиссер подсовывает нам прежние ошибки.
   Не забывайте, что Гоголю и "Ревизору" еще посчастливилось по сравнению с Грибоедовым и "Горе от ума". "Ревизор" видел отдельных гениальных исполнителей и приличный ансамбль. За него вступился сам автор.
   Но Грибоедов умер раньше постановки всей своей пьесы. И после его смерти некому было заступиться за его осиротевшее детище.
   Правда, и "Горе от ума" видело отдельных гениальных исполнителей, но не было ни разу достойного пьесы ансамбля и постановки.
   Знаете ли вы, как ставили пьесу во времена наших бабушек и дедушек? Например, в сцене бала, в третьем акте, пока шла пьеса, музыканты собирались в оркестре, здоровались, чиркали серные спички и зажигали масляные лампы у пультов. Потом приходил сам дирижер, раскланивался с музыкантами, раздавал ноты и после слов Чацкого:
  
             ...[В чьей, по несчастью, голове
             Пять, шесть найдется мыслей здравых,
         И он осмелится их гласно объявлять,]
                   Глядь...
  
   взмахивал палочкой, и на том самом балу, где, по утверждению Софьи, должны были бы танцевать "под фортепиано", раздавались громкие звуки театрального оркестра. В первой паре мазурки шла Софья с г. Н., известным в то время артистом Никифоровым32. На нем был мундир интендантского ведомства и на глазах синие очки. Далее шли несколько пар исполнителей пьесы, а за ними балет со всеми характерными для танцовщиков приемами и па. Они танцевали в "Горе от ума" совершенно так же, как накануне танцевали "Краковяк" в опере "Жизнь за царя". Так неожиданно врывался в драму импровизированный балетный дивертисмент. При этом, конечно, все забывали и о Чацком и о "миллионе терзаний" Грибоедова.
   Бисам не было конца, Никифорова заставляли по десять раз повторять свой номер и доводили старика до изнеможения. Уж очень нравилось, как он в каком-то месте танца щелкал каблучками и выкидывал в сторону ножку.
   Не хотят ли поклонники старых, отживших традиций, чтоб и мы устроили такой же импровизированный дивертисмент?
   Вместо того чтобы оглядываться назад и итти под руку с отжившими традициями, не лучше ли взять под руку самого Грибоедова и своими собственными глазами повнимательнее, без старых очков взглянуть в душу гения и смело, наперекор всем традициям показать то вечное, что заложено в пьесе, но что еще ни разу не было показано нам, что оставалось скрытым под дырявым изношенным мундиром ложных традиций. Это будет самой неожиданной новостью, которую от нас и ждут. Долой старый мундир, освободите гениального узника и шейте ему новые свободные красивые одежды по его вкусу и заказу.
   Бурные аплодисменты, крики, рукопожатия наградили оратора.
   Бывалов тоже встал и, коварно улыбаясь, пожал руку Рассудову, но опять его лицо, сложенные на животе пухлые руки, склоненная набок голова, сентиментально-виноватая улыбка продолжали говорить без слов: "Ну что же, судите меня, дети мои милые, буйные сектанты... Я таков. Люблю тебя..." и т. д.
   Слово было предоставлено другу театра, известному меценату, присутствующему на репетициях в качестве консультанта. Это был чрезвычайно изящный, образованный эстет, хорошо знакомый с литературой; он сам писал стихи, прозу, статьи по философии искусства. В старину он много играл на любительских светских спектаклях, в свое время был известным юристом, защитником по уголовным процессам.
   - Каюсь, - начал он. - Я неисправимый старый театрал и люблю традиции. Я люблю их и в "Горе от ума".
   В наше время любители итальянской оперы приезжали к последнему акту только для того, чтоб услышать ut bêmol Тамберлика, Станио, Нодена или Мазини и после ехать обратно в Английский клуб кончать партию в пикет33.
   И я способен теперь приехать в театр только для одного или двух мастерски сказанных монологов Фамусова, Чацкого и после уехать, - так нежно я люблю стихи Грибоедова и его самого, хотя я еще не удостоился закадычной дружбы с ним.
   - Я тоже заступлюсь за многие прежние традиции, красивые условности, установившиеся приемы, интонации, ударения, ставшие традиционными, - заговорил [премьер труппы] своим мягким тенором. - Стихи нельзя говорить, как прозу, а "Горе от ума" не реальная драма, а театральная пьеса со всеми условностями театра, и было бы напрасно их скрывать.
   - В архив! - загудели опять [голоса].
   Реплика премьера еще больше обострила страсти. Все заговорили сразу, бросились в бой. Режиссер едва удерживал порядок.
   - Дайте говорить, не перебивайте, - кричал он, держась за звонок, точно за руль в опасном месте при надвигающемся шквале.
   - Я хочу слышать со сцены мелодию стиха Грибоедова. Я хочу любоваться его звучностью, как арией в итальянской опере!
   - Грибоедов и итальянская опера!- горячился другой маститый. - А "миллион терзаний" Чацкого не нужен?
   - Я не говорю, что мне не важны идеи Грибоедова, - спокойно возражал премьер, - я говорю о стихе и музыке, которые я люблю в театре.
   (Премьер говорил всегда не то, что он думал, да так, чтобы ему возражали, говорили то, что ему интересно.)
   - В таком случае, по-твоему, Грибоедову дороже всего были его звучные рифмы? и ради них он сел писать пьесу?- допрашивал его кто-то из артистов.
   - Я не знаю, что именно заставило писать Грибоедова, но знаю, что и рифмы были ему тоже дороги, - необыкновенно спокойно заявлял премьер.
   - "Тоже" - не значит "прежде всего", "в первую очередь"?- допытывался допрашивающий артист. - Но кроме рифмы и музыки стиха что ты любишь в "Горе от ума"?
   - Свободный дух Грибоедова, - заметил премьер.
   - Прекрасно. Теперь скажи по правде - ты видел в какой-нибудь из постановок, чтобы этот свободный дух Грибоедова был передан на сцене должным образом?..
   - Отчего же, были прекрасные исполнители, - заявил премьер.
   - Кто? Назови их имена.
   - Самарин, Щепкин, Ленский, Шуйский.
   - Ты их видел?
   - Нет.
   - И я их тоже не видал. Значит, они ке в счет..
   - Я видел моего милого Сашу Ленского, - опять запел свои воспоминания старый режиссер. - Превосходно играл! Превосходно!
   - И он по-настоящему передавал все дорогие Грибоедову мысли, идеи, оттенки и, главное, чувства? - допытывался допрашивающий.
   - А кто знает, какие мысли, идеи и чувства ему были дороги?- незаметно наводил старый режиссер спор на главную тему.
   - Как "кто знает", разве ты не умеешь читать между строками?
   - Нет.
   - Так я тебе прочту.
   - Прочти.
   - Ну, попробую - любовь к России.
   - Все Чацкие любят Россию и громят ее врагов, да еще как! - дразнил старый режиссер.
   - Разве любовь только в этом и состоит, чтоб громить других?
   - По-моему, да. А по-твоему, в чем? - невинно спрашивал старый режиссер, притворяясь дурачком.
   - В заботе, в страдании о дикости и неустройстве отечества, - подсказывает кто-то.
   - Понимаю, - соглашается старый режиссер. - А еще?
   - В желании образумить тех, кто мешает прогрессу, убедить их в ошибках, сделать их лучше, - дополняет кто-то из молодых сотрудниц.
   - Тоже понимаю, голубоглазая блондинка, - поощрял старый режиссер.
   - Вот в этом-то и закорючка, - говорит мой любимец. - Все Чацкие орут, грызут землю, рвут страсть в клочки, но они не любят России. Ты не ори, а люби, вот тогда я тебе поверю, что ты Александр Грибоедов или Александр Чацкий.
   - Чего же вы еще требуете от моего друга Саши Чацкого? - выпытывал режиссер.
   Все понимали его режиссерский маневр, но притворялись непонимающими и помогали поставить на правильные рельсы налаживающуюся беседу.
   Я должен был уйти до конца беседы...
  

* * *

  
   [Меня позвали в комнату правления.]34
   - На какой же срок вы просите отпустить вас? - обратился ко мне с мертвым лицом и сонной интонацией председатель Рублев.
   - Пока до конца сезона, - ответил я.
   - До конца сезона... вот как-с, - повторил он, - пониманье.
   - Ах, тезка, тезка! Красавец! Не ожидал! Мы вас так любим, а вы... - [восклицал присутствовавший при нашей беседе старый актер].
   - Валерий Осипович! - остановил его председатель.
   - Извиняюсь.
   - Какие мотивы побуждают вас обращаться с просьбой об отпуске в самый разгар сезона?- допрашивал председатель.
   - Мотивы?!.. Несчастье, катастрофа! - ответил я с дрожью в голосе. - Я сломал себе ногу, упал в люк, и у меня сделалось сотрясение мозга. Схватил тиф со всевозможными осложнениями!!!..
   - Вот как-с, понимаю-с! Однако вы ходите и, слава богу, бодры, полны сил, - обратился он ко мне, сонно улыбаясь.
   - Я хожу ногами, но моя душа замерла на месте. Поймите!.. Моя душа получила ужасное сотрясение. У меня душевный тиф с сорокаградусной температурой! Неужели вся важность болезни и катастрофы в том, что глаз видит поломы и физические страдания? Но душевные страдания, болезнь и катастрофа во сто раз опаснее и хуже, особенно для нас, артистов, которые играют на сцене не ногами, а душой. Будь у меня сломана нога, меня вынесли бы на сцену на носилках, и я мог бы говорить. Но с больной и потрясенной душой я не могу выходить и играть на сцене.
   - Тезка! Тезка! Родной! Радость наша! - заныл Валерий Осипович. - А как же Лизавета Николаевна?.. - восклицал он, оглядываясь на сидящего невдалеке режиссера Бывалова, приемы которого копировал Валерий Осипович.
   - Я призываю... - бесстрастно замямлил председатель, обращаясь к нему.
   - Извиняюсь, извиняюсь, - галантно поклонился Валерий Осипович, важно откинувшись на спинку стула и закатывая глаза...
   - Вы поймите, - снова начал я, обращаясь к председателю, - дело не в том, что я не хочу играть. Напротив, я бы очень хотел. Мне ведь нелегко переживать то, что я переживаю, и просить то, что я прошу. Я не н_е х_о_ч_у играть - я н_е м_о_г_у, нравственно, духовно не могу. Если б я физически не мог, то и разговоров бы не было. Я прислал бы вам короткую записку: "Сломал, мол, себе ногу, в течение шести месяцев играть не могу". Но беда в том, что я внутренне, духовно, невидимо не могу, и раз что невидимо, то и не убедительно, и никто не верит. Ведь вот что ужасно!
   - По части невидимых мотивов я как человек практики не большой знаток. По этому делу следует обратиться к специалисту.
   - Ваше мнение? - обратился председатель к заведующему труппой М. - Что вы скажете об отпуске артиста Фантасова? - передал он слово мрачно сидевшему заведующему труппой.
   - Валерий Николаевич слишком большая фигура в нашем театре, - начал он, - чтобы его болезнь могла пройти без серьезных последствий для дела, - польстил он мне. И эта лесть, покаюсь вам, не была мне неприятна. Но это не помешало мне воспользоваться случаем, чтобы свести некоторые старые актерские счеты.
   - Вероятно, поэтому вы и назначаете меня дублировать Игралову, когда ему неугодно себя беспокоить для неинтересных ролей, - упрекнул я его.
   - Дублеров назначаю не я, а режиссер, - ощетинился М.
   - Я призываю вас... - тихо замямлил председатель, не отрываясь от бумаги, которую он читал. - Итак, что вы предлагаете? - повторил он свой вопрос.
   - Нам ничего не остается, как заменить Валерия Николаевича в спешном порядке во всех ролях. Эта работа очень большая, так как он несет сейчас на своих плечах весь репертуар; На ближайшей же неделе, пока будут происходить репетиции, надо будет возобновлять также в спешном порядке все пьесы с Играловым.
   - Они не сделают сборов, так как слишком заиграны, - замети/ кто-то.
   - Это делается не для сборов, - пояснил заведующий труппой, - а для того, чтобы не закрывать театра. Будь налицо Волин, можно было бы возобновить его пьесы. Но он еще не вернулся из отпуска, и наше положение безвыходно35.
  

* * *

  
   - Как видите, моя судьба зависит не от специалиста, а от вас, человека практики, - обратился я к председателю, теряя терпение.
   - Понимаю-с, - замямлил председатель, - пусть практика и, отвечает за меня. Каково положение счетов?- обратился он к главному бухгалтеру.
   - На 28-е расходов 501 270, приход 308 274, итого минус 192996.
   - Долг на мне? - спрашивал председатель.
   - Вся сумма аванса забрана, и даже с излишком.
 &

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
Просмотров: 386 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа