Главная » Книги

Зелинский Фаддей Францевич - История античной культуры, Страница 10

Зелинский Фаддей Францевич - История античной культуры


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

вспомнить, что эта трагедия имеет целью вызвать сострадание к разбитому обидчику-врагу, что она была поставлена в 472 году до Р.Х. в виду разрушенных персами святынь Акрополя, и что она была увенчана первой наградой. Но позднее, по мере драматизации трагедии, Эсхил сосредоточился на мифологических темах, и его преемники последовали его примеру. Афинская трагедия V и VI веков до Р.Х. стала новым - четвертым - поэтическим претворением греческой героической саги.
   Первым по времени из крупных преемников Эсхила был {Софокл} (496-406 годы до Р.Х.), уроженец афинского предместья Колона. Изменяя трилогическому принципу своего предшественника и учителя, он обособил отдельные трагедии своих трилогий, давая каждой самостоятельную завязку и развязку; он же расширил шкалу характеристик, прибавив к унаследованным от Эсхила суровым характерам и нежные, и мягкие в различных оттенках. Добившись введения третьего актера, он получил возможность обогатить и осложнить диалог; правда, он воспользовался этой возможностью очень сдержанно, сведя диалог трех лиц к последовательным диалогам двух из них, так, чтобы непосредственно после беседы А В следовали беседы А С или В С. Такая сдержанность (в отличие от оживленности комедии) считалась приличествующей трагической торжественности и была сохранена и преемником Софокла Еврипидом. Вместе с тем мы должны признать, что в лице Софокла трагедия как драма достигла своего апогея; средствами, которые нам кажутся очень простыми при небольшом числе действующих лиц и сравнительно незначительном объеме трагедий, он достигает потрясающего действия: героическая борьба с роком Эдипа ("Царь Эдип"), самоотверженный подвиг Антигоны, демоническая жажда мести Электры и Ореста - все это незабвенные темы, навсегда обогатившие сокровищницу всемирной поэзии. Сам поэт был настоящим воплощением лучших сторон эллинства: прекрасный собой, сильный, здоровый, замечательно разносторонний в своих дарованиях и обаятельный в обращении, он во всеоружии своих духовных сил дожил до девяностолетнего возраста, написал около ста двадцати драм и имел счастье умереть накануне разгрома своего отечества.
   Он пережил даже, хотя лишь на несколько месяцев, своего младшего современника {Еврипида}, родившегося в самый год той саламинской битвы, в которой сражался Эсхил и после которой Софокл, как прекраснейший из эфебов, был удостоен чести исполнить благодарственный пеан. Тот еще в молодые годы и с полным участием пережил то софистическое движение, которому не удалось поколебать уже установившегося миросозерцания Софокла. Его трагедия - живой отголосок этого движения; к шкале цельных характеров, завершенной его предшественником, он прибавил характеры надломленные, нерешительные, томящиеся под гнетом неразрешимых проблем и собственной богоотчужденности. Он любил изображать нравственность в борьбе со страстью, особенно с греховной любовью; его современники были поражены преступными и все-таки непорочными образами его Федры, влюбленной в своего пасынка ("Ипполит"), Макарея, влюбленного в родную сестру ("Эол", не сохранилась). Они так убедительно отстаивали свою невиновность ("софистика страсти"); рука не поднималась на них, - а, между тем, нравственность требовала их осуждения. Особенно любил он изображать натиск страсти на женскую душу, будь то любовь, как у Федры, или ревность, как у Медеи. Современники за это называли его женоненавистником, но напрасно: он же дал нам трогательные образы самоотверженной жены (Алкеста, Евадна), сестры (Макария в "Гераклидах"), дочери (Ифигения Авлидская). Вообще современники к нему относились недоброжелательно; зато у потомков он прослыл "самым трагическим" из трагических поэтов, и именно этой своей популярности он обязан тем, что от него нам сохранилось не семь трагедий, как от Эсхила и Софокла, а целых восемнадцать, включая сатирическую драму "Киклоп". На нас они производят неравное впечатление, даже если учесть такие условности, как обращенный к публике пролог и пресловутого deus ex machina (то есть внезапное появление в выси божества, дающего неожиданную и подчас насильственную развязку действия). Но, оставляя в стороне все, что нам может не понравиться, созданных им положительных образов достаточно, чтобы также и ему обеспечить бессмертие.
   Таков был V век до Р.Х. в развитии аттической трагедии. О IV веке мы ничего сказать не можем; поэтов было много, и некоторыми из них очень увлекались, но ни драм, ни наглядных известий о них нет. Быть может, в этом заключается крупная несправедливость по отношению к ним; мы ее исправить не в силах, для нас с годом разгрома Афин пелопоннесцами кончается и творческая эпоха аттической трагедии.
   Несколько иначе отразился этот роковой год на другой крупной отрасли афинской драмы, на {комедии}. Возникла она из двух корней - обличительных песен ряженых против своих обидчиков (это и есть $ 175 kТmТdia в первоначальном смысле, как песнь $ 175kТmos'a, то есть подгулявшей компании) и бытовой сценки, которая, однако, кроме человеческого быта могла задеть и божий, забавно пародируя соответствующие мифы. Эта бытовая сценка в своем самобытном виде встречается во многих местах - в Сиракузах она даже имела очень крупного поэта, современника Эсхила {Эпихарма}, и под именем "мима" продолжала существовать во все эпохи Античности; но в Афинах она соединилась с упомянутой обличительной песнью и стала тем, чем ее знает V век до Р.Х., - {политической комедией}. Ее главными представителями были: Кратин, современник и враг Перикла, и Евполид с {Аристофаном}, современники пелопоннесской войны. Нам только от последнего сохранены комедии, числом одиннадцать, и это наследие - едва ли не самый оригинальный дар всей античной литературы. Никогда впоследствии свобода обличительного слова не была столь полной; поражаешься силой афинской государственности, что она могла сносить в течение целых двух поколений на всенародной сцене такую беспощадную критику. Аристофан - чтобы ограничиться им - забрасывает своими насмешками и могущественных демагогов, вроде Клеона, Гипербола, Клеофонта, и представителей несимпатичных ему духовных течений - Еврипида, Агафона, софистов... C болью в сердце находим мы среди последних и Сократа, но сам Сократ добродушно смеялся над карикатурой своей личности в комедии своего остроумного противника, и Платон представил обоих в приятельской беседе друг с другом и с Агафоном в своем "Пире". Это потому, что в политической комедии яд насмешки был обезврежен всеобщим дионисическим настроением; злопамятствовать не полагалось "высмеянному в унаследованных от отцов торжествах Диониса".
   Но удар, ниспровергший гегемонию Афин, сломил также их выносливость в области политической насмешки; в IV веке до Р.Х. комедия присмирела. Лишившись своего обличительного задора, она занялась разработкой в более или менее шаржированном виде тогдашнего быта преимущественно золотой молодежи Афин о ее кутежами, мишурными страстями и мишурным горем. Плодовитость поэтов при этой легкой работе стала еще большей: Антифан, Алексид и другие оставили по несколько сот комедий каждый. Но в качественном отношении эта {среднеаттичеспая комедия}, как мы ее называем, так же свидетельствует об отливе творческих сил народа, как и вся прочая поэзия IV века до Р.Х. Ее историческое значение заключается в том, что она подготовила новый расцвет комедии - новоаттическую комедию {Менандра} - в следующем периоде.
   Переходя затем к области {прозы}, мы должны и здесь отметить постепенный переход от ионийского языка к аттическому, обусловленный притягательной силой Афин также и для этой отрасли литературы.
   {Историографию} эллинского периода мы закончили Гекатеем; среди младших логографов, живших уже после персидских войн, особенно замечателен лесбосец {Гелланик} (Hellanikos, не сохранилось), открывший новые методы историографии; не довольствуясь генеалогиями, он использовал старинные, монументальные хронологические записи (между прочим, аргосских жриц Геры), а также составил на основании местных преданий первую историю Аттики под эолийским, позднее ставшим техническим, заглавием "Атфиды" (Atthis). A впрочем, он, хотя и эолиец, писал на общелитературном ионийском наречии, так же как и его славный современник, уроженец дорического Галикарнаса, {Геродот}, "отец истории", как его называет Цицерон. Свое крупное историческое повествование, разделенное позднее на девять книг, он издал "для того, чтобы не изгладились из памяти потомства великие дела как эллинов, так и варваров, и в особенности, как они воевали друг с другом". Ведет он его издалека, переходя от истории Лидии к истории царей персидских и рассказывая, в связи с вселенскими походами этих последних, историю и быт тех народов, против которых эти походы были направлены (так, в связи с походом Дария против скифов дано описание древней Скифии, см. выше, с. 124). С V книги идет уже рассказ о греко-персидской войне (V книга - ионийское восстание, VI - Марафон, VII - Фермопилы, VIII - Саламин, IX - Платея и Микале). Но он далеко не строго придерживается своей повествовательной нити, позволяя себе ежеминутные отступления; и эта вольность придает его рассказу неподражаемую прелесть. Историческая критика у него еще слаба: основывая свое повествование на устных сведениях, лично добытых им во время его долгих путешествий, он широкой струей вливает легенду в свою историю; себя он выгораживает добродушным заявлением, что "считает своим долгом все записать, что он слышал, но не считает своим долгом всему верить" ({Гер.} VII, 152). Божий перст в истории он признает и к оракулам относится доверчиво, но настоящих чудес не допускает, стараясь их устранить рационалистическим толкованием. Вторую половину своей жизни Геродот провел уже в Афинах как приближенный Перикла. Здесь он имел счастье вдохновить своего великого ученика, {Фукидида}, первого афинского историка. Фукидиду мы обязаны монументальным сочинением о пелопоннесской войне с обстоятельным введением, в котором между прочим вкратце рассказывается история Греции за "пятидесятилетие" между Mикале и вторжением пелопоннесцев; позднее это сочинение было разделено на VIII книг (I - введение; II-IV - до мира Никия; V - худой мир; VI-VII - сицилийская экспедиция; VIII - декейская война до 409 года до Р.Х., на которой изложение обрывается - вероятно, за смертью автора). Строгая историческая критика и безусловное стремление к истине отличают это сочинение; в лице Фукидида историография возмужала. Легенда устранена, история секуляризована. Желание быть объективным не позволяет автору самому разрешать вопросы о правоте той или другой стороны: он предоставляет им самим отстаивать свою правду в обстоятельных речах, которые он влагает в уста их представителей, - прием, которому впоследствии многие подражали. Язык изложения труден, но читатель не раскается в усилиях, потраченных на его изучение, - до того богат мыслью пишущий им автор.
   Продолжателем труда Фукидида был {Ксенофонт}, доведший в VII книге своих $ 177 "HellЙnika" греческую историю до смерти Эпаминонда в 362 году до Р.Х., ему же принадлежит и знаменитый "Анабасис", описание похода Кира Младшего против Артаксеркса Персидского и смелого возвращения его греческого наемного войска под предводительством Ксенофонта из долины Евфрата к Эгейскому морю, и еще ряд других сочинений. Необыкновенно разносторонний в своих интересах - сельский хозяин, охотник, наездник, финансист, полководец и, в довершение всего, писатель, - он с ранних лет стал учеником Сократа, память о котором он увековечил в своих "Воспоминаниях", но стал им не ради философии, а ради жизни. Как стилист, он стоит чрезвычайно высоко; впервые под его пером аттическая речь пришла к сознанию своей природной легкости и гибкости. Его сочинения стали впоследствии школой греческого языка, вплоть до наших дней. Как историк он хранит заветы Фукидида, но ему недостает глубокомыслия и политической мудрости этого его образца.
   Вторая отрасль прозы, {философия}, вначале тоже пользуется ионийским языком; а вне Афин, в сочинениях Демокрита и Гиппократа с его школой, ионийский язык сохранился до конца V века до Р.Х. и далее, так же, как в сочинениях пифагорейцев - Филолая, Архита - дорический. Но софисты, часто наезжавшие в Афины, уже переходят с ионийского наречия на аттическое, и всецело ему принадлежит афинянин Сократ. Правда, от Сократа не осталось для потомства ни одной строчки прозы; и все-таки он занимает выдающееся место в истории греческой литературы, так как его неподражаемые по диалектической тонкости "сократические" беседы послужили образцами для литературного {диалога}. Его художником стал гениальнейший ученик Сократа - {Платон}. Всего непринужденнее диалогическая форма в тех его сочинениях, где какое-нибудь нравственное понятие, вроде благочестия ("Евтифрон"), мужества ("Лахет") или скромности ("Хармид"), является предметом всестороннего обсуждения собеседников; но нас еще более пленяют его крупные диалоги, как "Федон" (о душе), "Пир" (о любви), "Горгий" (о нравственности) и в особенности "Государство", в которых глубокомысленное содержание сочетается с художественной формой и, кроме того, философский диалог вставлен в красивую бытовую рамку, наглядно знакомящую нас с его участниками, и прежде всего, конечно, с Сократом. И тут незабвеннее всех "Федон", описывающий со слов очевидца последние часы этого праведника, проведенные им среди его учеников в тюрьме. Более специальный интерес представляют философско-конструктивные диалоги, вроде "Теэтета" (о знании), "Филеба" (об удовольствии"), "Тимея" (о мироздании); здесь диалогическая форма чувствуется даже как некоторое стеснение самодовлеющей мысли писателя. Литературные критики древности верно уловили основную черту писательского таланта Платона, назвав ее "обилием". На читателей новой Европы (уже начиная с Декарта) это обилие подчас производит впечатление многословия, которое, однако, тотчас исчезает, если припомнить, что Платон писал для еще не вышколенных логикой читателей, которых нужно было приучать к отвлеченному мышлению.
   Эту логику создал, как уже было сказано, {Аристотель}. Его богатое литературное наследие, соответственно его двойной деятельности - экзотерической и эзотерической, состояло 1) из популярных диалогов, в которых сказывался, по отзыву Цицерона, "золотой поток его красноречия". Все же этот "перипатетический" диалог существенно отличался от "сократического": в нем оба противника, каждый в связной речи, доказывали свое положение, после чего третье лицо развивало ten areskusan, то есть мнение самого автора. Нам диалоги Аристотеля не сохранены, а между тем именно они к относятся к литературе как искусству. Не относятся к ней 2) сохранившиеся многочисленные трактаты Аристотеля из разных областей философии, указанных выше, с. 160, очень глубокие и важные по содержанию, но сухие и небрежные по форме. Многие из них имели своим основанием 3) очень объемистые своды материалов, вроде того огромного сочинения о греческих "политиях", из которого нам недавно возвращена египетскими песками драгоценная книга "О государстве афинском".
   Третья отрасль художественной ттрозы, {красноречие}, возникает и расцветает именно в нашу эпоху. Древние очень толково делили всю область красноречия на красноречие: 1) судебное, 2) политическое и 3) торжественное. Выше (с. 141) было указано, как создались в Афинах условия для возникновения судебного красноречия; а раз судебные речи записывались (к чему естественно вела судебная логография), то их примеру вскоре последовали и политические, и торжественные.
   История аттического красноречия делится на два периода. Вдохновителем первого был софист {Горгий}, приведший в 427 году до Р.Х. в восторг афинскую публику своими искусными "антитезами" и (часто рифмованными) "изоколами". Впрочем, практическое красноречие лишь умеренно могло воспользоваться этим прикрасами. Его чиноначальником был суровый аристократ {Антифонт}, поплатившийся жизнью в 411 году до Р.Х. за участие в политическом перевороте. Его сохранившиеся речи подкупают своей трезвостью и деловитостью, но их композиция еще очень неумела. За ним следуют уже принадлежащие IV веку до Р.Х. {Лисий} и {Исей}. Первый - мастер судебного рассказа и психологии, второй - мастер судебных доказательств. Счастливее был все-таки первый; сравнивая обоих, древние говорили, что Лисий возбуждает доверие даже там, где он не прав, Исей - недоверие даже там, где он прав.
   Вдохновителем второго периода был {Исократ}, великий учитель всей интеллигенции IV века до Р.Х. Сам он издавал образцовые речи торжественного характера (между прочим, "Панегирик", то есть речь в праздничном собрании, заглавие которой поныне осталось нарицательным); в них он научил эллинов продуманной {композиции}, плавной и звучной {периодизации} речи и вообще создал {стиль} греческой прозы, отныне обязательный для всех дорожащих литературной славой писателей. Сам он, безусловно, жертвовал содержанием ради формы, вследствие чего его речи, довольно многочисленные, более поучительны, чем интересны. Но на вспаханной им ниве выросли три ярких таланта, озарившие своим светом сумерки афинской свободы в эпоху Филиппа Македонского - {Демосфен}, {Эсхин} и {Гиперид}. Речи последнего, постепенно воскресающие из египетских могил, все же недостаточно отражают его страстный, увлекающийся характер, странно сотканный из распутства (ср. историю с Фриной) и беззаветной преданности родине. При чтении речей {Эсхина} к наслаждению, доставляемому их бесспорными формальными красотами, примешивается досада от сознания того, что это - речи предателя, под личиной законности служившего врагу его отечества. А впрочем, полезно будет помнить, что он, вынужденный наконец покинуть Афины, переселился на Родос, где стал учителем красноречия, и что от него ведет начало тот {родосский стиль}, последним ярким представителем которого был, три века спустя, Цицерон. Самое чистое удовлетворение доставляет читающему {Демосфен}, бесстрашный защитник Афин и Греции против захватов Филиппа, неукоснительно верный своим идеалам до своей героической смерти в 322 году до Р.Х. Особенно в его "Филипповских речах", кратких, но сильных, чувствуется веяние исторического духа: не часто встречается в истории человечества, чтобы момент огромной мировой важности нашел отражение в сочинениях перворазрядного писателя, как здесь. Правда, читатель, избалованный эффектностью и прикрасами новейшего красноречия, будет разочарован: Демосфен увлекает содержанием, мыслью, волей, в форме же он трезв, сжат и подчас даже сух, и древние, сравнивая его с его старшим современником, Платоном, охотно сопоставляли "силу" одного с "обилием" другого. Они заботливо сохранили нам его богатое наследие, обнимающее, кроме политических речей, и много судебных (среди них особенно интересна пространная речь "О венке", в которой он в связи с присуждением ему гражданского венка защищает свою деятельность против нападений Эсхина). Благодаря этому мы получаем редкостно полное впечатление от этого великого мужа, которого мы и по его речам представляем себе таковым, каким его изображает дивная ватиканская статуя - грустно опускающим изрытое морщинами чело и сложенные руки на могилу греческой свободы.
  
  
   Глава IV
   Религия
  
   В нашу эпоху государственная греческая религия как духовный показатель греческой polis была уже вполне созревшим и сложившимся организмом, притом во всех трех своих частях - и мифологической, и обрядовой, и догматической. В них мы ее и рассматриваем, имея и здесь в виду преимущественно Афины.
   ¿ 14. {{Мифологическая религия}}, или система греческого политеизма, возникла под воздействием целого ряда сил, отчасти центробежных, отчасти центростремительных. Центробежной силой была расщепленность греческих племен, вследствие которой одно и то же религиозное чувство выливалось хотя и в схожие, но все же в различно именуемые образы. Центростремительными были:
   1. Странствования и соселения этих племен, поведшие к соединению культов, причем нередко, если почитаемые божества были различного пола, результатом соселения было представление о браке этих божеств. Поучительный пример - Лемнос. Исконным богом этого вулканического острова был, естественно, Гефест. Но вот на Лемнос переселяются минийцы из Орхомена, почитавшие Харит: супругой Гефеста становится Харита ({Ил}. XVIII). Вторая волна выносит на тот же Лемнос кадмейцев из Фив с их божественной четой, Аресом и Афродитой: Харита забывается, Гефест получает в супруги Афродиту, но при этом память о ее отношениях к Аресу не стирается, и певцы сочиняют песнь "о любви Ареса и Афродиты" как непохвальный образец олимпийского прелюбодеяния ({Од}, VIII). Так, вследствие этих странствий и соселений первоначально простые племенные религии были перемешаны между собой; системы при этом, конечно, получиться не могло.
   2. Второй центростремительной силой были только что упомянутые {певцы} (аэды, выше с.97). Повсюду странствуя и доверчиво относясь ко всему услышанному, они рассказывали своим слушателям, что тот же Зевс, которого Аргос знал как супруга строгой единобрачницы Геры, в Элевсине имеет женой Деметру и от нее дочь Кору, в Делосе - женой Латону и детьми Аполлона с Артемидой и т.д. Так получилось соблазнительное представление о многоженстве Зевса, вопреки духу исконных религий единобрачной Эллады. Систематизировал все эти мифосплетения Гесиод в своей "Теогонии" (выше, с.99); его книга стала очень влиятельной, но именно этим она укрепила соблазн.
   3. Третьей центростремительной силой была роль {дельфийского оракула} - и притом сознательной и последовательной в своих действиях. Все же, вследствие присущей греку терпимости, и он не поставил себе целью возвышение одной религии (Аполлона, например) за счет других, а удовольствовался более умеренной попыткой внести порядок в стихийный религиозный хаос. Таковой было выделение {двенадцати старших богов}. Их подбор для эллинизованного Рима закрепил Энний в своем двустишии:
  
   Juno, Vesta, Minerva, Ceres, Diana, Venus, Mars,
   Mercurius, Jovis, Neptunus, Vulcanus, Apollo.
  
   В Греции мужская половина этого пантеона не везде признается, и место одного из шатающихся членов - Ареса или Гефеста - чаще дается Дионису.
   4. Наконец, четвертая и на этот раз решительная центростремительная сила всецело принадлежит нашей эпохе; это были {художники}. Против них спорить было немыслимо; Фидий, Поликлет, Пракситель, Лисипп на все времена закрепили для античного мира образы его богов.
   Постараемся же разобраться в этой олимпийской семье. В силу дельфийской религиозной реформы - правда, в противоречии с пережиточными представлениями, черпаемыми из более древней поэзии, - это были божества всемогущие, всеведущие, всеблагие и притом многие. Действительно, главный довод Мухаммеда против многобожия, что множественность всемогущих существ повела бы к анархии, грека бы не убедил; как поклонник "благозакония", он бы ответил: "человек, чем он совершеннее, тем полнее соблюдает закон; божество, как самое совершенное существо, самым полным образом его соблюдает. Добровольное самоограничение не противоречит всемогуществу; именно добровольным самоограничением и законопослушанием своих членов небесная polis богов - образец человеческой". Итак, добровольное самоограничение - вот "закон" греческого политеизма; в чем же оно сказывается?
   1. Отдельные божества особо покровительствуют особым общинам: Афина - Афинам, Посейдон - Коринфу, Гера - Аргосу, но и Самосу, Асклепий - Эпидавру и т.д. Особенно красиво эта идея выражена в записях междуэллинских договоров: в заголовке мраморной доски - рельефное изображение Афины, подающей руку Гере, далее следует текст договора афинян с самосцами.
   2. Отдельные божества особо покровительствуют особым сословиям и родам занятий: Афина (Эргана) - ремесленникам, Посейдон - пловцам, Гермес - торговцам и глашатаям, Деметра - земледельцам, Артемида - охотникам и т.д.
   3. Отдельные божества особо покровительствуют отдельным моментам в жизни одних и тех же людей: Аполлон - юношеству, Артемида - девичеству, Афродита - любви, Гера - браку, Гермес - коммерческой сделке и т.д.
   Причина этих приурочении нам отчасти известна, отчасти - нет; распространяться о ней здесь не место. Во всяком случае, ими в значительной степени определялся характер греческой религиозности с ее биологическим эвдемонизмом: афинский крестьянин, продавший мегарцу негодный товар, чувствовал над собой гнев и Афины, и Деметры, и Гермеса.
   Но что было делать с соблазнами гомеровской мифологии? Гневное слово рапсода Ксенофана (выше, с. 157):
  
   Все, что позорным слывет средь людей и хулу вызывает,
   Все приписать олимпийцам Гомер с Гесиодом дерзнули:
   Красть, и прелюбы творить, и друг друга обманывать гнусно, -
  
   требовало отпора со стороны тех, кто одинаково любил и Гомера и религию, то есть со стороны защитников ({апологетов}) Гомера. И вот на почве гомеровской апологетики возникает {аллегорическое толкование} (уже начиная со Стесимброта Фасосского в 450 году до Р.Х.). Пример: гомеровский Зевс не стесняется вразумлять побоями свою божественную супругу Геру; акт, немыслимый в отношениях Гектора к Андромахе, Одиссея к Пенелопе и т.д., подавно немыслим в олимпийской семье; "Гомер кощунствует, если он не аллегоризирует". В чем же дело? Зевс здесь - бог неба; Гера, как доказывает (ошибочная) этимология, - воздух: греческое ??? - ???. Итак, небо бичует (своими молниями) воздушное пространство; соблазн устраняется {физической аллегорией}. Другой пример. Можно ли верить, что богиня Цирцея превратила товарищей Одиссея в свиней? Нет, конечно; но мы сами видим, как чувственность превращает человека в грязное животное. Итак, мы имеем здесь дело с {этической аллегорией}. Эти два метода аллегорического толкования были очень богаты будущностью - ими пользовались впоследствии и иудейские (Филон), и христианские богословы (Ориген и другие). Но их значения для нашей эпохи не следует преувеличивать: они существовали лишь для "умников"; простой верующий оставлял соблазн в стороне и черпал откровение божества в красоте мифов, которые так увлекательно рассказывал его любимец Гомер.
   ¿ 15. {{Обрядовая религия}}. В соблюдении ее предписаний и заключалась религиозная жизнь нашей эпохи; а так как это соблюдение было узаконено, то одно и то же слово - nomos - означало и закон, и веру. Обряд же ничьей совести не стеснял: самый крайний вольнодумец мог в Дионисии смотреть трагедию Софокла или посылать свою дочь кошеносицей на праздник девственной богини. Вот причина глубокого религиозного мира античных времен.
   И еще заключалась она в том, что обрядность греческой религии, сосредоточенная в греческих праздниках, подобно мифологии и религиозному искусству, была откровением божества в красоте. Проследим это на {праздниках города Афин}.
  
   {{Примечание}}. Сначала несколько слов о {греческом календаре} Греческий год был лунным, то есть в его основе лежит месяц в 29-30 дней, соответствующий обороту луны вокруг земли; каждое перво" число приходилось в новолуние ($ 183 numЙnia), каждое пятнадцатое - в полнолуние ($ 183 panselЙnos). Через двенадцать таких месяцев (всего в 355 дней) солнце приблизительно возвращалось к тому же знаку зодиака; но именно только приблизительно - до полною оборота солнца недоставало десяти дней; вот почему при лунном годе приходилось через два года на третий вставлять високосный месяц. Это делалось после зимнего солнцеворота; сам же год начинался после летнего. Названия месяцев в афинском календаре (у каждой общины был свой) были следующие: гекатомбеон (июль), метагитнион (август), боидромион (сентябрь), пианопсион (октябрь), мемактирион (ноябрь), посидеон (декабрь), гамилион (январь, в високосные годы удваивался), анфестирион (февраль), элафиболион (март), мунихион (апрель), фаргилион (май), скирофорион (июнь).
  
   I. Гекатомбеон (июль) начинался с торжественной гекатомбы (то есть принесения в жертву ста голов скота) в честь Аполлона, которая и дала месяцу название. Из его праздников главными были 12-е число - {Кронии}, на которых господа угощали своих рабов в память о Кроносе и "золотом веке", не знавшем рабства (выше, с. 129); затем 16-е число - {Синэкии}, в память о Тесее и афинском синэкизме (выше, с.78) с подобающим жертвоприношением Эйрене; но особенно 16-29-е числа - {Панафинеи}, национальный праздник Афин. Первые дни этого многодневного торжества были заполнены всевозможными состязаниями - и мусическими (особенно рапсодическими), и гимнастическими, и конными. Главным днем был 28-ой; его канун, когда луны уже не было, праздновался эффектным факельным бегом по эстафетам с призом для победительницы-филы; затем шла веселая "панихида", то есть ночные хороводы девушек, а с зарей следующего дня огромное шествие ("помпа") красивейших юношей (верхом), мужей (с жертвенными животными), старцев (с оливковыми ветвями), дев (кошеносиц) и женщин сопровождало на Акрополь избранных четырех "аррефор" (девочек от семи до одиннадцати лет), долженствовавших передать богине сотканный для нее женщинами новый плащ (peplos). Это и есть то шествие, которое Фидий изобразил на фризе Парфенона - представление Афине цвета ее общины. Там же на Акрополе ей приносилась гекатомба. На следующий день состязание триер в Пирее завершало весь праздник.
   II. {Метагитнион} (август), как показывает название, был месяцем "добрососедства", но соответствующий праздник нам неизвестен. Знаем мы кое-что о празднике {Геракла}, патрона рабов и незаконных сыновей, в предместье Киносарге под Ликабеттом, на котором угощались те и другие и шестьдесят балагуров тешили народ шутливыми рассказами (выше, с. 107).
   III. {Боидромион} (сентябрь), названный так в честь Аполло-на-Боидромия (то есть "заступника в бою"), был, естественно, месяцем памяти великих исторических побед - платейской (3-е число), марафонской (6-е число; это и были Боидромии) и саламинской (20-е число); но его главным праздником были (15-22-е числа) {Великие Мистерии} Деметры в Элевсине, естественно развившиеся из праздника пахотьбы ("Проэросии"). О нем см. выше, с. 115.
   IV. Пианопсион (октябрь), тоже посвященный Аполлону, получил свое название от праздника (6-е число) {Пианопсий} ("бобовой каши"), имевшего характер завершения летних работ в области и земледелия, и мореходства, и особенно виноделия. Обрядность его была поэтому довольно сложная. "Обоюдоцветущий" мальчик (выше, с.66) приносил так называемую иресиону, обвитую шерстью масличную ветку, увешанную образчиками всех даров земли, причем исполнялась подобающая песня: эту иресиону прикрепляли как благословение земли к стене дома, где она (подобно нашей вербе) висела до следующих Пианопсий. В тот же день посвящали Аполлону названную бобовую кашу, вспоминая, что так поступил уже Тесей, когда он отвез домой спасенную из лабиринта двойную седмицу отроков и дев - это было концом торжества. Наконец, с Пианопсиями совпадали и {Осхофории} - "несение гроздьев" винограда из афинского Дионисия в фалерский храм Афины ("Дионис дарит Афине виноград") с состязанием несущих отроков, которые награждались угощением и сказками старушек-рассказчиц. К Пианопсиям естественно примыкали четырехдневные {Тесеи}, учрежденные в 468 году до Р.Х. Кимоном в честь афинского героя-основателя, с многочисленными агонами и жертвоприношениями. Затем вспоминали и о павших за отечество воинах на {Эпитафиях} (неизвестного числа); их прославляли и песнями, и хвалебной речью из уст заслуженнейшего гражданина. В такой обстановке и Перикл произнес свою знаменитую надгробную речь (у Фукидида, книга II). Время около полнолуния занимали два важных праздника семейной жизни - пережиток той древней, наивной эпохи, когда Гамилион (январь) был всеобщим месяцем свадеб, и первый человеческий урожай естественно поспевал к Пианопсиону. До полнолуния (10-14-е числа) проходил женский праздник {Фесмофорий} в честь Деметры-Фесмофоры, то есть "закононосицы", богини оседлой и семейной жизни. Память об ее скорби о похищенной Коре обходилась постом, после чего следовал веселый день Каллигении ("прекраснорождения"): молодые матери показывали друг другу и остальным своих малюток, и за самого прекрасного полагалась награда. За полнолунием шел мужской праздник {Апатурий} ("соотцовства"): отцы приглашали своих "фраторов" (выше, с. 27) и показывали им своих новорожденных для внесения в гражданские списки, что сопровождалось угощением и песнями - между прочим, и рапсодическими состязаниями мальчиков-школьников. Новолунию предшествовал праздник с песнями и факельным бегом в честь {Гефеста}, дар которого - огонь - был особенно нужен в наступающее холодное время.
   V. {Мемактирион} (ноябрь), месяц "сотрясающего" Зевса, был лишен всенародных праздников. Время стояло ненастное; не до праздничных собраний было, когда Зевс "сотрясал" землю своими дождями.
   VI. {Посидеон} (декабрь), месяц зимнего затишья и "алкиониных дней" в царстве Посейдона. Из погребов добывался после первого брожения винный морс; проходили {Сельские Дионисии} со всевозможными народными увеселениями, причем девушки устраивали качели в честь Эригоны. В том же месяце женщины хороводами и песнями отмечали {Галой} ("праздник тока") в память ополовинивания плена Коры у Плутона.
   VII. {Гамилион} (январь), первоначальный "месяц свадеб" - вследствие чего и праздник {Феогамии}, то есть свадьбы Зевса и Геры, отмечался теперь. Но главным праздником были {Леней}, первоначально "праздник точила", в историческое время праздник в память вознесения Дионисом его матери Семелы, отмечаемый, между прочим, драматическими агонами.
   VIII. {Анфестирион} (февраль), названный так по имени своего главного праздника (11-13-е числа) {Анфестирий} - праздника "цветов", душ и Диониса, владыки тех и других. В первый день ({Pithoigia}, "вскрытие чанов") добывалось новое вино, которым хозяин угощал свою челядь. Все храмы закрывались во избежание скверны от бродящих душ. Вечером почтенные женщины сопровождали царицу (то есть жену архонта-царя) в так называемый буколий, где предполагалась ее мистическая свадьба с Дионисом (ср. миф об Ариадне). Следующий день был "праздником кружек" (Choes): в веселом шествии при участии ряженых царицу сопровождали обратно домой, все украшались цветами, и происходило "состязание кружек": кто первый выпивал свою, получал в награду винный мех. Третий, и последний, день (Chytroi, "праздник горшков") был посвящен специально душам: их угощали (в горшках), тешили плясками, а к вечеру прогоняли обратно под землю при криках:
  
   Ступайте, души!
   Анфестириям конец.
  
   После полнолуния (19-21-е числа) праздновались {Малые Мистерии} в память о возвращении Коры из царства теней. Тогда именно происходило посвящение новых мистов, обыкновенно в отроческом возрасте. Посвящаемый надевал новый хитон, который потом берег, чтобы со временем скроить из него пеленки для своих детей. К Малым Мистериям примыкали Диасии, старинный праздник Зевса в память о Девкалоновом потопе, с ярмаркой игрушек для детей.
   IX. {Элафиболион} (март) был посвящен весенней богине Артемиде-охотнице (собственно, "поражающей ланей"), но его главным праздником были учрежденные Писистратом {Великие Дионисии}, занимавшие все дни от первой четверти до полнолуния. Кумир Диониса переносился из его афинского храма в рощу Академа, там чествовался весь день песнями мальчиков и затем ночью при свете факелов в веселом шествии возвращался в Афины, в театр. Здесь происходили поэтические состязания следующих дней: сначала дифирамбические, затем комические, затем главным образом трагические. Жертвоприношением всем богам в полнолуние кончались Дионисии.
   X. {Мунихион} (апрель) был посвящен той же Артемиде, на этот раз как мунихийской по имени той приморской горы над Пиреем, где находился ее главный храм. Все же праздник первой четверти (6-е число) принадлежал Аполлону: это были {Дельфиний}, открывавшие собой мореходную пору, с памятью об отправлении Тесея с обеими седмицами на Крит. Главной богине месяца посвящался праздник полнолуния {Мунихии}, причем ей подносились лепешки, обставленные восковыми свечками. К той же поре, после синэкизма Афин с Бравроном (выше, с.78), был приурочен и главный праздник этой последней общины, {Бравронии}, в честь той же Артемиды. По смыслу они были родственны Фесмофориям; их особенностью была предсвадебная служба девушек-кошеносиц, которые в уподобление своей богине называли себя "медведицами" (arktoi, выше, с.51).
   XI. {Фаргилион} (май) опять был посвящен Аполлону, которому 7-го числа, в день его рождения, приносились первые дары земли, начатки урожая. Это и были "фаргилии", давшие название самому празднику. Но кроме этого безобидного обряда, соединенного с помпой и хороводами мальчиков, праздник {Фаргилий} был ознаменован одним мрачным пережитком из азиатской эпохи религии Аполлона. Там, в Азии, существовало мнение: "лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб" ({Ин}. 11, 50), отсюда и обычай: перед жаркой летней порой, когда бог света становился грозным мучителем, карающим людей и солнечными ударами и поветриями, отвращать его гнев от народа принесением ему в жертву человека. Греческие общины различным образом справились с этим азиатским пережитком. В некоторых общинах до Фаргилии откладывалась казнь осужденных преступников; в других - и, по-видимому, в Афинах - человек заменялся куклой, которая торжественно сжигалась на костре из бревен дикой смоковницы (соответствовавшей нашей осине). Вообще Фаргилион был месяцем очищения, которое простиралось и на богиню общины: ее храм чистился ({Каллинтерии,} 19-е число), ее кумир - старый, деревянный - раздевался и омывался женщинами в море ({Плинтерии}). Все эти дни считались несчастными.
   XII. {Скирофорион} (июнь) и сам по себе и в своих немногочисленных праздниках для нас загадочен; оставляем его в стороне.
   Окидывая взором афинские праздники, из которых поименованы только главные, мы первым делом должны установить, что они менее всего были "праздниками" в этимологическом смысле этого слова: при положительном характере его нравственности (выше, с. 36) греку показалась бы совершенно непонятной мысль, будто можно чествовать бога бездельем. Его праздники были службой богу, долженствующей доставлять ему радость; а так как предполагалось, что все, радующее человека, радует и бога, то греческие праздники были настоящим средоточием радости. Как видно из перечисленных обрядов, - хотя частности пришлось поневоле пропустить, - ум афинян был поразительно изобретателен в этом проявлении радости. Недаром Перикл говорит в своей надгробной речи: "И мы в большей мере, чем какой бы то ни было другой народ, доставляем нашему духу облегчение от насущных трудов, учредив тянущиеся через весь год жертвоприношения и состязания... красота которых не дает возникнуть чувству грусти".
   И все, что только можно было, пронизывает дух агонистики: все полно состязания, от самого низменного и шутливого состязания в скорости выпивания кружки до самого серьезного и возвышенного состязания в красоте созданных поэм и рожденных детей. Неудивительно, что для афинян в их праздниках заключался смысл и оправдание жизни; кто это уразумел, тот снисходительнее отнесется даже к тому расслабляющему закону, против которого выступил Демосфен (выше, с. 140), - о передаче в праздничную кассу ("феорикон") излишка доходов. Тем более снисходительно, что этой веренице праздников, как проявлению одухотворенной радости, уже не суждено было повториться в истории человечества.
   ¿ 16. {{Религиозная философия}}. Общий уровень тогдашней религиозности выражен у Платона в следующих словах почтенного старца Кефала, которыми он отвечает на вопрос, в чем он усматривает главную ценность для себя своего богатства: "Когда к человеку приближается смерть, он испытывает страх и заботу, которых раньше не знал. Рассказы об обители Аида, - что провинившиеся {здесь} терпят наказание {там}, - раньше вызывавшие его насмешки, теперь волнуют его душу: а что, если они истинны?.. И вот тогда нас утешает сознание, что мы никогда никого сознательно не обманули и не оболгали, что мы уходим отсюда, не будучи должниками ни богов, ни людей. А этому немало содействует наличие достатка" ({Плат}. Гос. I 330d). Отсюда видно, что ни ценность "вдовьего гроша", ни {уверенность} в загробном возмездии, ни исцеляющая сила раскаяния не вошли еще в религиозное сознание большинства эллинов.
   {Платон}, конечно, этому обычному, хотя и не низменному, воззрению на богов и участь души противопоставляет свое, философское. Правда, над очищением народных представлений о богах работали и его предшественники, начиная уже с Ксенофана, который отказался даже от антропоморфического представления о божестве. И если мы затрудняемся назвать Ксенофана монотеистом, то потому только, что в его трансцендентном мире число вообще значения не имеет. То же самое относится и к {Платону}, Позаимствовав у элеатов учение о двоемирии, он именно мыслимый и сущий мир представил обителью бога или богов. Там же живут и идеи, и Платон бывает склонен прямо отождествить божество с высшей идеей, с идеей добра. Во всяком случае, бог - существо благое и только благое; кощунствуют те, кто, подобно Гомеру, называют бога причиной также и зла (вопрос о происхождении зла оставлен в виде проблемы будущим мыслителям). И вот этот всеблагой бог, "желая, чтобы по возможности все было хорошим и ничто - дурным, приняв весь видимый мир не в состоянии покоя, а движущимся без правила и смысла, ввел его в порядок из беспорядка, считая первый лучше второго" ({Плат}. Тим. 30а). Этим он стал "демиургом" мироздания, которым он и поныне управляет в силу своего божественного "промысла" (pronoia).
   Учение Платона о душе изложено выше (с. 155); в религию он его возвел, сочетав его с орфическим догматом о "круге рождений" (выше, с. 118). При этом та великая суть, воссоединения с которой жаждет всякая хорошо направленная душа, естественно совпала с сущим миром богов и идей. Отрешившись, однако, от дионисических символов орфизма, Платон установил, что наша душа в прабытии уже общалась с идеями в том сущем мире, но что она не удержалась в нем вследствие чувственной примеси своего естества, низвергшей ее в чувственный и видимый мир (грехопадение души), и что из-за этого ей определено на много столетий поочередное пребывание на земле и под землей вплоть до окончательного очищения и вознесения. Смутное воспоминание об идеях, которые мы созерцали в прабытии, дает нам возможность узнать их отражение и в окружающем нас видимом мире; более всего это относится к той идее, которая, будучи воспринимаема зрением, легче всего признается в видимости, - к идее {красоты}. Вот почему именно созерцание красоты окрыляет душу и внушает ей ту тоску по своей небесной родине, которую мы называем {любовью} ($ 189 erТs).
   Итак, любовью спасется человек - таков основной догмат религиозной философии Платона. Правда, эта "платоническая любовь" - еще не христианская. Платон был эллинским мыслителем и не мог заглушить в себе того, что было основой религиозного чувства эллина - откровения бога в красоте. Но все же христианство признало со временем свое родство с платонизмом, и последний стал в нем родником того "мистического" течения, которому оно обязано многими прекрасными страницами в истории своего развития.
   Иначе подошел к религиозной проблеме {Аристотель}: как мыслитель трезвый и холодный, он не допускал никакого влияния народной веры - орфической или какой-нибудь иной - на свою философскую спекуляцию. Двоемирия он, как мы знаем, не признавал; а если так, то и божество, коль скоро оно есть, должно принадлежать к нашему, материальному миру. Но есть ли оно? Аристотель исходит из проблемы движения. Все движимое предполагает движущее; итак, первопричина движения будет нечто движущее, но не движимое. Это и есть божество. Первопричина, но не первоначало: ибо движение предвечно. Не движимое, но не недвижное: ибо недвижное не может быть причиной движения (выше, с.89). Наоборот: нечто самодвижущееся в самом совершенном смысле; божество есть энергия. Вмещая в себе все виды движения, оно вмещает также и те, которые в человеческой душе создают мысль и волю: божество есть разум. Как разумная энергичная субстанция, оно заключает в своем лоне мироздание, отовсюду с ним соприкасаясь и приводя его этим равномерным соприкосновением в равномерн

Другие авторы
  • Толстой Алексей Константинович
  • Кронеберг Андрей Иванович
  • Деледда Грация
  • Тургенев Александр Михайлович
  • Аксаков Константин Сергеевич
  • Покровский Михаил Михайлович
  • Карелин Владимир Александрович
  • Шеллер-Михайлов Александр Константинович
  • Глинка Федор Николаевич
  • Дуров Сергей Федорович
  • Другие произведения
  • Бенедиктов Владимир Григорьевич - Стихотворения
  • Дорошевич Влас Михайлович - Десять лет
  • Островский Александр Николаевич - Не все коту масленица
  • Чешихин Василий Евграфович - Чешихин В. Е.: Биографическая справка
  • Коржинская Ольга Михайловна - Приключения Викрама Магараджи
  • Иванов Вячеслав Иванович - Документы, направленные в Конгрегацию восточной церкви.
  • Ли Ионас - Когда железный занавес падает
  • Андерсен Ганс Христиан - Двенадцать пассажиров
  • Курочкин Василий Степанович - И. Г. Ямпольский. Поэты "Искры"
  • Рунеберг Йохан Людвиг - Измена милого
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
    Просмотров: 404 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа