Главная » Книги

Зелинский Фаддей Францевич - История античной культуры, Страница 12

Зелинский Фаддей Францевич - История античной культуры


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

сть поставить богам благодарственный "трофей" (tropaion, собственно - "приношение" за $ 209 tropЙ, то есть "обращение в бегство"). Когда эта истинно греческая потребность, внушенная агонистической идеей, была удовлетворена, полководец считал свое дело сделанным и даже не думал о преследовании разбитого врага; война же решалась истощением одной из воюющих сторон. Походная техника развивалась в наемных войсках; первый систематический поход, о котором мы узнаем, был поход Кира Младшего (вернее, его кондотьера Клеарха) в Персию в 401 году до Р.Х., описанный Ксенофонтом. С его же войском и спартанский царь Агесилай в 396 году до Р.Х. предпринял свой поход в ту же Персию, скоро прерванный после блестящих успехов. Крупнейшим стратегом середины IV века до Р.Х. был Эпаминонд (выше, с. 122), учитель Филиппа Македонского; и вот сын и ученик Филиппа в грандиознейшем походе осуществляет заветы Клеарха и Агесилая и в свою очередь воспитывает ряд стратегов, среди которых выдается Антигон, несчастный родоначальник будущей македонской династии.
   Сын Антигона, гениальный {Деметрий}, доводит до совершенства и {осадное дело}. Он учреждает корпус военных инженеров; изобретаются подвижные башни с подъемными мостами, дающие возможность перебросить отряд вооруженных на стену осажденного города; заводится для этих башен артиллерия, так называемые катапульты и баллисты, относящиеся к луку так же, как пушка относится к ружью. Благодаря этим изобретениям, которые доставили Деметрию прозвище "Градоосаждателя" ($ 210 PoliorkЙtЙs), вековое преимущество осаждаемых перед осаждающими (выше, с. 33) уступило место некоторому равновесию. Но, конечно, стоило среди осаждаемых явиться гениальному технику - и преимущество восстанавливалось. Таковым был тот {Архимед} (ниже, ¿ 10), который своими машинами похоронил в 214-212 годах до Р.Х. столько римлян под стенами осажденных Сиракуз.
   ¿ 8. {{Правовой и государственный быт}}. В государственном праве эллинистических монархий мы различаем элементы: 1) унаследованные от прежних македонских царей, 2) заимствованные из Персии и 3) развившиеся самостоятельно.
   Старинная македонская монархия, насколько мы ее знаем, немногим отличалась от ахейской (выше, с.30): власть царя была ограничена, во-первых, советом "гетеров" (hetairoi, то есть "товарищи"; см. с.31), каковыми были вельможи, и, во-вторых, народным собранием, которое, при всеобщей воинской повинности, было в то же время и собранием войска. Теперь, перенесенная на восточную почву, царская власть становится самодержавной. Возможность участия в народном собрании всех египтян или персов, этих вековых "рабов" своих царей, никому не приходила в голову и всего менее им самим; на восточной почве "народное собрание" сводилось к собранию македонского войска, но и оно созывалось только для признания нового царя да еще по старинному обычаю - постепенно, впрочем, угасавшему - для подтверждения смертного приговора македонцу.
   Совет гетеров продолжал существовать, особенно при царском суде; но его решение не было обязательным для царя.
   Из заимствованных с Востока элементов самым антипатичным для нас является {царский апофеоз}; так как он относится к области религии, то о нем речь будет ниже (¿ 14). Дальше пределов бывшего персидского государства этот кощунственный институт, впрочем, не заходил; македонские цари всегда сознавали себя людьми, а основателю новой династии, Антигону I, принадлежит прекрасное слово, часто потом повторявшееся, что царская власть есть лишь "славное служение" (endoxos duleia).
   Нововведением эллинизма, и притом гениальным и богатым будущностью, был {переход от наместнической системы к ведомственной}. При персидских царях все государство распадалось на наместничества (сатрапии), причем в руках каждого наместника находилось управление и "внутренними делами", и финансами, и военными силами вверенной ему провинции. Это совместительство - тем более при фактической пожизненности сатрапов - делало их своего рода удельными князьями, ведшими самостоятельную и нередко враждебную друг другу политику. Теперь не то. Прежнее деление на провинции было сохранено, но их правители стали простыми губернаторами, ведавшими одними только "внутренними делами"; стоявшие в провинциях полки были подчинены особым военачальникам, коими в свою очередь управлял "старший секретарь сил" (archigrammateus $ 211 tТn $ 211 dynameТn) - по-нашему, военный министр. Так точно финансовое дело было объединено в руках государственного "диэцета" ($ 211 dioikЙtЙs), которому были подведомственны провинциальные диэцеты; общественные работы - непосредственно в руках царя, передававшего свои приказы провинциальным архитекторам; суды - тоже, о чем ниже. При такой сложности личной работы царь нуждался в ближайшем помощнике; таковым был его канцлер (archigrammateus); но как она и при этой помощи была утомительна, показывает характерное слово одного царя человеку, прославлявшему его царское счастье: "Если б ты знал, сколько мне приходится писать писем, ты не поднял бы диадемы, даже найдя ее у своих ног". Все означенные лица и их многочисленные подчиненные прямо или косвенно назначались царем; это были {чиновники}, отличные от выборных городских {магистратов}. Последние тоже были в старых греческих городах; также и городские советы и т.д. Об этих "органах местного самоуправления" мы после сказанного выше (с. 143) распространяться не будем.
   Следует, впрочем, заметить, что эту ведомственную систему удалось провести последовательно только в Египте - лучше нам известном и наиболее важном. В царстве Селевкидов наместническая система продолжала сосуществовать с ведомственной, особенно в отдаленных восточных провинциях, что и содействовало их отложению в 247 году до Р.Х. и образованию Парфянского государства.
   От описанной государственной службы следует отличать {придворную}, имевшую непосредственным предметом особу царя. Наибольшую важность имел тут начальник царских телохранителей, он же и начальник вышеназванного пажеского корпуса; затем мы имеем царских кравчего (archideatros), виночерпия (archioinochoos), ловчего (archikynЙgos), целый штат камергеров и т.д. Назначались они, конечно, из бывших пажей и преимущественно из того почетного выпуска, который некогда кончил курс вместе с царем (syntrophoi). Что и царица располагала не менее сложным придворным штатом, ясно само собой и доказывается, кроме того, той честью, которой пользовались и ее syntrophoi [5].
   Для {судебного} дела характерна в нашу эпоху двойственность: мы имеем двойное право и двойной суд. Местному населению было оставлено его старинное право и его судьи, так называемые лаокриты; в Египте, классической стране бумагопроизводства, процедура была письменной. Но для македонско-греческого населения и право, и суд (так называемые хрематисты) были греческими, и производство было устным с допущением представительства сторон. При этом параллелизме была неизбежна конкуренция, а при конкуренции - сознание превосходства греческих институтов и их постепенная победа.
   ¿ 9. {{Нравственное сознание}}. Даже оставляя в стороне негреческую часть населения эллинистического мира, которая для нас (кроме иудеев) - молчаливая масса, и ограничиваясь одними эллинами, мы затрудняемся усмотреть в их пестром составе какое-нибудь единство нравственного сознания. Специализация жизни повела к невиданной еще пестроте характеров и настроений, дав полную волю индивидуальностям: верные своим царям "македонцы", блюстители древнеаристократической $ 212 aretЙ; удалые наемники, следующие девизу ubi bene, ibi patria [6]; расчетливые переселенцы, променявшие на верноподданническую лояльность республиканское свободолюбие оставленной родины; донельзя разношерстное городское население крестьянских, мещанских, интеллигентных профессий - все это вместе взятое создает такой пестрый калейдоскоп, в котором трудно найти руководящие линии.
   Одно чувство, впрочем, заметно у многих, если не у всех: чувство неуверенности в завтрашнем дне. Как будто старые боги, которым раньше молились об устойчивости жизни, оставили правление и поручили мир прихотливой богине случайности Тихе ($ 213 TychЙ); и вот эта богиня возносит одних, ниспровергает других, никому не будучи ответственна в своих деяниях. Ее имя на устах у всех: у каждого своя Тихе, не только человека, но и города; знаменитой стала статуя антиохийской Тихе, гения-хранителя гигантского города. Все от нее; что в сравнении с ней $ 213 aretЙ?
   "Она - наследственна", - говорил эллинский период; "она - научима", - доказывал аттический; "она - дар Тихе", - чувствует наш. Филономические узы порваны (выше, с.205); человек привыкает измерять правду и счастье пределами своей личной жизни, а эта привычка, в свою очередь, усиленно устремляет его взоры в потусторонний мир. Но об этом речь впереди (глава IV).
   Со всем тем нельзя отрицать, что человечество стало {добрее}. При постоянных кровопролитных войнах, театром которых был (если не считать Египта) весь греческий Восток, - страшно подумать, во что обратился бы культурный мир, если бы их вели люди нашего современного закала. Здесь не то: везде свирепствуют войны, а города растут и в числе и в объеме, науки и искусства процветают, проповедь гуманности проникает все шире и все глубже. Александр разрушает дворец персидских царей в Персеполе, и современная ему история клеймит этот акт как акт бессмысленной жестокости (каким он, разумеется, и был), объяснимый только состоянием опьянения - до того он был единичным. История наших дней, напротив, оправдывает его политическими соображениями, характеризуя этим самое себя. Но важнее всего - полное отсутствие ненависти между воюющими сторонами.
   Мы вряд ли ошибемся, приписывая это распространение доброты {философии}, которая ведь в древности вообще была не столько предметом изучения, сколько руководительницей жизни; что Александр был учеником Аристотеля - это факт и вместе с тем символ. А потому и само нравственное сознание народа находится в зависимости от нравственной философии. Направления, созданные прошлым периодом, с социальной точки зрения могут быть разделены на две категории: философией для народных масс был кинизм, философией для избранных - остальные направления. Теперь между этими двумя социальными слоями появился третий - {интеллигенция}, тоже масса, но прошедшая среднюю школу и поэтому слишком воспитанная для того, чтобы находить удовлетворение в грубоватой проповеди кинизма. Навстречу ее потребностям шли два новых направления нравственной философии, созданные именно в нашу эпоху - {эпикурейское} и {стоическое}. Оба имеют одну общую черту: они примыкают к старым природно-философским теориям (с.89 сл.) и на этом физическом основании строят свою этику.
   Дело было рискованное: старая философия природы была затемнена могучим научным движением нашей эпохи, слишком разветвленным и сложным для единичного ума; и, действительно, наши философы-творцы этим движением не затронуты. Все же {Эпикур} имел счастье примкнуть к теории хотя и старой, но живучей - к атомистике Демокрита (выше, с. 157); она ему была нужна для механического объяснения мироздания и для устранения божьего промысла также и из области этики. Человек должен следовать своей природе, а она его направляет к удовольствию. И это было старой идеей - мы узнаем в ней гедонизм Аристиппа, как раз к началу нашей эпохи покончивший самоубийством своей проповедью самоубийства из уст Гегесия Киренского, глашатая смерти (выше, с. 154). Но Эпикур навсегда избежал этой опасности тем, что, ставя духовные наслаждения выше чувственных, он при подведении баланса благам и злу получал избыток первых - конечно, для философски просветленной натуры. Высшим же среди этих наслаждений он объявлял дружбу, и действительно, кружок учеников, собиравшийся в Афинах в основанном им "саду", был образцом такой философской дружбы. Таковыми были и дальнейшие последователи этой влиятельной школы: немногого ожидая от жизни и ровно ничего - от смерти, они превращали свою $ 214 aretЙ-добродетель в бесстрастную доброту, услаждая скоротечную жизнь себе и своим близким и смотря с улыбкой сострадания на потуги других, которые к чему-то стремились, чего-то искали, чувствовали чью-то властную волю в своей груди...
   Эти другие чуждались эпикуровского "сада" с его истомой и закаляли свою волю в колоннадах {Стои} - той "Пестрой" Стои, которую некогда Кимон основал и Полигнот украсил своими героическими фресками (выше, с. 169). Здесь приблизительно с 300 года до Р.Х. учил {Зенон} из кипрского Китиона, построивший свою мужественную этику на физике Гераклита, что теперь было действительным анахронизмом. Но это не чувствовалось; сама же этика стоицизма имела религиозную окраску. Божий промысел есть, и нравственный долг человека - следовать божьему голосу в своей груди. Кто это делает неукоснительно - тот мудрец; а таковой блажен, подобно Зевсу, во всяком положении своей жизни... Даже на пытке? Да, ибо физическая боль не есть зло в глазах мудреца, таковым он признает только порок. А кто не мудрец, тот глупец, и между глупцами различий нет, как нет различий между падением в пропасть того, кто на вершок, и того, кто на аршин оступится. При таких условиях мудрецов окажется очень немного, но много должно быть стремящихся к мудрости. Эти, имея перед собой недоступную им пока $ 215 aretЙ-добродетель, пусть пока избирают "предпочтительное" ($ 215 proЙgmena) и избегают "непредпочтительного" $ 215 (apoproЙgmena), оставаясь равнодушны к "безразличному" ($ 215 adiaphora).
   Так этажом ниже этики совершенства стоицизм развил и обставил свою практическую этику, учащую всякого стремящегося к совершенству человека, в чем его {нравственный долг} ($ 215 kathЙkon, лат. officium) в каждом положении его жизни. Для его определения нужно прислушаться к тому, куда нас зовет божий глас - или, что одно и то же, голос природы в нашей груди. Мы убедимся, что он зовет нас, во-первых, к общению с ближними, во-вторых, к исследованию внешнего и внутреннего мира, в-третьих, к первенству (мы узнаем здесь Элладу с ее агонистикой), в-четвертых, к развитию нашей индивидуальности. Из этих четырех влечений расцветают четыре кардинальные (платоновские) добродетели: {справедливость} (dikaiosyne, justitia), {мудрость} (sophia, sapientia), {мужество} (andreia, fortitudo) и четвертая, для нас непереводимая ($ 215 sТphrosynЙ, $ 215 temperantia). Из них первые три имеют своим идеалом {нравственное} (to kalon, honestum), четвертая - {пристойное} (to prepon, $ 215 dИcorum). Но все побуждают нас к деятельности и представляют нам жизнь положительной ценностью. Счастье в жизни возможно, так как возможна добродетель, а {добродетель себе довлеет для счастливой жизни} (virtus ad $ 215 bИate vivendum se ipsa contenta est [7]). Такова героическая тема стоицизма.
   В сущности, это была платоновская автономная мораль о добродетели как здоровье души, только развитая и приноровленная к различным положениям жизни. Обработал это учение стоик II века до Р.Х., родосский уроженец {Панэций} в своем сочинении "О нравственном долге". Он же переселился в Рим и стал там учителем кружка Сципиона Младшего, в который входили лучшие люди тогдашнего римского общества. Его проповедь нашла в нем живой отклик; благодаря ей {стоицизм стал национальной философией Рима}.
  
  
   Глава II
   Наука
  
   ¿ 10. Самой утешительной стороной тогдашней жизни в эллинистических государствах является, несомненно, научное движение, которое никогда ни до, ни после не было таким стремительным.
   Содействовало ему в значительной степени создание новых {научных центров}. Образцами послужили те, которые возникли в Афинах IV века до Р.Х.: Академия Платона и Лицей Аристотеля; к ним присоединились к концу этого века "сад" Эпикура и Стоя Зенона. Благодаря Деметрию Фалерскому (ученику Аристотеля), который в 317-308 годах до Р.Х. управлял Афинами в качестве наместника македонского царя Кассандра, Лицей получил значение так называемого "юридического лица", то есть право владения имуществом как учреждение; это право было затем присвоено и остальным из названных философских школ. Тот же Деметрий Фалерский, будучи в 308 году изгнан Деметрием Полиоркетом, принял приглашение Птолемея I Сотера поселиться у него в Александрии; он внушил ему мысль основать и у себя научное учреждение наподобие афинских. Так возник {александрийский MyceЫ} (Museion, то есть "святыня муз"), совмещавший в себе наши академию, университет и библиотеку (но не музей в нашем смысле слова). Благодаря щедротам первых двух Птолемеев этот Мусей далеко оставил за собой афинские учреждения. Особенно славной была его библиотека, в которой насчитывалось уже при Птолемее II Филадельфе без малого пятьсот тысяч "книг"; в I веке при Клеопатре число книг достигло семисот тысяч. По примеру Птолемеев и Селевкиды основали библиотеку в {Антиохии} и Атталиды в {Пергаме}, причем второй по важности стала пергамская (около двухсот тысяч "книг").
  
   {{Примечание}}. Античная "книга" (biblion, liber) была объемом значительно меньше нашего тома; так, сочинение Геродота в девяти книгах у нас издается обыкновенно в двух небольших томах. В Египте с его папирусными зарослями материалом для книги служила папирусная бумага; таковая имела вид узких столбцов, которые приклеивались краями друг к другу и вместе образовали свиток (volumen). Несколько свитков того же сочинения или автора складывали вертикально в ведрообразный сосуд, scrinium; такими сосудами уставлялись полки книжных шкафов, что придавало им вид, очень непохожий на наши библиотеки. Так как вывоз папируса из Египта был затруднен, то пергамским царям пришлось позаботиться о другом материале для своих книг. Это повело к изобретению выделки тонкой бумаги из свиной кожи - той бумаги, которая поныне сохранила название своего города-изобретателя, - {пергамента} (лат. pergamena, дополнительно membrana). Из пергамента можно было тоже делать свитки, но можно было также, складывая его листы по четыре в "тетради" (от греч. tetradion, то есть "четверка", лат. quaternio), несколько таких тетрадей переплести в "том" (tonios, "обрез"; лат. codex). Такая книга совсем походила на нашу. Со временем научились и папирусные листы складывать в тетради, получились codices chartacei по образцу codices membranacei. Все же в течение всей древности формы свитка (volumen) и тома (codex) встречались рядом; лишь в Средние века том окончательно вытеснил свиток.
  
   Рассмотрим в систематическом порядке развитие наук в нашу эпоху.
   А. {Математика}, зародившаяся в школе Пифагора и развитая еще в IV веке до Р.Х. Евдоксом Книдским, получила своего первого систематизатора в Александрии в лице {Евклида}, члена Мусея еще при Птолемее I Сотере; его "Начала" (Stoieheia) в XIII книгах (I-VI - планиметрия, VII-X - алгебра на геометрической основе, XI-XIII - стереометрия прямоугольных тел) стали для всей древности руководством элементарной математики, его "аксиомами" и "теоремами", его терминологией и методами доказательств мы пользуемся и поныне. Насколько он сам двинул науку, этого мы, за неимением сочинений его предшественников, определить не можем; во всяком случае, он был основателем александрийской математической школы, из которой вышли {Эратосфен}, систематизатор теории чисел, и величайший математик древности - {Архимед} Сиракузский. Архимед изобрел цифровую систему, давшую ему возможность выразить какое угодно число ("число песка морского", psammites, как он шутливо его назвал в сочинении того же названия); он же первый, определив отношение окружности к диаметру (число ?), построил на его основании стереометрию круглых тел. Его младший соперник в пергамской школе, {Аполлоний Пергский}, создал теорию конических сечений; за ними {Гиппарх} (около 150 года до Р.Х.) открыл сферическую, а Герон Александрийский (около 100 года до Р.Х.) - плоскую тригонометрию.
   $ греческий пошел!!!!
   {{Примечание}}. Старинная греческая цифровая система была - подобно поныне употребляемой римской - довольно неуклюжа. Единицы до 4 выражались палочками; 5 обозначалось буквой ? (????? - "пять"), 6 = ?? и т.д. до ППП = 9, после чего ? (???? - "десять") означало 10, ?? - 20 и т.д.; для 50 употреблялся знак, слитный из ? и П. Далее ? = 100 (от ??????? - "сто", причем ? еще удерживает значение придыхания, см. выше, с.86); X - 1000 (?????? - "тысяча"), M - 10 000 (?????? - "десять тысяч"), а для чисел 500, 5000, 50000 знаки, слитные из ? и П, X и ?, ? и П, так что далее числа 99999 эта сложная система не служила. При этих условиях имела огромное значение мысль воспользоваться всеми знаками алфавита для обозначения единиц, десятков и сотен; а так как для этого нужно было 27 знаков (1-9, 10-90, 100-900), а в греческом алфавите было их от альфы до омеги только 24, то его дополнили воскрешением вава (6) и коппы (90) и прибавлением нового знака для 900. Так-то можно было обозначить все числа от 1 до 999; для чисел от 1000 до 999999 брали те же знаки, прибавляя к ним черточку слева внизу; от 1000000 до 999999999 опять те же, прибавляли две черточки и т.д. Теперь действительно можно было выразить "число песка морского"; но главное то, что каждая единица (десяток, сотня) выражалась одним знаком, как у нас. Теперь оставалось сделать только одно усовершенствование - найти знак для нуля. Его сделали счастливые продолжатели математических открытий эллинов - средневековые арабы, заменившие греческую цифровую систему индийской, из которой развилась наша.
  
   Б. Успехи математики не замедлили отразиться на пограничных дисциплинах {естественных наук}, прежде всего {математической географии} и {астрономии}. Попытку, очень несовершенную, определить окружность земли сделал еще перипатетик {Дикеарх}; ее возобновил с решающим успехом вышеназванный {Эратосфен}, очень разносторонний человек, который за свои выдающиеся, но все же не первостепенные успехи в различных областях не только наук, но и поэзии получил полупочтительное, полунасмешливое прозвище $ 218 ho bЙta - по {второй} букве греческого алфавита.
  
   {{Примечание}}. Эратосфену было сказано, что в городе Сиене (Syene, ныне Асуан, у первого порога Нила) в определенные дни солнце освещает дно самых глубоких колодцев (знаменитое на всю древность "сиенское диво", ради которого туристы ко времени летнего солнцеворота посещали Сиену так же, как они ныне к тому же времени посещают Авасаксу или Нордкап). Это значило, что Сиена лежит на тропике (Рака), где солнце к летнему солнцевороту стоит в полдень в зените, то есть в направлении радиуса земли. Эратосфен в тот же день и час измерил для Александрии угол уклона полуденного луча от вертикали, то есть угол между сиенским и александрийским радиусами (угол а); длина же дуги между Александрией и Сиеной (AS) была известна. Обозначая длину искомого меридиана через М, мы получаем пропорцию: "М : AS = 180 : ?". При этом у него меридиан получился в 22 350 километров, на 10% больше действительного - маленькая неточность, объясняемая отчасти тем, что он еще не мог считаться с приплюснутостью земного шара у полюсов.
   Что касается {космографии}, то уже пифагорейцы, как мы видели, оставили геоцентрическую систему в пользу гипотезы центрального очага (выше, с.91); но так как эта гипотеза не имела научного основания, то Аристотель вернулся к геоцентризму как наиболее убедительному при состоянии астрономической науки в его время. Но уже его ученик {Гераклид} Понтийский, открывший также вращение земли вокруг своей оси вследствие наблюдений над путями планет (особенно над их кажущимися регрессиями), пришел к заключению, что Меркурий и Венера - спутники Солнца, а не Земли; путем более точных вычислений {Аристарх Самосский}, современник Птолемея II Филадельфа, убедился, что и {Земля вращается вокруг Солнца}, то есть он впервые сделал то открытие, которое через 1800 лет вторично сделал Коперник и подтвердил Галилей. Сходство состояло и в том, что и Аристарх был обвинен в безбожии, а именно стоиком Клеанфом, учеником Зенона. Но разница времен сказалась в том, что это обвинение не произвело никакого действия, и Аристарх продолжал свои гениальные работы в обсерватории александрийского Мусея. Там же столетием спустя {Гиппарху} величайший астроном Античности, путем наблюдений над фазами Луны и затмениями Солнца вычислил расстояние Земли от обоих светил и составил первый научный звездный атлас, в котором нашло свое место до тысячи звезд.
   Но одновременно с поступательным движением астрономии появляется на горизонте греческого мира и ее извращение - астрология. Ввел ее халдеец {Берос}, приглашенный читать лекции о своей науке на острове Косе, который стал в нашу эпоху аристократическим курортом. Все же при могучих успехах греческой науки астрология в нашу эпоху влачила довольно скромное существование; она стала умственной силой лишь в эпоху римской империи благодаря упадку наук. Тогда мы ею и займемся (ниже, отдел В, ¿ 11).
   Для {физической географии} IV век был очень плодотворным: путешествия {Пифея} Массалийского познакомили греков с северным побережьем Европы вплоть до "крайней Фулы" (ultima Thule) с ее полуночным солнцем; походы Александра и сопутствовавшие им ученые экспедиции и исследования его так называемых "бематистов" - со всей передней Азией и ее сказочными морями. Эти последние подтвердили гипотезу Анаксимандра (выше, с.90) о кругоземном океане; когда поэтому полководец Селевка, Патрокл, предпринял по его поручению путешествие по Каспийскому морю, он не достиг его северного берега, будучи заранее убежден, что это море - залив кругоземного океана. Результаты подвел для начала III века до Р.Х. вышеназванный {Дикеарх}, автор первого научного сочинения о географии; его усовершенствовал позднее {Эратосфен}, заключивший знакомый грекам мир в изобретенную им систему меридианов и параллелей - ту же, которой пользуемся и мы.
   Третьим в числе великих географов был тоже уже знакомый нам {Гиппарх}.
   Придатками географии были, во-первых, геология, интерес к которой был создан особенно вулканическими явлениями. Их {Посидоний} Родосский (I век до Р.Х.) объяснял сжатыми под земной корой газами. Затем {зоология} и {ботаника}: Птолемеи заводят в Александрии первый зоологический сад; Александр Великий интересуется флорой завоеванного им мира и посылает ее экземпляры в Лицей, где ими воспользовался Теофраст. Но в дальнейшем зоологическая система Аристотеля и ботаническая Теофраста не были превзойдены, если не считать успехов фармакопеи, нераздельной с {медициной}.
   Эта последняя вступила в новый фазис после призвания в Александрию главных представителей и косской школы - {Герофила}, и книдской - {Эрасистрата}. Им обоим принадлежит честь открытия анатомии и физиологии: мозг как центр нервной системы; различие сенсорных и моторных нервов; сердце, артерии и вены (Эрасистрат едва не открыл кровообращения, но ему помешало унаследованное от книдской школы предубеждение, что артерии наполнены исходящим от легких воздухом); пищеварение. Успеху обеих наук содействовал интерес к ним самого Птолемея Филадельфа: будучи слабого телосложения, он жаждал открытия "эликсира жизни" и с этой целью предоставлял своим медикам не только трупы для препарирования, но даже осужденных преступников для вивисекции. Эту школу позднее стали называть {догматической}, так как она исходила из определенных положений о составе и функциях нашего организма, основывая на них свои теории происхождения болезней ("этиологию") и из них выводя принципы лечения ("терапию").
   Протестом против нее явилась эмпирическая школа, основанная около 250 года до Р.Х. {Филином} Косским; пренебрегая этиологией, она выводила свои терапевтические принципы исключительно из опыта, наблюдая, какое средство в каких случаях приносило пользу. Независимо от своих крупных заслуг в области терапии, эта школа важна и для философии тем, что с большой тщательностью разработала эмпирический метод - тот самый, о котором несправедливо полагают, что он лишь в XVI веке был исследован Бэконом.
   Все же своим пренебрежением к медицинской этиологии и она, в свою очередь, вызвала протест: в I веке до Р.Х. некто {Асклепиад} в Риме основывает так называемую {методическую} школу с целью примирить обе предыдущие. Но научный дух стал уже убывать, и сам Асклепиад не был свободен от некоторого кудесничества. Люди жаждут чудесных исцелений, бесконечного продления жизни, воскрешения мертвых; секулярный период истории медицины, начавшийся с Гиппократа, приходит к концу, надвигается период новой сакрализации, которая через империю передается Средневековью.
   С математикой граничит и {физика} в нашем смысле, для которой ученик Теофраста, последний всеобъемлющий перипатетик, {Стратон} из Лампсака установил важность {эксперимента}. Пограничную область мы называем {механикой}. Основание ей положил еще Аристотель, открывший закон параллелограмма сил; но своего расцвета она достигла в лице гениального {Архимеда} Сиракузского, открывшего центр тяжести и систему рычагов ("Дай мне точку опоры, и я сдвину землю", - говаривал он), механическое значение наклонной плоскости ("Архимедов винт"), гидростатику и удельный вес (венец Гиерона и знаменитое {$ 221 heurЙka}, "эврика"). Эти открытия и дали ему возможность изумлять осаждавших Сиракузы римлян все новыми и новыми "машинами". Открытую Архимедом гидростатику развил столетием спустя {Ктесибий}, изобревший гидравлический орган (первообраз нашего духового), водяные часы и пожарный насос; его современник {Герон}, прославившийся также своими автоматами, открыл давление воздуха и пара, что дало ему возможность изобрести сифон и паровую турбину... До локомотива уже было недалеко, и он был бы изобретен, если бы не упадок наук, начинающийся с I века до Р.Х.
   Как видно из сказанного, бескорыстно преследуемое чистое знание дает богатые плоды также и в области прикладного. Земли Архимед не сдвинул, зато он сдвинул огромную обузу физического труда с многострадальной выи человека. Действительно, после его гидростатических открытий уже не трудно было сделать то изобретение, социальное значение которого превзошло значение всех остальных, - изобретение {водяной мельницы}. Кем оно было сделано, мы не знаем; но его важность ясна из сказанного выше о работе мукомолок (с.25), а также из следующей замечательной эпиграммы, приветствовавшей его:
  
   Дайте рукам отдохнуть, мукомолки; спокойно дремлите,
   Хоть бы про близкий рассвет громко петух голосил.
   Нимфам пучины речной ваш труд поручила Деметра:
   Как зарезвились они, обод крутя колеса! Видите?
   Ось завертелась, а оси могучие спицы
   С рокотом движут глухим тяжесть двух пар жерновов.
   Снова нам век засиял золотой: без труда и усилий
   Начали снова вкушать дар мы Деметры святой.
  
   Из прочих отраслей физики {акустика} была основана, как мы видели, еще Пифагором (выше, с.90); коренной закон, что проводником звука является воздух, был открыт {Аристотелем}.
   В дальнейшем своем развитии акустика переходила в теорию музыки, которую особенно тщательно обработал ученик Аристотеля, {Аристоксен}. Параллельная же {оптика }только теперь была поставлена на научную высоту. Вопрос о происхождении зрения после наивных попыток предшественников (теории "незримых щупальцев" и унаследованной Эпикуром теории отделяющихся от предметов "подобий") был решен {Аристотелем} ("теория лучей"; проводник необходим, но им является не воздух - чем была подготовлена теория эфира). Из отделов оптики наиболее симпатичной грекам, вследствие своей математической ясности, была {катоптрика}, то есть учение об отражении лучей; ее главный закон о равенстве углов падения и отражения известен уже {Евклиду}, а {Архимед} открыл теорию кривых зеркал - даже если считать легендой сообщаемое нам об его исполинских кривых зеркалах, посредством которых он зажигал римские корабли. Очень жаль, что параллельная {диоптрика} (о преломлении лучей) не нашла себе такого же гениального исследователя; зажигательное стекло (лупа) было известно уже в V веке до Р.Х., но им пользовались для фокусов, между тем как научное исследование его явлений повело бы к изобретению микроскопа и телескопа.
   Подавно в зародышевом состоянии были {магнетизм} и {электричество}; знали только основные явления, давшие название соответственным наукам - о "магнитском" (то есть добываемом в лидийской Магнесии) железе и об "электре", то есть янтаре.
   Химия существовала издавна в виде {металлургии}, то есть чисто прикладного умения добывать чистые металлы из руд и сплавов. Свое название ($ 222 chЙmia, по-египетски "чернокнижие") она получила, однако, не от этой техники, а от темной практики египтян, которые как раз в нашу эпоху бились над задачей подделывать золото. Наружу они всплывают лишь в эпоху империи; тогда мы и займемся этой наукой.
   ¿ 11. {{Из гуманитарных наук}} {психология} деятельно разрабатывается философами различных направлений, но не в том смысле, который мы ныне присваиваем этому слову: спорят не о душевных явлениях, а - по стопам Платона и Аристотеля - о душе как о таковой, духовное ли она существо или материальное, простое или сложное, или даже вовсе не существо, а лишь известная настроенность (harmonia) наших физических органов. Понятно, что в зависимости от этого вопроса решался и вопрос о ее бессмертии, которое стоики признавали, эпикурейцы - отрицали. Душевные же явления обсуждались только - но зато очень охотно - поскольку они затрагивали область этики. Относящихся сюда трактатов - о гневе, о дружбе, о старости, о печали, о согласии, о благородстве и т.д. - наша эпоха произвела массу, и они охотно читались и в Греции, и вне ее и много содействовали облагорожению нравов. Сюда же относится и литература о человеческих характерах, из которой нам сохранен любопытный образчик - сочинение о характерах {Теофраста}.
   Вопрос о языке не переставал интересовать греков еще со времени софистического движения; спорили и о его составе, и о его возникновении. Это возникновение можно было представить себе либо природным путем, либо путем уложения (physei или thesei; см. выше, с. 158); кто допускал первое, тот должен был мириться со всеми неправильностями (аномалиями) языка, кто - последнее, тот должен был стремиться к их искоренению как затемняющих мысль уложителя. Так-то лингвисты нашей эпохи распадаются на {аномалистов} и {аналогистов}; первых мы находим в пергамской, вторых - в александрийской школе. Правы были первые, но вторые своими исследованиями принесли более пользы науке. Итоги их работам подвел {Дионисий Фракиец}, александрийский ученый II века до Р.Х., составитель первой греческой грамматики - только морфологии, впрочем - с частями речи, системами склонений, спряжений и т.д. Эта $ 223 technЙ Дионисия - мать всех европейских грамматик с русской включительно. Независимо от этого, в Александрии производились тщательные лингвистические исследования по всем областям литературы, результаты которых попали в словари следующей эпохи; так, {Дидиму} Александрийскому (I век до Р.Х.) принадлежал исполинский труд о языке трагических и комических поэтов.
   {Историю религии} мы имеем пока в виде {мифологии}, в которой главное место принадлежит огромному сочинению {Аполлодора} "О богах" (сохраненная нам под его именем драгоценная, но сухая $ 223 bibliothekЙ - более позднего происхождения).
   {Политическая} история тоже разрабатывалась очень деятельно; прежде всего, конечно, история {современная}, давшая для каждого поколения по несколько представителей, причем почин принадлежит самому Птолемею I Сотеру, описавшему трезво и достоверно поход своего царя Александра. Кроме того, и древняя история различных городов изучалась часто на основании архивного материала и вещественных памятников; особенно широка была деятельность {атфидографов}, последователей Гелланика (выше, с. 176). Наконец, и варварские народы чувствуют потребность изложить для греков и по-гречески свою историю; так, историю Египта пишет жрец {Манефон} историю Вавилона - знакомый нам уже (выше, с. 219) {Берос}, историю Рима - {Фабий Ликтор} (все в III веке до Р.Х.) - кратко, но толково и достоверно; далее знаменитый Ганнибал счел нужным изложить по-гречески историю своих походов.
   Но едва ли не самой важной стороной деятельности ученых нашего периода в области гуманитарных наук были их работы по {истории искусств}, специально по {истории литературы}. Главным образом ради литературных целей были основаны Птолемеями и Атталидами их огромные библиотеки; первой задачей их придворных ученых ("грамматиков", как они себя называли, то есть по-нашему - филологов) было их {каталогизировать}. Эту задачу исполнил для Александрии {Каллимах} (он же и поэт, о чем на с.229) в своем гигантском "Каталоге просиявших во всех областях образованности и всех их сочинений" в ста тридцати двух книгах; это был не простой каталог, а подробный историко-литературный свод. Затем нужно было позаботиться о критически проверенных {изданиях} важнейших авторов; таковые составил для Гомера - {Зенодот} еще в III веке до Р.Х.; для драматургов и лириков - {Аристофан} византийский; еще раз для Гомера, но с гораздо большим запасом эрудиции - знаменитый {Аристарх Самофракийский} (следует отличать от Самосского, выше, с.219), критик II века до Р.Х., учитель вышеназванного Дионисия Фракийца и многих других. Критиком он был в том смысле, что он тщательно проверил текст Гомера по имевшимся у него старинным спискам; но так как он попутно, будучи очень чутким к поэтической красоте человеком, объявлял подложными те или другие стихи по эстетическим соображениям, то его имя стало нарицательным также и в смысле строгой литературной критики. Нарицательным стало также имя того критика, который был как бы карикатурой на него, - Зоила, приобретшего печальную известность своими иногда остроумными, но чаще нелепыми придирками к Гомеру, к которым давало немало поводов беспечное раздолье его эпического стиля. Независимо от сказанного производились - и названными учеными и массой других - кропотливые и объемистые исследования по самым различным сторонам изучаемых ими литературных произведений; их результаты отчасти нам сохранились в дошедших до нас из следующих эпох так называемых {схолиях}, то есть античных комментариях на наиболее читаемых авторов.
   Одним словом, кипучая деятельность во всех областях науки - вот умственная сигнатура нашей эпохи. Никогда ни до, ни после античный мир ничего подобного не видел; а новый увидел впервые нечто подобное в эпоху возрождения Античности в XV-XVI веках.
  
  
   Глава III
   ИСКУССТВО
  
   ¿ 12. {{Изобразительные искусства}}. {Архитектура}. Секулярный элемент, внесенный в архитектуру аттического периода задачей стои, усугубляется в наш эллинистический: впервые после ахейских времен она посвящает свои художественные силы царскому дворцу. За царями потянулись сановники, за ними - зажиточная буржуазия: богатый частный дом и особенно вилла - тот же дворец, только в меньших размерах. Все же античный дворец не был похож ни на средневековые замки, ни на большинство наших дворцов; скорее о нем могут дать представление восточные "серали" и "киоски". Это был целый комплекс зданий, прихотливо разбросанных среди зелени парка и вдоль морского берега (где таковой был), отчасти даже - в самом море, на утесах или искусственных конструкциях. Конечно, из этих зданий одно было главным; но и его строили не столько ввысь, сколько вширь, составляя его из целой системы перистилей с окружающими их жилыми и парадными покоями, причем и здесь старались ввести природу в человеческое жилище, обращая внутренние части перистилей в цветники или скверы, часто с прудами и фонтанами. Для колоннад предпочитали роскошный коринфский ордер (выше, с. 164). К украшению дворца приспосабливали и скульптуру (как статуарную, так и рельефную), и живопись - последнюю особенно для стен перистилей и покоев, но также и потолков и даже полов (так называемая мозаика, см. ниже, с.228). Получилось очень изящное и жизнерадостное целое.
   Но не только дворцы и частные дома - также целые {города} стали предметом строительного искусства. Семена рационализма, зароненные в этом отношении софистическим движением (особенно Гииподамом Милетским) и тогда высмеянные общественным мнением, теперь только дали богатый урожай. В старину города вырастали как-то сами собой, улицы внутри города были узкими и кривыми, и только предместные, развившиеся из постепенно застраиваемых дорог, были шире и прямее. Теперь производится предварительная распланировка города; улицы прокладываются прямые и скрещивающиеся под прямым углом, причем особенной широтой и роскошью отличаются оба главных, тоже скрещивающихся под прямым углом проспекта. Почин принадлежит тут строителю Александрии, {Динократу}, одному из корифеев архитектуры всех времен.
   Рядом с этой широко развивающейся светской архитектурой {сакральная} отступает на задний план, но все же и она не отсутствует, хотя бы вследствие того, что новые города должны были иметь и свои {храмы}. Особенно замечательными были новый храм Артемиды Эфеоской, построенный вместо старого, сожженного Геростратом в ночь рождения Александра Великого, а равно и новый храм Аполлона в Дидимах близ Милета. Идеалом и здесь была пышность: огромные размеры, навеянные архитектурными гигантами Востока, целые леса высоких колонн и т.д. Интересно, что и {алтари} становятся предметом архитектуры: их воздвигают на мраморных, богато украшенных террасах (ниже, с.227). Заманчивые задачи ставились художнику в тех случаях, когда культ бога, которому строился храм, был сочетанием восточной и греческой обрядности, как, например, греко-египетский культ Сараписа (ниже, ¿ 14); к сожалению, мы слишком мало знаем об их исполнении. А впрочем, архитектура в строго восточных стилях продолжалась по старым образцам и в нашу эпоху (храмы птолемеевского Египта в Фивах и т.д.), довершая этим архитектурную пестроту нашей картины.
   Б. {Скульптура}. Для скульптуры эллинистической эпохи характерна виртуозная свобода в технике: владея ею с самого начала мастерски, она уже не развивается, а только применяет свое умение на все новых и новых задачах. Первоклассных мастеров после Лисиппа уже не было; все же те, которые творили теперь, сошли бы за таковых, если б жили в предыдущем периоде. А творится, благодаря большому спросу и не уступающему ему предложению, очень много - более, чем за оба предыдущих периода, вместе взятых.
   {Сакральная} скульптура опять-таки отступает на задний план. Наша эпоха создала только один новый, действительно замечательный божественный тип - тип Сараписа, главного бога птолемеевского Египта. Греки видели в нем своего Аида, то есть "подземного Зевса"; художник Бриаксий изобразил его с чертами, родственными Зевсу, но в то же время с отпечатком ласковой грусти на лице, затененном ниспадающими на лоб волосами. Это было нечто новое: к этому богу скорее можно было обратиться скорбящему, чем к светлым владыкам Олимпа.
   Но, впрочем, скульптура даже и в религиозной области была по своему характеру светской. Преобладают изображения молодых божеств, в лики и образы которых можно было влить всю доступную художеству светскую, даже чувственную красоту. Немало чудных произведений возникло тогда: Аполлон Бельведерский, Венера Милосская, Капитолийская, Медичи, Ника Самофракийская, Тихе Антиохийская (выше, с.213) и т.д. Все же их мы еще можем представить себе в храмах; но это совсем невозможно по отношению к статуям и группам героического, то есть мифологического характера. В них художник мог предоставить себе полную свободу, и он воспользовался ею для выражения {пафоса} в такой степени напряженности, которая далеко оставила за собой попытки Скопаса в предыдущем периоде (с. 167). Образцом может служить знаменитый Лаокоон.
   В строгой скульптуре замечательна многофигурность - тоже признак пышности тех времен. Всех в этом отношении превзошел Аттал I Пергамский, посвятивший Афине два памятника в честь

Другие авторы
  • Паевская Аделаида Николаевна
  • Сиповский Василий Васильевич
  • Бухарова Зоя Дмитриевна
  • Радищев Александр Николаевич
  • Аргамаков Александр Васильевич
  • Маслов-Бежецкий Алексей Николаевич
  • Буссе Николай Васильевич
  • Свободин Михаил Павлович
  • Красов Василий Иванович
  • Ширяевец Александр Васильевич
  • Другие произведения
  • Толль Феликс Густавович - Педагогические сочинения, вышедшие на 1860 год
  • Гнедич Николай Иванович - Н. И. Гнедич: краткая справка
  • Гайдар Аркадий Петрович - На графских развалинах
  • Агнивцев Николай Яковлевич - Блистательный Санкт-Петербург
  • Куприн Александр Иванович - Путевые картинки
  • Костомаров Николай Иванович - Костомаров Н. И.: Биографическая справка
  • Амфитеатров Александр Валентинович - На заре
  • Тургенев Иван Сергеевич - Ст_е_но
  • Минаев Дмитрий Дмитриевич - Минаев Д. Д.: биографическая справка
  • Маяковский Владимир Владимирович - Поэмы (1922-февраль 1923)
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
    Просмотров: 354 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа