Главная » Книги

Волошин Максимилиан Александрович - Воспоминания о Максимилиане Волошине, Страница 11

Волошин Максимилиан Александрович - Воспоминания о Максимилиане Волошине



чтобы пойти с Первым на Св. Елену и с Вторым в Шенбрунн.
   Наконец, в секунду, когда я совсем захлебнулась:
   - Вы здесь живете?
   - Да, то есть не здесь, конечно, а...
   - Я понимаю: в Шенбрунне. И на Св. Елене. Но я спрашиваю: это ваша комната?
   - Это - детская, бывшая, конечно, а теперь Асина, это моя сестра - Ася.
   - Я бы хотел посмотреть вашу.
   Провожу. Комната с каюту, по красному полю золотые звезды (мой выбор обоев: хотелось с наполеоновскими пчелами 6, но так как в Москве таковых не оказалось, примирились на звездах - звездах, к счастью, почти сплошь скрытых портретами Отца и Сына * - Жерара, Давида, Гро, Лавренса, Мейссонье, Верещагина - вплоть до киота, в котором богоматерь заставлена Наполеоном, глядящим на горящую Москву). Узенький диван, к которому вплотную письменный стол. И все.
   Макс, даже не попробовавший втиснуться:
   - Как здесь - тесно!
   Кстати, особенность его толщины, вошедшей в поговорку. Никогда не ощущала ее избытком жира, всегда - избытком жизни, как оно и было, ибо он ее легко носил (хочется сказать: она-то его и носила!) и со своими семью пудами никогда не возбуждал смеха, всегда серьезные чувства, как в женщинах любовь, в мужчинах - дружбу, в тех и других - некий священный трепет, никогда не дававший сходиться с ним окончательно, вплотную, великий барьер божественного уважения, то есть его божественного происхождения, данный еще и физически, в виде его чудного котового живота.
   - Как здесь тесно!
   Действительно, не только все пространство, несуществующее, а весь воздух вытеснен его зевесовым явлением. Одной бы его головы хватило, чтобы ничему не уместиться. Так как сесть, то есть пролезть, ему невозможно, беседуем стоя.
   Вкрадчивый голос:
   - А Франси Жамма ** вы никогда не читали? А Клоделя вы...
   * T. e. Наполеона I и Наполеона II.
   ** Франсис Жамм (1868-1938) - французский поэт.
  
   В ответ самоутверждаюсь, то есть утверждаю свою любовь к совсем не Франси Жамму и Клоделю, а - к Ростану, к Ростану, к Ростану.
   Et maintenant il faut que Ton Altesse dorme..
   - Вы понимаете? Ton (любовь) - и все-таки Altesse!
   Ame pour qui la mort fur une guerison...
   A для кого - не?
   Dorme dans le tombeau de sa double prison.
   De son cercueil de bronze et de son uniforme *
   - Вы понимаете, что Римского короля похоронили в австрийском! 7
   Слушает истово, теперь вижу, что меня, а не Ростана, мое семнадцатилетие во всей чистоте его самосожжения - не оспаривает - только от времени до времени - робко:
   - А Анри де Ренье вы не читали - "La double maitresse" **? A Стефана Маллармэ вы не...
   И внезапно - au beau milieu Victor Hugo *** Наполеону II - уже не вкрадчиво, а срочно:
   * А теперь нужно, чтобы твое сиятельство уснуло...
   Душа, для которой смерть была исцелением...
   Пусть спит в гробнице своей двойной тюрьмы,
   Своего бронзового гроба и мундира (франц.)
   (Строки из пьесы Э. Ростана "Орленок".)
   ** "Дважды любимая" (франц.) - роман.
   *** Посреди [оды] Виктора Гюго (франц.).
  
   - А нельзя ли будет пойти куда-нибудь в другое место?
   - Можно, конечно, вниз тогда, но там семь градусов и больше не бывает.
   Он, уже совсем сдавленным голосом:
   - У меня астма, и я совсем не переношу низких потолков, - знаете... задыхаюсь.
   Осторожно свожу по узкой мезонинной лестнице. В зале - совсем пустой и ледяной - вздыхает всей душой и телом и с ласковой улыбкой, нежнейше:
   - У меня как-то в глазах зарябило - от звезд.
   Кабинет отца с бюстом Зевеса на вышке шкафа.
   Сидим, он на диване, я на валике (я - выше), гадаем, то есть глядим: он мне в ладонь 8, я ему в темя, в самый темянной водоворот: волосоворот. Из гадания, не слукавя, помню только одно:
   - Когда вы любите человека, вам всегда хочется, чтобы он ушел, чтобы о нем помечтать. Ушел подальше, чтобы помечтать подольше. Кстати, я должен идти, до свиданья, спасибо вам.
   - Как? Уже?
   А вы знаете, сколько мы с вами пробеседовали? Пять часов, я пришел в два, а теперь семь. Я скоро опять приду
   Пустая передняя, скрип парадного, скрип мостков под шагами, калитка...
   Когда вы любите человека, вам всегда хочется, чтобы ОН ушел, чтобы о нем помечтать.
   - Барышня, а гость-то ваш - никак ушли?
   - Только что проводила.
   - Да неужто вам, барышня, не стыдно - с голой головой - при таком полном барине, да еще кудреватом таком! А в цилиндре пришли - ай жених?
   - Не жених, а писатель. А чепец снять - сам велел.
   - А-а-а... Ну, ежели писатель - им виднее. Очень они мне пондравились, как я вам чай подавала: полные, румяные, солидные и улыбчивые. И бородатые. А вы уж, барышня, не сердитесь, а вы им видать - ух! - пондравились: уж так на вас глядел: в са-амый рот вам! А может, барышня, еще пойдете за них замуж? Только поскорей бы косе отрость!
   Через день письмо, открываю: стихи.
   К Вам душа так радостно влекома!
   О, какая веет благодать
   От страниц Вечернего Альбома!
   (Почему альбом, а не тетрадь?)
   Отчего скрывает чепчик черный
   Чистый лоб, а на глазах очки?
   Я отметил только взгляд покорный
   И младенческий овал щеки.
   Я лежу сегодня - невралгия,
   Боль, как тихая виолончель...
   Ваших слов касания благие
   И стихи, крылатый взмах качель,
   Убаюкивают боль: скитальцы,
   Мы живем для трепета тоски...
   Чьи прохладно-ласковые пальцы
   В темноте мне трогают виски?
   Ваша книга - это весть оттуда,
   Утренняя благостная весть.
   Я давно уж не приемлю чуда,
   Но как сладко слышать: чудо - есть!
   Разрываясь от восторга (первые хорошие стихи за жизнь, посвящали много, но плохие) и только с большим трудом забирая в себя улыбку, - домашним, конечно, ни слова! - к концу дня иду к своей единственной приятельнице, старшей меня на двадцать лет 9 и которой я уже, естественно, рассказала первую встречу. Еще в передней молча протягиваю стихи.
   Читает:
   - "К вам душа так радостно влекома - О, какая веет благодать - От страниц Вечернего Альбома - Почему альбом, а не тетрадь?"
   Прерывая:
   - Почему - альбом? На это вы ему ответите, что в тетрадку вы пишете в гимназии, а в альбом - дома. У нас в Смольном у всех были альбомы для стихов.
   Почему скрывает чепчик черный
   Чистый лоб, а на глазах - очки?
   А, вот видите, он тоже заметил и, действительно, странно: такая молодая девушка, и вдруг - в чепце! (Впрочем, бритая было бы еще хуже!) И эти - ужасные очки! Я всегда вам говорила... - "Я отметил только взгляд покорный и младенческий овал щеки". - А вот это очень хорошо! Младенческий! То есть на редкость младенческий! "Я лежу сегодня - невралгия - Боль как тихая виолончель - Ваших слов касания благие - И стихи, крылатый взмах качель - Убаюкивают боль. Скитальцы, - Мы живем для трепета тоски..." - Да! Вот именно для трепета тоски! (И вдруг, от слога к слогу все более и более омрачневая и на последнем, как туча):
   Чьи прохладно-ласковые пальцы
   В темноте мне трогают виски?
   - Ну вот видите - пальцы... Фу, какая гадость! Я говорю вам: он просто пользуется, что вашего отца нет дома... Это всегда так начинается: пальцы... Мой друг, верните ему это письмо с подчеркнутыми строками и припишите: "Я из порядочного дома и вообще..." Он все-таки должен знать, что вы дочь вашего отца... Вот что значит расти без матери! А вы (заминка), может быть действительно, от избытка чувств, в полной невинности, погладили его... по... виску? Предупреждаю вас, что они этого совсем не понимают, совсем не так понимают.
   - Но - во-первых, я его не гладила, а во-вторых, - если бы даже - он поэт!
   - Тем хуже. В меня тоже был влюблен один поэт, так его пришлось - Юлию Сергеевичу - сбросить с лестницы.
   Так и ушла с этим неуютным видением будущего: массивного Максимилиана Александровича, летящего с нашей узкой мезонинной лестницы - к нам же в залу.
   Дальше - хуже. То есть через день: бандероль, вскрываю: Henri de Regnier, "Les rencontres de Monsieur de Breot" *.
   * Анри де Ренье. "Встречи господина де Брэо" (франц.).
  
   Восемнадцатый век. Приличный господин, но превращающийся, временами, в фавна. Праздник в его замке. Две дамы - маркизы, конечно, - гуляющие по многолюдному саду и ищущие уединения. Грот. Тут выясняется, что маркизы искали уединения вовсе не для души, а потому, что с утра не переставая пьют лимонад. Стало быть - уединяются. Подымают глаза: у входа в грот, заслоняя солнце и выход, огромный фавн, то есть тот самый Monsieur de Breot.
   В негодовании захлопываю книгу. Эту - дрянь, эту - мерзость - мне? С книгой в руках и с неизъяснимым чувством брезгливости к этим рукам за то, что такую дрянь держат, иду к своей приятельнице и ввожу ее непосредственно в грот. Вскакивает, верней, выскакивает, как ожженная.
   - Милый друг, это просто - порнография! (Пауза.) За это, собственно, следовало бы ссылать в Сибирь, а этого... поэта, во всяком случае, ни в коем случае, не пускайте через порог! (Пауза.) Нечего сказать - маркизы! Вы видите, как я была права! Милый друг, выбросьте эту ужасную книгу, а самого его, с этими (брезгливо) холодными висками... спустите с лестницы! Я вам говорю, как мать, и это же бы вам сказал ваш отец - если бы знал... Бедный Иван Владимирович!
   Тотчас же садитесь и пишите: "Милостивый государь" - нет, какой же он государь! - просто без обращения: Москва, число. - После происшедшего между нами - нет, не надо между нами, а то он еще будет хвастаться - тогда так: "Ставлю вас в известность, что после нанесенного мне оскорбления в виде присланного мне порнографического французского романа вы навсегда лишились права преступить порог моего дома. Подпись". Всё.
   - По-моему - слишком торжественно. Он будет смеяться. И я совсем не хочу, чтобы он больше ко мне никогда не пришел.
   - Ну, как знаете, но предупреждаю вас, что: те стихи, эта книга - а третье будет... словом, он поведет себя как тот Monsieur - как его? - в том... нечего сказать! - гроте.
   Мое письмо вышло проще, но не кротче. "Совершенно не понимаю, как вы, зная книги, которые я люблю, решились прислать мне такую мерзость, которую вам тут же, без благодарности, возвращаю".
   На следующий день - явление самого Макса, с большим пакетом под мышкой.
   - Вы очень на меня сердитесь?
   - Да, я очень на вас сердилась.
   - Я не знал, что вам не понравится, вернее, я не знал, что вам понравится, вернее, я так и знал, что вам не понравится - а теперь я знаю, что вам понравится.
   И книга за книгой - все пять томов Жозефа Бальзамо Дюма *, которого, прибавлю, люблю по нынешний день, а перечитывала всего только прошлой зимой - все пять томов, ни страницы не пропустив. На этот раз Макс знал, что мне понравится.
   * Имеется в виду роман А. Дюма-отца "Записки врача. Жозеф Бальзамо" - о знаменитом авантюристе XVIII века Джузеппе Бальзамо - "графе" Калиостро.
  
   (Выкладывая пятый том:
   - Марина Ивановна! Как хорошо, что вы не так пишете, как те, кого вы любите!
   - Максимилиан Александрович! Как хорошо, что вы не так себя ведете, как герои тех книг, которые вы любите!)
   Чтобы не оставлять ни тени на безупречном друге стольких женских душ и бескорыстном созерцателе, а когда и строителе стольких судеб, чтобы не оставлять ни пятнышка на том солнце, которым был и есть для меня Макс, установлю, что вопреки опасениям моей заботливой и опытной в поэтах приятельницы - здесь и тени не было "развращения малолетних". Дело несравненно проще и чище. Макс всегда был под ударом какого-нибудь писателя, с которым уже тогда, живым или мертвым, ни на миг не расставался и которого внушал - всем. В данный час его жизни этим живым или мертвым был Анри де Ренье, которого он мне с первой встречи и подарил - как самое дорогое, очередное самое дорогое. Не вышло. Почти что наоборот - вышло. Не только я ни романов Анри де Ренье, ни драм Клоделя, ни стихов Франси Жамма тогда не приняла, а пришлось ему, на двадцатилетие старшему, матёрому, бывалому, провалиться со мной в бессмертное младенчество од Виктора Гюго и в мое бренное собственное и бродить со мною рука об руку по пяти томам Бальзамо, шести Мизераблей * и еще шести Консуэлы и Графини Рудольштадт Жорж Занд **. Что он и делал - с неизбывным терпением и выносливостью, и с только, иногда, очень тяжелыми вздохами, как только собаки и очень тучные люди вздыхают: вздохом всего тела и всей души. Первое недоразумение оказалось последним, ибо первый же том Мемуаров Казановы 10, с первой же открывшейся страницы, был ему возвращен без всякой обиды, а просто:
   * "Les miserables" - роман Виктора Гюго "Отверженные".
   ** Речь о романах Жорж Санд "Консуэло" и "Графиня Рудольштадт".
  
   - Спасибо: гроты, вроде твоего маркиза, возьми, пожалуйста, - в чем меня очень поддержала мать Максимилиана Волошина, Елена Оттобальдовна.
   "В семнадцать лет - Мемуары Казановы, Макс, ты просто дурак!" - "Но, мама, эпоха та же, что в Жозефе Бальзамо и в Консуэле, которые ей так нравятся... Мне показалось..." - "Тебе казалось, а ей не показалось. Ни одной порядочной девушке в семнадцать лет не могут показаться Мемуары Казановы!" - "Но сам Казанова, мама, нравился каждой семнадцатилетней девушке!" - "Дурам, а Марина умная, итальянкам, а Марина - русская. А теперь, Макс, точка".
   Каждая встреча начинается с ощупи, люди идут вслепую, и нет, по мне, худших времен - любви, дружбы, брака - чем пресловутых первых времен. Не худших времен, а более трудных времен, более смутных времен.
   Очередной подарок Макса, кроме Консуэлы, Жозефа Бальзамо и Мизераблей - не забыть восхитительной женской книги "Трагический Зверинец" и прекрасного Акселя", - был подарок мне живой героини и живого поэта, героини собственной поэмы: поэтессы Черубины де Габриак. Знаю, что многие это имя знают, для тех же, кто не знает, в двух словах:
   Жила-была молодая девушка, скромная школьная учительница, Елизавета Ивановна Димитриева *, с маленьким физическим дефектом - поскольку помню - хромала. Из ее преподавательской жизни знаю один только случай, а именно вопрос школьникам попечителя округа:
   - Ну кто же, дети, ваш любимый русский царь? - и единогласный ответ школьников:
   - Гришка Отрепьев!
   В этой молодой школьной девушке, которая хромала, жил нескромный, нешкольный, жестокий дар, который не только не хромал, а, как Пегас, земли не знал. Жил внутри, один, сжирая и сжигая. Максимилиан Волошин этому дару дал землю, то есть поприще, этой безымянной - имя, этой обездоленной - судьбу. Как он это сделал? Прежде всего он понял, что школьная учительница такая-то и ее стихи - кони, плащи, шпаги - не совпадают и не совпадут никогда. Что боги, давшие ей ее сущность, дали ей, этой сущности, обратное - внешность: лица и жизни. Что здесь, перед лицом его - всегда трагический, здесь же катастрофический союз души и тела. Не союз, а разрыв. Разрыв, которого она не может не сознавать и от которого она не может не страдать, как непрерывно страдали: Джордж Эллиот, Шарлотта Бронтё, Жюли де Леспинасс, Мери Вебб ** и другие, и другие, и другие некрасивые любимицы богов. Некрасивость лица и жизни, которая не может не мешать ей в даре: в свободном самораскрытии души. Очная ставка двух зеркал: тетради, где ее душа, и зеркала, где ее лицо и лицо ее быта. Тетради, где она похожа, и зеркала, где она не похожа. Жестокий самосуд ума, сводящийся к двум раскрытым глазам. Я такую себя не могу любить, я с такой собой - не могу жить. Эта - не я.
   * Точнее - Дмитриева.
   ** Джордж Элиот (настоящее имя Мэри Анн Эванс, 1819-1880), Шарлотта Бронтё (1816-1855) и Мэри Уэбб (1881-1927) - английские писательницы. Жюли де Леспинас (1732-1776) - автор писем графу де Гиберу, опубликованных в 1809 году.
  
   Это о Елизавете Ивановне Димитриевой между двух зеркал: настольным и настенным, Елизавета Ивановна Димитриева насмерть обиженная бы - даже на острове, без единого человека, Елизавета Ивановна Димитриева наедине сама с собой.
   Но есть еще Елизавета Ивановна Димитриева - с людьми. Максимилиан Волошин знал людей, то есть знал всю их беспощадность, ту - людскую - и, особенно, мужскую - ничем не оправданную требовательность 12, ту жесточайшую неправедность, не ищущую в красавице души, но с умницы непременно требующую красоты, - умные и глупые, старые и молодые, красивые и уроды, но ничего не требующие от женщины, кроме красоты. Красоты же - непреложно. Любят красивых, некрасивых - не любят. Таков закон в последней самоедской юрте, за которой непосредственно полюс, и в эстетской приемной петербургского "Аполлона". Руку на сердце положа, - может школьная, скромная, хромая, может Е. И. Д. оплатить по счету свои стихи? Может Е. И. Д. надеяться на любовь, которую не может не вызвать ее душа и дар? Стали бы, любя ее ту, любить такую? На это отвечу: да. Женщины и большие, совсем большие поэты, да и то - большие поэты! - вспомним Пушкина, любившего неодушевленный предмет - Гончарову. Стало быть, только женщины. Но думает ли молодая девушка о женской дружбе, когда думает о любви, и думает ли молодая девушка о чем-либо другом кроме любви? Такая девушка, с такими стихами...
   Следовательно, надежды на любовь к ней в этом ее теле - нет, больше скажу: это ее физическое явление равняется безнадежности на любовь. Напечатай Е. И. Д. завтра же свои стихи, то есть влюбись в них, то есть в нее, весь "Аполлон" - и приди она завтра в редакцию "Аполлона" самолично - такая, как есть, прихрамывая, в шапочке, с муфточкой - весь "Аполлон" почувствует себя обкраденным, и, мало разлюбит, ее возненавидит весь "Аполлон". От оскорбленного: "А я-то ждал, что..." - до снисходительного: "Как жаль, что..." Ни этого "ждал", ни "жаль" Е. И. Д. не должна прослышать.
   Как же быть? Во-первых и в главных: дать ей самой перед собой быть, и быть целиком. Освободить ее от этого среднего тела - физического и бытового, - дать другое тело: ее. Дать ей быть ею! Той самой, что в стихах, душе дать другую плоть, дать ей тело этой души. Какое же у этой души должно быть тело? Кто, какая женщина должна, по существу, писать эти стихи, по существу, эти стихи писала?
   Нерусская, явно. Красавица, явно. Католичка, явно. Богатая, о, несметно богатая, явно (Байрон в женском обличии, но даже без хромоты), то есть внешне счастливая, явно, чтобы в полной бескорыстности и чистоте быть несчастной по-своему. Роскошь чисто внутренней, чисто поэтовой несчастности - красоте, богатству, дару вопреки. Торжество самой субстанции поэта: вопреки всему, через все, ни из-за чего - несчастности. И главное забыла: свободная - явно: от страха своего отражения в зеркале приемной "Аполлона" и в глазах его редакторов.
   Как же ее будут звать? Черубина рождалась в Коктебеле, где тогда гостила Е. И. Д. Однажды, год спустя, держу у Макса на башне какой-то окаменелый корень, принесенный приливом, оставленный отливом.
   "А это, что у тебя сейчас в руках, это - Габриак. Его на песке, прямо из волны, взяла Черубина. И мы сразу поняли, что это - Габриак". - "А Габриак - что?" - "Да тот самый корень, что ты держишь. По нему и стала зваться Черубина". - "А Черубина откуда?" - "Керубина, то есть женское от Херувим, только мы К заменили Ч, чтобы не совсем от Херувима". Я, впадая: "Понимаю. От черного Херувима".
   Итак, Черубина де Габриак. Француженка с итальянским именем, либо итальянка с французской фамилией. Единственная дочь, живет в строгой католической семье, где девушки одни не ходят и стихов не пишут, а если пишут - то уж, конечно, не печатают. Гонорара никакого не нужно. В "Аполлон" никогда не придет. Пусть и не пытаются выследить - не выследят никогда, если же выследят - беда и ей, и им. Единственная достоверность: по воскресеньям бывает в костеле, но невидима, ибо поет в хоре. Всё.
   Как же все это - "Аполлону", то есть людям, то есть всему внешнему миру внушить? Как вообще вещи внушают: в нее поверив. Как в себя такую поверить? Заставить других поверить. Круг. И в таком круге, благом на этот раз, постепенное превращение Е. И. Д. в Черубину де Габриак. Написала, - поверила уже буквам нового почерка - виду букв и смыслу слов поверил адресат, - ответу адресата, то есть вере адресата - многоликого адресата, единству веры многих - поверила Е. И. Д. и в какую-то секунду - полное превращение Елизаветы Ивановны Димитриевой в Черубину де Габриак.
   Начнемте, Елизавета Ивановна?
   - Начнемте, Максимилиан Александрович!
   В редакцию "Аполлона" пришло письмо. Острый отвесный почерк. Стихи. Женские. В листке заложен не цветок, пахучий листок, в бумажном листке - древесный листок. Адрес "До востребования Ч. де Г.".
   В редакцию "Аполлона" через несколько дней пришло другое письмо - опять со стихами, и так продолжали приходить, переложенные то листком маслины, то тамариска, а редакторы и сотрудники "Аполлона" как начали, так и продолжали ходить как безумные, влюбленные в дар, в почерк, в имя - неизвестной, скрывшей лицо.
   Где-то в Петербурге, через ров рода, богатства, католичества, девичества, гения, в неприступном, как крепость, но достоверном - стоит же где-то! - особняке живет девушка. Эта девушка присылает стихи, ей отвечают цветами, эта девушка по воскресеньям поет в костеле - ее слушают. Увидеть ее нельзя, но не увидеть ее - умереть.
   И вот началась эпоха Черубины де Габриак.
   Влюбился весь "Аполлон" - имен не надо, ибо носители иных уже под землей - будем брать "Аполлон" как единство, каковым он и был - перестал спать весь "Аполлон", стал жить от письма к письму весь "Аполлон", захотел увидеть весь "Аполлон". Их было много, она - одна. Они хотели видеть, она - скрыться. И вот - увидели, то есть выследили, то есть изобличили. Как лунатика - окликнули и окликом сбросили с башни ее собственного Черубининого замка - на мостовую прежнего быта, о которую разбилась вдребезги.
   - Елизавета Ивановна Димитриева - Вы?
   -Я.
   Одно имя назову - Сергея Маковского, поведшего себя, по словам М. Волошина, безупречным рыцарем, то есть не только не удивившегося ей, такой, а сумевшего убедить ее, что все давно знал, а если не показывал, то только затем, чтобы дать ей, Е. И. Д., самораскрыть себя в Черубине до конца. За этот кровный жест - Сергею Маковскому спасибо.
   Это был конец Черубины. Больше она не писала Может быть, писала, но больше ее никто не читал, больше ее голоса никто не слыхал. Но знаю, что ее дружбе с М. В. конца не было. Из стихов ее помню только уцелевшие за двадцатилетие жизни и памяти строки:
   В небе вьется красный плащ, -
   Я лица не увидала!
   И еще:
   Даже Ронсара сонеты
   Не разомкнули мне грусть.
   Все, что сказали поэты,
   Знаю давно наизусть!
   И - в ответ на какой-то букет:
   И лик бесстыдных орхидей
   Я ненавижу в светских лицах!
   Образ ахматовский, удар - мой, стихи, написанные и до Ахматовой, и до меня, - до того правильно мое утверждение, что все стихи, бывшие, сущие и будущие, написаны одной женщиной - безымянной.
   И последнее, что помню:
   О, суждено ль, чтоб я узнала
   Любовь и смерть в тринадцать лет! -
   и магически и естественно перекликающееся с моим:
   Ты дал мне детство лучше сказки
   И дай мне смерть - в семнадцать лет! 13
   С той разницей, что у нее суждено (смерть), а у меня - дай. Так же странно и естественно было, что Черубина, которой я, под непосредственным ударом ее судьбы и стихов, сразу послала свои, из всех них, в своем ответном письме, отметила именно эти, именно эти две строки. Помню узкий лиловый конверт с острым почерком и сильным запахом духов, Черубинины конверт и почерк, меня в моей рожденной простоте скорее оттолкнувшие, чем привлекшие. Ибо я-то, и трижды: как женщина, как поэт и как неэстет любила не гордую иностранку в хорах и на хорах жизни, а именно школьную учительницу Димитриеву - с душой Черубины. Но дело-то ведь для Черубины было - не в моей любви.
   Черубина де Габриак умерла два года назад 14 в Туркестане. Не знаю, знал ли о ее смерти Макс.
   Почему я так долго на этом случае остановилась? Во-первых, потому, что Черубина в жизни Макса была не случаем, а событием, то есть он сам на ней долго, навсегда остановился. Во-вторых, чтобы дать Макса в его истой сфере - женских и поэтовых душ и судеб. Макс в жизни женщин и поэтов был providentiel *, когда же это, как в случае Черубины, Аделаиды Герцык и моем, сливалось, когда женщина оказывалась поэтом, или, что вернее, поэт - женщиной, его дружбе, бережности, терпению, вниманию, поклонению и сотворчеству не было конца. Это был прежде всего человек со-бытийный. Как вся его душа - прежде всего - сосуществование, которое иные не глубоко глядящие называли мозаикой, а любители ученых терминов - эклектизмом.
   * Ниспосланным провидением, провидцем (франц.).
  
   То единство, в котором было всё, и то всё, которое было единством.
   Еще два слова о Черубине, последних. Часто слышала, когда называла ее имя:
   "Да ведь, собственно, это не она писала, а Волошин, то есть он все выправлял". Другие же: "Неужели вы верите в эту мистификацию? Это просто Волошин писал - под женским и, нужно сказать, очень неудачным псевдонимом". И сколько я ни оспаривала, ни вскипала, ни скрежетала - "Нет, нет, никакой такой поэтессы Черубины не было. Был Максимилиан Волошин - под псевдонимом".
   Нет обратнее стихов, чем Волошина и Черубины. Ибо он, такой женственный в жизни, в поэзии своей - целиком мужественен, то есть голова и пять чувств, из которых больше всего - зрение. Поэт - живописец и ваятель, поэт - миросозерцатель, никогда не лирик как строй души. И он так же не мог писать стихов Черубины, как Черубина - его. Но факт, что люди были знакомы, что один из них писал и печатался давно, второй никогда, что один - мужчина, другой - женщина, даже факт одной и той же полыни в стихах - неизбежно заставляли людей утверждать невозможность куда большую, чем сосуществование поэта и поэта, равенство известного с безвестным, несущественность в деле поэтической силы - мужского и женского, естественность одной и той же полыни в стихах при одном и том же полынном местопребывании - Коктебеле, право всякого на одну полынь, лишь бы полынь выходила разная, и, наконец, самостоятельный Божий дар, ни в каких поправках, кроме собственного опыта, не нуждающийся. "Я бы очень хотел так писать, как Черубина, но я так не умею", - вот точные слова М. В. о своем предполагаемом авторстве.
   Макс больше сделал, чем написал Черубинины стихи, он создал живую Черубину, миф самой Черубины. Не мистификации, а мифотворчество, и не псевдоним, а великий аноним народа, мифы творящего. Макс, Черубину создав, остался в тени, - из которой его ныне, за руку, вывожу на белый свет своей любви и благодарности - за Черубину, себя, всех тех, чьих имен не знаю, - благодарности.
   А вот листочки, которыми Черубина перекладывала стихи, - маслина, тамариск, полынь - действительно волошинские, ибо были сорваны в Коктебеле.
   Эта страсть М. В. к мифотворчеству была, сказалась и на мне.
   - Марина! Ты сама себе вредишь избытком. В тебе материал десяти поэтов и сплошь - замечательных' А ты не хочешь (вкрадчиво) все свои стихи о России, например, напечатать от лица какого-нибудь его, ну хоть Петухова? Ты увидишь (разгораясь), как их через десять дней вся Москва и весь Петербург будут знать наизусть. Брюсов напишет статью. Яблоновский напишет статью. А я напишу предисловие. И ты никогда (подымает палец, глаза страшные), ни-ког-да не скажешь, что это ты, Марина (умоляюще), ты не понимаешь, как это будет чудесно! Тебя - Брюсов, например, - будет колоть стихами Петухова: "Вот, если бы г-жа Цветаева, вместо того чтобы воспевать собственные зеленые глаза, обратилась к родимым зеленым полям, как г. Петухов, которому тоже семнадцать лет..." Петухов станет твоей bкte noire *, Марина, тебя им замучат, Марина, и ты никогда - понимаешь? никогда! - уже не сможешь написать ничего о России под своим именем, о России будет писать только Петухов, - Марина! ты под конец возненавидишь Петухова! А потом (совсем уж захлебнувшись) нет! зачем потом, сейчас же, одновременно с Петуховым мы создадим еще поэта, - поэтессу или поэта? - и поэтессу и поэта, это будут близнецы, поэтические близнецы, Крюковы, скажем, брат и сестра. Мы создадим то, чего еще не было, то есть гениальных близнецов. Они будут писать твои романтические стихи.
   * Наваждением (франц.).
  
   - Макс! - а мне что останется?
   - Тебе? Все, Марина. Все, чем ты еще будешь!
   Как умолял! Как обольщал! Как соблазнительно расписывал анонимат такой славы, славу такого анонимата!
   - Ты будешь, как тот король, Марина, во владениях которого никогда не заходило солнце. Кроме тебя, в русской поэзии никого не останется. Ты своими Петуховыми и близнецами выживешь всех, Марина, и Ахматову, и Гумилева, и Кузмина...
   - И тебя, Макс!
   - И меня, конечно. От нас ничего не останется. Ты будешь - все, ты будешь - всё. И (глаза белые, шепот) тебя самой не останется. Ты будешь - те.
   Но Максино мифотворчество роковым образом преткнулось о скалу моей немецкой протестантской честности, губительной гордыни всё, что пишу, - подписывать. А хороший был бы Петухов поэт! А тех поэтических близнецов по сей день оплакиваю.
  
   * * *
   Сосуществование поэта с поэтом - равенство известного с безвестным. Я сама тому живой пример, ибо никто никогда с такой благоговейной бережностью не относился к моим так называемым зрелым стихам, как тридцатишестилетний М. В. к моим шестнадцатилетним. Так люди считаются только с патентованным, для них - из-за большинства голосов славы - несомненным. Ни в чем и никогда М. В. не дал мне почувствовать преимуществ своего опыта, не говоря уже об имени. Он меня любил и за мои промахи. Как всякого, кто чем-то был. Ничего от мэтра (а времена были сильно мэтровые!), все от спутника. Могу сказать, что он стихи любил совершенно так, как я, то есть как если бы сам их никогда не писал, всей силой безнадежной любви к недоступной силе. И, одновременно, всякий хороший стих слушал, как свой. Всякая хорошая строка была ему личным даром, как любящему природу - солнечный луч. ("Было, было, было", - а как это бывшее несравненно больше есть, чем сущее! Как есть навсегда есть! Как бывшего - нет!) Помню одну, только одну его поправку, попытку поправки - за весь толстый "Вечерний альбом" в самом начале знакомства:
   И мы со вздохом, в темных лапах,
   Сожжем, тоскуя, корабли... 15
   - А вы не думаете, Марина (пауза, выжидательные глаза)... Ивановна, что это немножко трудно - и сложно - сжигать корабли - в темных лапах? что для этого - в лапах - как будто мало места? Причем, несомненно, в медвежьих, то есть очень сильных лапах, которые сильно жмут. Ведь корабли как будто принято сжигать на море, а здесь - медвежьи лапы - явно - лес, дремучий. Трудно же предположить, что медведь расположился с вами на берегу моря, на котором - тут же - горят ваши корабли.
   Так это у меня и осталось в памяти: коктебельский пустынный берег, на нем медведь, то есть Макс, со мной, а тут же у берега, чтобы удобнее, целая флотилия кораблей, которые горят.
   Еще одно, тоже полушуточное, но здесь скобка о шутке. Я о Максе рассказываю совершенно так же, как Макс о тех, кого любил, и я о Максе - нынче, совершенно так же, как о Максе - вчера, то есть с живой любовью, улыбки не только не боящейся, но часто ее ищущей - как отвода и разряда.
   Итак, из всех изустных стихов одного его посещения мне больше всего, до тоски, понравилось такое двустишие:
   Вместе в один водоем поглядим ли мы осенью темной,
   Сблизятся две головы - три отразятся в воде 16.
   - Максимилиан Александрович, а почему не четыре, ведь каждый вспоминает своего!
   - Четыре головы - это было бы две пары, две пары голов скота, и никаких стихов бы не было, - вежливо, но сдержанно ответил Макс.
   Сраженная доводом, а еще больше видением четырех рогастых голов в глубине версальского водоема, от поправки отказываюсь. В следующий приход, протягивая ему его же в первый приход подаренную книгу:
   - Впишите мне в нее те, ну самые чудные, мои любимые: "Вместе в один водоем забредем ли мы осенью темной..."
   Он негодующе:
   То есть как - забредем? (убежденно) - заглянем! (спохватываясь) - заглядим! - то есть поглядим, конечно, вы меня совсем сбили! (Пауза. Задумчиво.) А вы знаете, это тоже хорошо: забредем, так, кажется, еще лучше...
   Я:
   - Да, как две коровы, которые забрели и пьют (с озарением) - Максимилиан Александрович! да ведь это же те самые и есть! Две пары голов рогатого скота!
   Помню еще, из сразу полюбленных стихов Макса:
   Теперь я мертв, я стал листами книги,
   И можешь ты меня перелистать... 17
   Послушно и внимательно перелистываю и - какая-то пометка, вглядываюсь:
  
   (ДЕМОН)
   Я, как ты, тяжелый, темный,
   И безрылый, как и ты... 18
   Над безрылым, чернилом, увесистое К., то есть бескрылый.
   Макс этой своей опечаткой всегда хвастался.
   Максина книга стихов. Вижу ее, тут же отданную в ярко-красный переплет, в один том - в один дом - со стихами Аделаиды Герцык.
   Не царевич я, похожий
   На него - я был иной.
   Ты ведь знаешь, я - прохожий,
   Близкий всем, всему чужой.
   Мы друг друга не забудем
   И, целуя дольний прах,
   Понесу я сказку людям
   О царевне Таиах 19.
   Эти стихи я слушала двойною болью: оставленной и уходящего, нет, еще третьей болью: оставшейся в стороне: не мне! А эту царевну Таиах воочию вскоре увидела в мастерской Макса в Коктебеле: огромное каменное египетское улыбающееся женское лицо, в память которого и была названа та, мне неизвестная, любимая и оставленная земная женщина.
   Но тут уместен один рассказ матери Макса:
   - Макс тогда только что женился и вот, приезжает в Коктебель с Маргаритой, а у нас жила одна дама с маленькой девочкой. Сидим все, обедаем. Девочка смотрит, смотрит на молодых, то на Макса, то на Маргариту, то опять на Маргариту, то опять на Макса, и громким шепотом - матери: "Мама! Почему эта царевна вышла замуж за этого дворника?" А Маргарита, действительно, походила на царевну, во Флоренции ее на улице просто звали: Ангел!
   - И никто не обиделся?
   - Никто, Маргарита смеялась, а Макс сиял.
   От себя прибавлю, что дворник в глазах трехлетней девочки существо мифическое и на устах трехлетней девочки слово мистическое. Дворник рубит дрова огромным колуном, на который страшно и смотреть. Дворник на спине приносит целый лес, дворник топит печи, то есть играет с огнем огромной железиной, которая называется кочерга. А кочерга - это Яга. Дворник стоит по шею в снегу и не замерзает, лопаты у дворника вдесятеро больше девочкиной, а сапог выше самой девочки. Дворник и в воде не тонет, и в огне не горит. Дворник может сделать то, на чем кататься, и то, с чего кататься, салазки и гору. Дворник в конце концов единственное видение мужественности в глазах девочки того времени. Папа ничего не может, а дворник - всё. Значит, дворник - великан. А может быть, если рассердится - и людоед. Так, один трехлетний мальчик, пришедший к нам в гости и упорно не желающий играть в нижних комнатах: "Убери того белого людоеда!" - "Но какого?" - "С бородой! На меня со шкафа смотрит! Глаза белые! Убери того страшного дворника!"
   Страшный дворник - Зевес.
   Я сказала, что стихи Макса я переплела со стихами А. Герцык. Сказать о ней - мой отдельный живой долг, ибо она в моей жизни такое же событие, как Макс, а я в ее жизни событие, может быть, большее, чем в жизни Макса. Пока же:
   Одно из жизненных призваний Макса было сводить людей, творить встречи и судьбы. Бескорыстно, ибо случалось, что двое, им сведенные, скоро и надолго забывали его. К его собственному определению себя как коробейника идей могу прибавить и коробейника друзей. Убедившись сейчас, за жизнь, как люди на друзей скупы (почти как на деньги: убудет! мне меньше останется!), насколько всё и всех хотят для себя, ничего для другого, насколько страх потерять в людях сильнее радости дать, не могу не настаивать на этом рожденном Максином свойстве: щедрости на самое дорогое, прямо обратной ревности. Люди, как Плюшкин ржавый гвоздь, и самого завалящего знакомого от глаз берегут - а вдруг в хозяйстве пригодится? Да, ревности в нем не было никакой -никогда, кроме рвения к богатству ближнего - бывшего всегда. Он так же давал, как другие берут. С жадностью. Давал, как отдавал. Он и свой коктебельский дом, таким тр

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
Просмотров: 364 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа